book!Aegon x show!Aemond & book!Aemond [PG-13]

      Эймонд уводит Эйгона обратно в покои через тайный проход, оставляя его отдыхать, ведь у того неожиданно начинает кружиться голова, а перед глазами всё плывёт настолько, что он даже не может увидеть ухмылку, которая касается губ «брата». Оставив на лбу короля лёгкий поцелуй на грани нежности — и сдержанности, — Эймонд отправляется обратно по всё тем же проходам, чтобы вновь увидеть своего Эйгона.       — Ребёночек уже сладко спит? — первый вопрос, который встречает его в покоях, заставляет снова усмехнуться. Может, они и не совсем честно обошлись с королём, убаюкав его «горячим напитком», но никто же не сказал, что он может пить, верно? Он решил это самостоятельно, и вся вина с них снимается.       — Будет хорошо, если ему не понравятся эти сны, — Эймонд приближается к Эйгону довольно стремительно, притягивая в свои объятия, пока есть такая возможность. С момента, как они оказались в этой чёртовой неправильной вселенной, у них было не так много времени именно что друг на друга.       Одна маленькая встреча в тайных ходах при первом появлении — ничто по сравнению с реальной возможностью оказаться вместе наедине в пределах замка… Который вполне может быть их, если бы только это не являлось одним из двух запретов для их нахождения здесь. Проверять, что с ними случится, нарушь они «правила» — всего-то «не захватывать власть, не убивать никого из братьев», — желания нет, потому что Эймонд, что Эйгон лишь наслаждаются своим пребыванием здесь и игрой, которую они устроили.       Единственное, правда, Эйгона несколько раздражает вся эта милая возня Эймонда не с ним, а со здешним королём.       — Слишком ты о нём заботишься, — Эйгон впивается в плечи брата ногтями, заглянув в его здоровый глаз и раздражённо дёрнув бровью. Он огорчён мыслью, что, если бы не было первого правила, Эймонд сохранил бы для себя поджаренного короля.       — Всего-то драконья жадность, — расплывшись в улыбке, Эймонд лишь качает головой из стороны в сторону, как бы обдумывая, чем можно поддеть брата, чтобы тот не упрямился, а поцеловал его, воспользовавшись всем временем, что у них сейчас есть.       Когда соображений не появляется, он собирается самостоятельно, несмотря на сопротивление в виде рук, податься к Эйгону, но тот лишь резко отстраняется с самодовольным выражением лица. Это не отказ, и хоть это несильно успокаивает, но заставляет всё равно отвлечься на то, что на самом деле задумал его настоящий король.       — Ты устроил развлечение для своего, я же хочу поработать ещё немного со своим, — губы Эйгона расплываются в ядовитой улыбке, направленной скорее на мысленный образ Одноглазого, чем на самого Эймонда. Это выражение лица заставляет ощутить жажду, нежелание слушаться, но он сдерживается, насколько это возможно, потому что слышит шаги за дверью и знает, что представление разожжёт больший огонь между ними чуть позже.       День сегодня будет полон игр, и осознание этого приятно разливается по телам братьев даже прежде, чем двери откроются и внутри окажется другой Эймонд.       Он направлялся сюда за Хелейной, которая самостоятельно пригласила его на эту встречу, но удивление, а после и ярость, пронёсшаяся по венам принца-регента при виде сразу двух копий, заставляет его замереть в готовности. Сбежать отсюда сразу к Эйгону, раз он видит здесь другого себя? Или сразиться с ними, дабы проверить, насколько самозванец говорил правду? Эймонд не уверен, внутри его одолевает желание сделать и то, и другое одновременно.       — Добро пожаловать в твой личный кошмар… Или в самый желанный сон? — «Эйгон» расплывается в улыбке, заставляет руки «Эймонда» обхватить его за талию и прижимается к нему настолько близко, что настоящий принц-регент даже на секунду кривит лицо. То ли из-за неожиданности сего действия, то ли из-за слов, но «Эйгон» остаётся доволен даже такой реакцией.       Если что-то цепляется в душе Эймонда при виде такой пикантной картины, значит, он двигается в более чем правильном направлении. Особенно когда замечает в правом глазе заинтересованность, словно кое-кто с огромной жадностью впитывает в своё сознание то, как всё бы выглядело, будь это он и его король, а не «самозванцы». Но это не основная суть спектакля, и «Эйгон», с секунду задержав взгляд на неприятном ему Одноглазом, переводит всё своё внимание на своего брата, стараясь не выказывать ни единой эмоции, что могла бы дать Эймонду ключик к пониманию ситуации.       — Чего бы ты ни добивался, твои игры не принесут результатов, — Эймонд не делает к ним шаг, но и не отступает. Его раздражает то, что он видит всю эту близость двух ничтожных подделок, но в то же время его сознание откликается на это, словно он наблюдает за собой и Эйгоном со стороны, а не смотрит на созданий, взявшихся будто бы из неоткуда.       «Эймонд» никак не реагирует на это высказывание, лишь ближе прижимает к себе «Эйгона», прекрасно поняв, какой спектакль они будут разыгрывать для непонятливого и зазнавшегося юнца. «Эйгон» реагирует мгновенно: ласкает плечи и шею брата, прежде чем спуститься руками к груди, а после… пойти ещё ниже, на что Эймонд реагирует тихим, но злобным рычанием, делая к ним резкий шаг. Словно желает разбить эту картину, отдалить их друг от друга настолько, насколько возможно, лишь бы весь этот фарс прекратился, и всё происходящее больше бы напоминало о нём и Эйгоне, которые никогда не находились в такой запретной близости друг к другу. Продолжение видеть не хочется, достаточно одних пошлых слов «Эйгона», которые…       Которые всё равно мучают Эймонда. Каждое предложение, связанное с ним и его братом, заставляет ощущать жажду, голод, который он давно похоронил в себе. Или не все остатки глупых фантазий оставили Эймонда, раз столь отвратительные слова прежде при их встречах, раз столь неприятная картина перед ним откликаются в его теле и сознании.       — Ближе тебя у меня никого нет, — «Эйгон» произносит это не для него, а для брата напротив себя. Эймонд удивлён, что проморгал момент, когда лица фальшивок стали находиться лишь в миллиметре друг от друга. Ещё больше он цепенеет, видя, как на его — нет, не его, на лице самозванца проступает улыбка. Они смотрят друг на друга не только с пламенем в глазах и жадностью, но и с каким-то трепетом и теплом. Будто бы эта пафосная фраза «Эйгона» действительно имела место быть в их жизнях.       — Как давно ты стал таким романтичным, Эйгон? — с губ «Эймонда» настолько легко срывается это имя, что настоящий принц-регент на секунду задерживает дыхание. Он понимает, что это спектакль для него, что-то явно выверенное и проделанное кучу раз, прежде чем оно вышло на «публику». И хоть он старается думать об этом, есть что-то расслабленное, спокойное в позах подделок, что вызывает один простой вопрос: «Насколько эти двое близки друг с другом?».       Эймонд видит, как взгляд «Эйгона» медленно опускается на губы брата, который, в свою очередь, всего секунду спустя подаётся навстречу, легко потирается кончиком носа о другой и почти целует «Эйгона».       «Почти», потому что Эймонд преодолевает расстояние между ним и фальшивками, прежде чем оттолкнуть самого себя и приставить кинжал к горлу «Эйгона», который смотрит на него с вызовом, с опасным и злым блеском в глазах. Ему явно не нравится, когда кто-то прерывает его в столь желанный и интимный момент, но Эймонду на это наплевать, он смотрит в незнакомые глаза напротив с не меньшей яростью.       В нём бурлят неприятные эмоции, смешанные с быстрым биением сердца из-за волнения. Приятного волнения, как от ожидания чего-то очень важного и нужного для него. Будто он хочет, чтобы двое самозванцев поцеловались, дав фантазиям что-то новое. И это тоже раздражает не меньше, чем всё происходящее. Он не желает хотеть этого. Он не желает испытывать трепет от мысли, что хотел бы поцеловать своего Эйгона, но мысли скачут и плещутся, всё внутри подсказывает, что так было всегда, что от этого никуда не деться. Эймонд ненавидит это всё, потому что считает — считал, — что сам хозяин своего сердца и разума.       — Если бы ты был связан с Эйгоном, ты бы ощущал боль в местах ожогов, — Эймонд надавливает остриём кинжала под подбородком самозванца, краем глаза замечая небольшую каплю крови. Настоящую, красную кровь, которая есть у всякого живого создания, а не проклятой твари или иллюзии. Значит, и человека перед ним легко убить, никак не навредив настоящему королю. — Я могу лишить тебя жизни, а он останется в порядке. У тебя больше нет влияния…       — Может быть, но мы здесь не одни, — «Эйгон» выплёвывает эти слова с раздражением, заглянув ему за спину в ту же секунду, когда Эймонд ощущает острый конец меча между лопаток. Другой он не теряет время зря и уже готов нанести удар, если Эймонд допустит хоть какую-то ошибку, если с его «Эйгоном» что-то случится. — Убьёшь меня — он убьёт тебя… И тогда здесь останется по одному королю и его принцу-регенту.       — Что не так плохо, ведь король уже доверяет мне, — насмешливый голос «Эймонда» за спиной звучит не менее отвратительно, чем кривая улыбка «Эйгона» напротив. Является ли и это частью представления? Знали ли они заранее, что им не позволят поцеловаться, зато позволят поймать его в ловушку? Сражаться с самим собой будет делом не из лёгких, учитывая, что у них совершенно разные слепые зоны.       Эймонд не чувствует себя идиотом, потому что шанс избежать смерти после убийства фальшивки вполне реален, но не высок. И понижаются он в том числе из-за слов другого «Эймонда», из-за факта, что он и его Эйгон уже успели пообщаться, а насколько близко они вели беседы, насколько сильно Эйгон привязался к другому лицу — неизвестно, и это выводит Эймонда из себя. То, что он видит и сталкивается с неприятной для него копией короля — это одно, он не испытывает к нему ничего, кроме отвращения. Но что испытывает Эйгон, разговаривая с другим «Эймондом»? Те же самые чувства? Или нечто положительное? Ведут ли они себя так, как показывали ему фальшивки несколько секунд назад?       