book!Aemond x show!Aegon [R, dead-dove]

      Эйгон ранен и мало соображает, но подмечает где-то в глубине сознания, что повязка брата надета как-то неправильно, да и взгляд совершенно не тот, к которому он привык. Это не холодные глаза, изучающие его, анализирующие каждый его вздох, а... А что-то другое. Что-то более тёплое и родное? Что-то более тёмное и пугающее? Что-то, к чему хочется притянуться, и одновременно с этим от чего хочется спрятаться.       Эймонд залезает на кровать со свободного края, усевшись рядом и слишком близко, что можно ощутить тепло, которое от него исходит. Он нежно касается здоровой руки Эйгона, тихим и ласковым шёпотом сообщая, что разберётся со всеми проблемами, которые свалились на «его короля и их королевство», что он «уберёт всех спрятавшихся крыс, которые желают навредить их династии».       Эйгон хочет что-то сказать, ответить, пока в голове каша и сотни вопросов, пока его окружает недоверие и непонимание. Но чаще всего в голове появляется вопрос «за что?», который крутится и крутится, не давая нормально дышать. Эймонд ухмыляется уголком губ, словно читает все его мысли лишь по одному взгляду, и мягко целует пальцы Эйгона, не отрывая от него взгляд единственного целого левого глаза. В эту секунду Эйгон понимает, что именно не так с Эймондом перед ним. Это не его брат.       Эймонд как-то зловеще сверкает фиолетовым глазом прежде, чем опустить здоровую руку Эйгона и приподнять ладонь с повреждёнными костяшками. Эйгон не знает, что от него ожидать, потому лишь прерывисто дышит, всё ещё не в силах ничего вымолвить. В голове снова и снова крутится осознание, что человека перед собой он знает ещё меньше, чем собственного брата, а потому заранее не верит ни единому его слову. Как бы тот убедительно не звучал вначале, сейчас любое его слово он будет воспринимать ложью... В том числе и собственного сознания.       Эйгон чувствует, как задыхается в ту самую секунду, когда Эймонд проводит языком по его израненным костяшкам. Легко, ненавязчиво, но это заставляет морщиться и мелко дрожать от неприятных ощущений. Горячий язык скользит прямо по ранкам, и Эйгон издаёт болезненный стон, чувствуя, как тошнота и слёзы подкатывают к единственно-открытому глазу.       — Мне нравится, что у тебя закрыт левый глаз, Эйгон, — он произносит его имя так, что это вызывает неприятные мурашки и липкий страх. Словно хищник, который прежде, чем съесть свою добычу, решает вдоволь с ней наиграться. — Пока наше уродство будет смотреть друг на друга, я смогу смотреть в твой глаз, как и ты — в мой.       Эймонд не говорит, он шепчет, почти невесомо касаясь губами одной из костяшек. Это могло бы даже быть приятным, но сразу же следом раны не касается язык, на этот раз намеренно надавливая на больное место, отчего Эйгон собирается с силами и вырывает собственную руку. Его пальцы мелко дрожат, ровно как и он сам.       Он пытается что-нибудь ответить, пока горло нещадно болит и сопротивляется выдавать хоть какие-нибудь звуки, кроме хрипов. Для ответа нужно восстановиться больше, чем есть сейчас, и это удручает его ещё больше. Эйгону кажется, что он всё ещё спит, и это не самый приятный сон в его жизни.       Эймонд перед ним расплывается в ухмылке, а после нарочито медленно снимает со своего правого глаза повязку. Ему приятно, что Эйгон не удивлён видеть сапфир, и одновременно с этим ему хотелось бы, чтобы брат был в большем восхищении от этой задумки. Но, возможно, его дурацкая версия сделала то же самое, тогда удивлять брата было нечем... Кроме своих действий.       — Ты когда-нибудь делал это с ним? — он ничего более не уточняет, лишь упирается руками по обе стороны от головы Эйгона, вглядываясь, впиваясь жадным взглядом в лицо напротив. Эймонд желает запечатлеть образ беспомощного брата напротив себя, в чьём единственному глазу можно даже рассмотреть мысленную борьбу с самим собой. Эймонду определённо нравится за этим наблюдать.       — Что именно? — Эйгон хрипит, и он даже не уверен, что закончил предложение правильно, потому что не узнаёт собственный голос. Но он понимает, что отмалчиваться долго у него не получится. И не захочется.       Эймонд, кажется, тихо посмеивается, а после, так и не ответив, наклоняется ближе к лицу напротив. Они смотрят друг на друга долгие секунды — ровно так, как и хотел «брат», а именно глаз в глаз, — пока Эймонд, чуть сместившись, не касается губами раненного глаза Эйгона, и это почти заставляет его схватиться за талию «брата», чтобы постараться отстранить его. Сил не хватает, а потому Эймонд без всяких проблем одаривает обожжённую часть лица невесомыми поцелуями, пока, неожиданно, не проводит языком прямо под глазом. Эйгон ощущает это слишком явно. Кожа не просто обожжена, она крайне чувствительна, и ему кажется, что он может почувствовать всю шероховатость языка, который дарил ему эту «ласку», если её можно считать таковой.       Эймонд не вылизывает его, но ему явно доставляет удовольствие касаться языком повреждённой части лица Эйгона. Ему, кажется, немного плевать, насколько это может быть неприятно для брата, но когда сознание Эйгона перестаёт биться в ежесекундной агонии, когда он с трудом, но может почувствовать что-то ещё, кроме языка и влажности на лице, приходит и осознание, что с каждым прерывистым и тяжёлым вздохом Эйгона — Эймонд замирает, дожидаясь, пока дыхание немного не успокоится. И только тогда продолжает.       Это нельзя назвать «заботой» и «лаской» в обычном понимании, но, кажется, это именно то, что пытается сделать для него «брат» — подарить облегчение... через новую порцию боли.       — Это, — голос Эймонда хриплый и низкий, словно он не просто наслаждается тем, что делает, а возбуждается из-за этого. Подобная мысль заставила бы Эйгона вздрогнуть, если бы фиолетовый глаз перед его взором не возник так резко, словно Эймонд пожелал не упустить хоть что-нибудь, что мелькнёт сейчас в глазах Эйгона. Словно он пытается прочесть все его мысли, словно хочет забраться под его кожу и понять, что чувствует его король прямо сейчас. — Ты когда-нибудь одаривал такой любовью ег... мой глаз и шрам?       Эймонд говорит с такой серьёзностью, что в горле пересыхает, и Эйгон, только привыкший к мягкой ласке, больше похожей на кошачью, пытается сообразить, какой ответ от него хотят услышать. Да? Нет? Думал об этом? Что из этого может удовлетворить неизвестного брата напротив него? А что может разозлить?       — Нет, — тихий ответ, словно он уже приготовился ко всем ужасным последствиям, которые могут свалиться на него. — Я... я думал об этом...       И он ничего не может более сказать. Эйгон чувствует, как его горло сжимается в невозможности даже вобрать воздух, не то что говорить, когда язык Эймонда неожиданно оказывается в его рту. Он и зазывает на поцелуй, и одновременно с этим просто властвует в чужом рту, словно даже не нуждаясь в том, чтобы хозяин принимал в этом участие.       Эйгон не знает, радость это или «наказание», но на секунду отпускает собственные мысли и позволяет себе расслабиться. Позволяет себе ответить на поцелуй, мысли о котором занимали его голову когда-то давно, когда он не был так уродлив. Поцелуй с братом, который первым это начал. Поцелуй, который не заканчивается, тут же начавшись, потому что Эймонд упивается им. Потому что Эймонд целует его с такой жаждой, словно уже давно хочет пить, а рот Эйгона — кувшин с лучшим вином, так вовремя попавшийся ему на пути.       — Тогда сделай это прямо сейчас, — губы напротив расплываются в улыбке, потому что Эйгон неосознанно снова пытается потянуться за поцелуем, пока до него не доходит смысл слов. И искрящийся, довольный взгляд «брата», который добился желаемого. — Коснись своим языком моего шрама и нового глаза. Тебе понравится.       Шёпот Эймонда — это всё равно, что шёпот искусителя. Эйгон не думает, что должен соглашаться, но он так ошеломлён недавним поцелуем, что бездумно выдыхает согласие. Под счастливое урчание довольного Эймонда и нехороший, тёмный блеск его здорового левого глаза.       Эймонд чуть опускается на постель для удобства, и здоровой частью Эйгон ощущает, как «брат» практически ложится на него... И как его рука скользит под простынь, мягко касаясь обгоревшего тела, прежде чем опуститься ниже, к обожжённой плоти. Это кажется не таким безумным — Эйгон всё ещё убеждён, что это кошмарный сон, — как когда он поддаётся словам Эймонда и чуть высовывает язык, чтобы коснуться сапфира в глазнице.       Он не знает, насколько сильно или слабо давит языком, потому что всё его тело горит от боли — и какого-то ещё мелкого чувства, которое не может обогнать неприятные и тошнотворные ощущения. Но Эймонд тяжело выдыхает и сам подаётся ближе, заставив Эйгона чуть съехать языком к переходу между сапфиром и кожей. Это вызывает головокружительное чувство у обоих, но если Эйгону хочется захныкать, то Эймонд чувствует лишь новый прилив возбуждения, полностью поглощённый той осторожностью, с которой действует его брат. Так мягко и боязно, словно переживает о том, как бы не причинить ему боль. Это, а также горячий язык Эйгона на сапфире, рядом с опасным участком кожи, заставляют Эймонда желать большего, но он сдерживает себя. Нельзя торопиться сейчас, иначе он может спугнуть и так напуганного брата.       Эймонд подносит руку к своему рту, чтобы сплюнуть на ладонь и опустить её вниз, снова к обгоревшему достоинству своего короля. Он не желает причинить ему лишний дискомфорт, потому что не хочет нарушить собственное удовольствие, а потому действует так мягко, насколько хватает его сдержанности. Пока Эйгон заменил язык на губы, несколько расцеловывая шрам и корку кожи у сапфира, Эймонд обхватывает его член и разносит по неровной коже слюну, пока она не успела застыть. Он не оглаживает его с силой только для того, чтобы у Эйгона, наконец, встало. Если он желает, чтобы это повторилось снова, ему необходимо дать брату так много приятных ощущений, сколько возможно, и он делает это, медленно и неторопливо надрачивая ему.       Эйгон вновь хрипит от боли, и Эймонд касается щекой щеки брата, мягко потираясь и ластясь к нему, прежде чем снова перейти губами к ожогам. Теперь Эйгон не может сказать точно, какие чувства преобладают в нём больше: боль и отвращение, или возбуждение и удовольствие. Ему кажется, что это похоже на безумие, когда он начинает подаваться на прикосновения Эймонда. Когда Эйгон начинает ощущать приятные мурашки от его языка, касающегося больных и пульсирующих мест на лице.       Он чувствует бедром возбуждение «брата» и понимает, что точно сходит с ума, когда Эймонд заставляет его здоровую руку хотя бы сжать возбуждённую плоть через ткань штанов. Эйгон понимает, что это безумие, когда кончает в руку «брата», ощущая не только удовлетворение, но и новый прилив боли по всему телу, в том числе и внизу.       Эйгон осознаёт, что это сумасшествие, когда встречается со взглядом Эймонда, в глазу которого видит что-то, больше похожее на одержимость, чем на что-то здоровое. Это ненормально, но почему-то Эйгон ощущает, помимо боли, облегчение, что человек перед ним реален. И это же пугает его больше всего.