show!Aemond x show!Aegon [PG-13]

      Эйгон слишком часто просыпается, упорно вырывается из короткого сна, который не желает его отпускать. Тело, кажется, не может пошевелиться, и он никак не может заставить своё сознание перестать пропадать в кошмаре, где снова и снова видит лицо Эймонда, который смотрит на него равнодушным, остекленевшим взглядом, будто Эйгон для него уже давно не существует, считается мёртвым и забытым. А после Эймонд медленно наклоняется, и тогда в его руке сверкает что-то острое, пока оно не оказывается в животе Эйгона. Кинжал их отца. Боль, которую он ощущает из-за этого, приходит с ним и в реальность каждый раз, как он открывает глаза, чтобы тут же закрыть их снова, чтобы сон продолжался. Чтобы он видел улыбку на лице Эймонда и слышал его тихие слова, что никто не должен узнать об этом, что даже Эйгону следует забыть и об этом, и о том, что было при Грачином Приюте.       Тело разрывается от боли, когда кошмар его оставляет, а на лбу выступает испарина, словно Эйгон очень долго и упорно ходил по коридорам, чтобы ноги начали работать нормально. Тяжесть, ощущаемая на сердце, вызывает неприятные ощущения где-то внутри, под кожей, которую хочется разодрать. В горле першит, а раненная во сне область живота ощущается по-настоящему пронзённой, истекающей кровью.       Эйгон берёт трость и встаёт с кровати, чтобы отвлечься на другую боль, на другие мысли. Чтобы полностью сосредоточиться на чём-нибудь другом, не напоминающим сон, из которого он еле выбрался. Он не проходит и пяти шагов от кровати, как замирает на месте, когда двери открываются, а на пороге оказывается Эймонд.       С секунду ему кажется, что всё не так плохо, что его «брат» просто решил проведать его после того, как резко пришлось заканчивать разговор с двойником Эйгона, но… Сознание замечает, что повязка не на правом, а на левом глазу. Это его Эймонд. Смотрящий на него со смесью удивления и, кажется, злости, что быстро меняется на что-то менее понятное Эйгону, но более тревожное.       Оба стоят в оцепенении, разглядывая друг друга, пока сердца бьются взволнованно, быстро и почти в унисон. Никто не знает, что другой может сказать или сделать. Эйгон успевает пожалеть о том, что это не тот «Эймонд», которого он узнал за эти дни. Да, его родной брат стоит сейчас в комнате, наконец пришёл к нему, но Эйгон недавно только видел сон, в котором такая встреча не закончилась ничем хорошим.       Эймонд же смотрит на него внимательным взглядом, теперь ещё более непроницаемым, чем вначале. Он не желает пугать брата, но не уверен, с чего начать, потому что не думал о разговорах, а лишь торопился, желая поскорей увидеть своего Эйгона. Потому Эймонд просто вглядывается в него, запоминает все его шрамы, которые доступны глазу, а после делает шаг ближе, чтобы подметить, как Эйгон осторожно делает шаг от него и сжимает трость крепче.       — Ты боишься меня? — голос Эймонда тихий, вкрадчивый, он прокрадывается под одежды и вызывает неприятный озноб в теле, который Эйгон успешно гасит. Показаться слабым сейчас, когда у него и так нечего противопоставить более сильному Эймонду, означает для Эйгона принять пережитый недавно кошмар за чистую монету, но ведь это не зелёный сон, чтобы так было.       Кошмар остаётся лишь сном, не так ли? Это не означает, что Эймонд действительно пришёл убить его, несмотря на меч и кинжал на его поясе. Стоит быть менее подозрительным, когда как сам желал сохранить брату жизнь, увидеть его… Но раз он здесь, значит, другой Эйгон уже успел доработать с ним так, как хотел? Или что-то пошло не по плану, и теперь он заперт с хищником в собственных покоях?       — Смотря зачем ты пришёл, — Эйгон делает шаг назад, к кровати, и практически не смотрит на брата, но краем глаза улавливает, как тот подходит всё ближе и ближе с каждой секундой, словно не желает терять времени. Это тоже вызывает беспокойства не меньше, чем неожиданный визит. — Как король я ещё не восстановился, потому не собираюсь–       — Я здесь не для решения своего правления. Как и в общем из-за власти, — Эймонд оказывается где-то сбоку, Эйгон чувствует это кожей, но не поворачивается. Смотрит на свою постель, вспоминая сон, и не может пошевелиться. Он не чувствует себя слишком напуганным, скорее напряжённым из-за ситуации, из-за близости, которая тоже вызывает отголоски в сознании.       Но отголоски, связанные с совершенно другим Эйгоном и Эймондом. С теми, кто показал, насколько близко они могут стоять, что это вызывает некоторую неловкость у тех, кто находится с ними в одной комнате. И сейчас, когда сознание снова воспроизводит те воспоминания, Эйгон чувствует себя несколько смущённо, потому что к нему с братом это не относится… Верно?       — Я здесь, потому что хочу тебя видеть, — Эймонд выдыхает это осторожно, словно боится спугнуть Эйгона. Он разглядывает часть лица брата, что ему доступна, часть, на которой виднеются все ожоги, что остались после драконьего пламени. Часть, которая пострадала из-за него. Но вместо того, чтобы привести в ужас, как это было при обнаружении Эйгона рядом с Санфаером, сейчас это приводит к удовлетворению. Эйгон отмечен им, никем другим. Только им. — Потому что хочу знать, что могла наплести тебе эта ублюдская версия меня с неправильным шрамом…       — Наплести или примерно поведать твои настоящие мысли, которых у него никогда не было? — Эйгон чувствует, как на секунду вспыхивает от ярости, повернувшись и поглядев в единственный глаз брата. Знание, что Эймонд тоже увиделся с другой версией себя, ничего не вызывает в его душе, но то, как брат отзывается о том, кто так, как надеется Эйгон, искренне заботится о раненном короле — это раздражает. — Я ни разу не слышал твой голос за дверьми этих покоев, я ни разу не слышал, чтобы мне докладывали, что ты пытался прийти сюда. Ты ещё жив и правишь, потому тебе нет нужды узнавать, что я с Эймондом обсуждал.       Эйгон понимает, что злить брата сейчас, может быть, чревато последствиями, но он не может уняться. Он не хочет ощущать себя слабаком, которого сейчас поддерживает только эта ярость и трость, на которую он с силой опирается, пока смотрит гневным взглядом на Эймонда. Который меняется в лице. Который хочет сократить расстояние, но остаётся неподвижной скалой на своём месте. Ему не нравится эта защита какой-то фальшивки, и мысли, прежде приходящие в момент при словах двух ошибок, вновь вспыхивают алым пламенем в сознании.       — «Эймонд»? — слова пропитаны ядом, но голос понижается на шёпот, потому что ему нужно немного собраться, взять все свои эмоции под контроль, чтобы брат не посмел сейчас перебивать его. Выслушал, доверился, и уж тем более никогда в жизни не подумал звать какого-то ублюдка именем, ему не принадлежащим. — Я сейчас перед тобой! И не собираюсь оправдываться. Подумай лучше, не спал ли ты в те моменты. Не мог ли твой «Эймонд» умолчать о моих приходах. О том, как часто он мог лгать тебе.       Эймонд всё же делает лёгкий шаг к Эйгону, и его рука намеренно касается его ладони на трости, чтобы всего через секунду, не дав даже опомниться, выбить ногой мешающую палку. Эйгон теряет опору, и его руки инстинктивно хватаются за близко стоящего Эймонда, который вцепляется в своего короля и прижимает его к себе так близко, как только возможно.       Может, и не было желания довести всё до такого, но ощущение, как Эйгон с силой сжимает ткань его одежд, как пытается держаться благодаря ему — это вызывает у внутреннего дракона удовлетворение и некоторое спокойствие.       — Тогда ответь мне… — Эйгон дышит сбивчиво, тяжело. Он борется с лёгкими болезненными стонами, так и рвущимися наружу из-за произошедшего и того, как крепко Эймонд держит его, не давая даже возможности оказаться на кровати. Он словно намеренно надавливает на больные точки под длинной рубахой, смешивая мысли Эйгона и не давая сосредоточиться на чём-то конкретном. — На один простой вопрос. Ты хотел, чтобы я умер, или это была военная глупость?       