Кровь кипит, мысли смешиваются, и Эймонд понимает, что ярость может как помочь, так и помешать, потому он медлит. Думает, как лучше поступить, насколько словам другого себя вообще можно верить, раз «Эйгон» его уже один раз обманул, сыграв на слабости в виде брата. Несмотря на раздражение и ярость, которые поднимаются из-за ситуации и мыслей всё больше, Эймонд медленно опускает кинжал, не испытывая удовлетворения от тоненькой дорожки крови, потёкшей по шеи «Эйгона», потому что этот ублюдок на секунду использует знакомый, несчастный взгляд родного брата. Ощущение, что губа «Эйгона» должна вот-вот задрожать, а к глазам — подступить слёзы. Что он должен тихо, хрипло спросить: «За что?». Но вместо этого самозванец лишь возвращается к злому выражению лица, отступает и резко стирает с шеи кровь, слегка поморщившись.       Клинок позади Эймонда опускается, но фальшивка не спешит ни подступать к нему, ни направиться к своему брату, словно ожидает, когда тот сделает ошибку, чтобы напасть на него со спины и прикончить, если потребуется. Перспектива быть убитым, так и не увидев Эйгона, да ещё и от рук каких-то отвратительных созданий, не вызывает в Эймонде счастья, потому он возвращает клинок на место на поясе, вслушиваясь в возможные отзвуки движений позади себя.       — Зачем ты пригласил меня от имени Хелейны? — потому что её в комнате Эймонд не видит, даже какой-либо её копии, что вызывает определённые вопросы и догадки не самого приятного характера, но, с другой стороны, Эймонд пытается перевести тему и нацелить внимание фальшивок на что-нибудь другое, чтобы у него было больше времени на манёвр.       И чтобы он сам отвлёкся от преследуемых неприятных вопросов о близости между его собственной подделки и Эйгоном.       К сожалению, он оказывается слишком читаем для них.       — Показать, что ты упускаешь в своём упёртом, блядском желании быть вдалеке от своего Эйгона. Кто знает, может, даже мой брат успел сблизиться с твоим, просто потому что не был труслив? — Эймонду приходится использовать весь свой самоконтроль, чтобы вновь не накинуться на «Эйгона» напротив, который говорит это с такой непринуждённостью, что только идиот не расслышал бы в этом не только намёк, но и ядовитую издёвку. Пока второй противник не покажется хотя бы в поле его периферического зрения — нельзя совершать ни одного лишнего движения. Нельзя показывать, что самозванец, не умеющий читать мысли, сразу нашёл больную сейчас тему для Эймонда и ударил по ней.       — Эйгон не такой идиот, чтобы сближаться с совершенно другим мной…       — Учитывая, что ты один раз его уже предал? — голос позади бьёт холодным кнутом в самую спину, и это ощущается более неприятно, чем если бы Эймонда на самом деле ударили. — Боюсь, он приветствует меня не из-за своей глупости, а потому что я рядом, потому что я оказываю ему поддержку, потому что я верен ему.       «Эйгон» напротив качает головой со слегка поджатыми губами, и на секунду Эймонд думает, что это несогласие со словами своего брата, что ему почему-то очень легко демонстрируют ложь в словах фальшивки. Но осознание резко пронзает голову — это не «несогласие», это ревность. Самая настоящая ревность, и в этот самый момент сам Эймонд понимает, что тоже её ощущает. Ревность. Это неприятное, липкое чувство отрицания подобных слов от другого себя, потому что одна только мысль о близости между Эйгоном и другим «Эймондом» вызывает внутри желание пролить кровь последнего и обратить на себя вечный, прикованный только к нему взгляд Эйгона. Чтобы тот точно понимал, что Эймонд тоже может быть рядом с ним верным рыцарем.       Что никто другой, никакая копия не может заменить оригинал, который настолько хочет внимание короля, что готов убрать любую помеху между ним и Эйгоном.       — Гнусная ложь, — Эймонд шипит, ощущая, как всё его тело напрягается из-за внутренней борьбы с самим собой. Ему не нравится бездействовать, не нравится решать всё одними словами, пока вокруг витает ощущение ловушки. Предчувствие подсказывает ему, что есть в этом всём что-то неладное, нескладывающееся, но он не может понять, что именно.       — Тогда докажи это. Иди к нему, — «Эйгон» приподнимает подбородок, смотря на него с дерзостью и новым вызовом, из-за чего хочется полоснуть клинком прямо по его лицу, чтобы стереть и эту самоуверенность, и эту кривую полу-улыбку, скрывающую за собой важный для Эймонда ответ.       Но он не делает этого, потому что слышит дозволение. Всё это время именно они были той помехой, что не позволяла ему оказаться рядом с братом, но теперь, дав Эймонду такую возможность, они сами себя обрекали на гибель. Потому что он выжмет из этой встречи всё. Сделает так, чтобы Эйгон вновь доверял ему, видел в нём единственную поддержку, навсегда забыв о любой фальшивки, что могла ему повстречаться. И наконец… Он просто увидит Эйгона.