Эйгон специально выбирает такую формулировку. Намеренно давит на него так, как только может сейчас, потому что больно физически сделать Эймонду при всех обстоятельствах невозможно. Как бы он ни пытался, сейчас его оружие — это слова, и ничего более. Он смотрит на Эймонда с грустной, болезненной улыбкой отчаявшегося человека, которому уже не так важно, как именно с ним поступит родной брат прямо сейчас: бросит на пол или попытается достать что-нибудь острое, чтобы проткнуть его.       Эймонд не делает ни того, ни другого, только молчит, всматривается в глаз своего короля, а после чуть приподнимает его выше, отчего Эйгон издаёт слабый, хриплый стон, словно каждая его клеточка раскалывается от боли. Всё, лишь бы Эйгон не смотрел на него таким взглядом, из-за которого Эймонду становится неуютно, от которого хочется сбежать или заставить его молчать.       Подобранные выражения его мало волнуют, за исключением первой части. «Чтобы умер». Разве может Эймонд желать этого, самостоятельно притащив брата к трону? Разве может Эймонд желать этого после всего, через что они прошли? После оказанного доверия, приглашения на совет или поддержки после потери глаза? Эймонд хочет задать ответные вопросы, хочет избегать ответа, но продолжает смотреть в лицо Эйгона и молчать, будто это может спасти его от падения в пропасть хотя бы на секунду дольше. Вот только его король ждёт ответа с самым серьёзным выражением, которое Эймонд прежде не видел у брата.       — Глупость, — он произносит это так тихо, что приходится повторить второй раз, громче, чтобы Эйгон точно расслышал и понял, что гениальный братец на самом деле признаёт свою ошибку. — Я не… Я не думал о том, чтобы убить тебя. Я был зол, но не хотел довести всё до критического состояния. Я совершил глупость, не оценив ситуацию в воздухе. Доволен?       Эйгон усмехается, с секунду заходится в смехе, чтобы после положить здоровую частью лба на его плечо и оставить на лице лишь кривую улыбку, напоминающую Эймонду отвратительную фальшивку, копию. По спине пробегают мурашки, но он старается игнорировать это, не думать о том, что за всем ядом, что есть в «Эйгоне», скрывается такой же король, каким он видит сейчас своего брата.       — Не знаю. Я хотел верить тебе, отчаянно желал услышать, что это не было твоим планом по свержению меня, но теперь… Я не знаю, Эйм, — от этого обращения у Эймонда сбивается спокойный ритм сердца, он на секунду задерживает дыхание, чтобы прижать к себе Эйгона ближе, пока тот кривится, но не сопротивляется. Эйгону кажется, всего на секунду, что правда, которую он слышит от брата, очень напоминает попытки «Эймонда» быть честным с ним настолько, насколько возможно. — Я всё равно выгляжу отвратительно. Эти шрамы никуда не уйдут и никогда не сойдут, эта боль останется со мной на всю мою оставшуюся жизнь… Если она продлится достаточно долго, конечно.       — Если тебя это успокоит, мой шрам тоже даёт о себе знать время от времени, — Эймонд произносит это почти на самое ухо, и Эйгон не может не улыбнуться горько, но всё же мягко и с неким намёком на веселье.       Эти откровения больше напоминают очередной сон, или какой-нибудь приступ с галлюцинациями, чем настоящую беседу. И всё же Эйгон осознаёт тепло, исходящее от брата, и чувствует его запах, проникающий в лёгкие без какого-либо препятствия. Слышит лёгкий скрип его кожаных одежд, ясно ощущает руки Эймонда на своей талии и спине, и понимает, что реальность может быть ещё более сумасшедшей, чем фантазии.       Они стоят в молчании, не решаясь поднять прежнюю тему, потому что в тишине, кажется, слышат ответы на многие вопросы, задаваемые прежде лишь для самих себя. Произнести их вслух никто не считает необходимым, когда главная тема уже была озвучена Эйгоном, когда ответ на неё уже был получен. Потому всё остальное они понимают через молчание между ними, что не переходит в напряжении, но несколько расслабляет, успокаивает.       Эйгон привыкает к лёгкой боли, что постепенно отступает назад, а Эймонд наслаждается братом так близко, как никогда прежде. Есть ещё кое-что, что его волнует, и он размышляет о том, как лучше всего задать этот вопрос, чтобы не выдать своей заинтересованности — и раздражения из-за таких мыслей.       — Другой я. Что он с тобой делал? — не самое корректное высказывание, но это сейчас лучшее, что может выдавить из себя Эймонд, чтобы не спровоцировать собственное воображение на неприятные картинки. Эйгон несколько шевелится в его руках, словно возмущён, что их маленькое блаженство прерывает столь глупый, непонятный вопрос.       — Помогал, — Эйгон пытается приподнять голову, чтобы взглянуть в глаз Эймонда, но тот лишь надавливает на висок и часть макушки брата, заставив того держать голову на его плече. Безусловно, проще, если бы ответ Эймонд увидел в глазах, но он не желает наткнуться на подтверждение своему вопросу сразу же.       — Я имею в виду, спал ли он с тобой или нет?       Эймонд не может сдержать раздражения от собственных слов и размышлений, а также от глупости, которую выдал брат, совершенно не поняв и не услышав намёк, который вкладывался в вопрос. Эймонд жаждет понять близость контакта короля с ублюдком-принцем, а ходить вокруг да около дольше одного вопроса — терпения не хватает.       Эйгон на секунду замирает, а после упирается руками в грудь Эймонда, пытаясь отстраниться, что лишь на немного, но оказывается дозволено. В его глазах трудно что-то прочесть, но возмущение и какая-то догадка вспыхивает в фиолетовых глазах короля. Его мысли начинают одолевать фантазии, о которых он бы никогда не желал задумываться.       — Значит, ты трахал другого меня? — Эйгон говорит это с тихой, но всё же яростью, что так же сквозила в вопросе Эймонда, на что тот не может не усмехнуться. Вопросом на вопрос, но это уже считается ответом. Как и ухмылка на губах считается таковым для Эйгона, который ещё с пару секунд щурится, прежде чем выдохнуть свободно. — Надеюсь, с глупостями покончено.       — Почти.       Эймонд разглядывает лицо напротив довольным взглядом, прежде чем блеснуть чем-то опасным. Он резко притягивает к себе Эйгона, отчего тот на секунду жмурится, ожидая что-нибудь острое, болезненное в районе живота, но вместо этого ощущает горячие губы Эймонда на своих, и замирает от другого удивления. Не болезненного, но более неожиданного.       Потому что Эймонд не намерен прерывать поцелуй, даже если он не чувствует ответ. Он готов с силой сжать челюсть Эйгона, лишь бы тот поддался ему, он готов до боли сжать обожжённые конечности брата, лишь бы тот не смел отстраняться, но ничего из этого не приходится делать. Эйгон отвечает на его поцелуй лишь с секундой заминки, полностью стирая жестокие мысли Эймонда, заменив их более спокойными, радушными. И сделав его более голодным до поцелуев и прикосновений. Дать себе волю — то, чего Эймонд никогда не собирался делать, но то, что его вынудили открыть в себе, потому сейчас и в дальнейшем он не собирается сдерживаться. Ему нужно утолить голод, который он испытывает по отношению к Эйгону, особенно когда тот ощущает такие же чувства.       Эйгон отвечает мягко, хоть и поддаётся некоторой жёсткости со стороны Эймонда. Эйгон целует так, словно медленно отдаёт всего себя, всю свою стойкость и силу брату, открывая ему более слабую, болезненную и израненную сторону. Когда ладонь Эймонда оказывается на здоровой щеке Эйгона, он чувствует большим пальцем каплю, которую почти сразу же стирает, но из-за которой не отстраняется. Эймонд не собирается отталкивать Эйгона только из-за того, что король даёт волю чувствам, и это успокаивает больше, чем если бы он как-либо это прокомментировал.       Они оба согласны принять эти две разные стороны друг друга. Они оба желают смешать их воедино, лишь бы оставаться так же близко, как они есть сейчас. Это можно назвать безумием, когда Эймонд начинает целовать его более нежно, а Эйгон — с большей страстью. Но они оба остаются довольны, пока имеют возможность ощущать друг друга так, как никогда бы не подумали прежде.