Вернутся к фанфику

Часть 1. Мир рушится

9 сентября 2024, 19:31
Когда Хёнджин открыл глаза, первое, что он увидел — длинную белую лампу на таком же белом потолке. Он медленно моргнул — веки ощущались тяжёлыми. Затем моргнул снова, всё так же медленно скользнул взглядом по потолку — белизна неприятно отдавалась в глазах, застилала обзор, и он прикрыл веки. Шевелиться не хотелось, а может, просто не было сил? Этого Хёнджин не знал, ему просто хотелось и дальше так лежать, окутанным мягким туманом, словно на облаках, ни о чём не думать, ничего не анализировать. До слуха донеслись какие-то звуки — что-то пищащее, какие-то далёкие, смутные голоса… чьи они? Неважно… веки соскользнули вниз, смыкаясь плотным затвором, голоса потонули где-то в туманной дали, и сознание провалилось в темноту. Мир мелькал вокруг, а ветер приятно свистел в ушах, завывая весёлую песню. Хёнджин низко пригнулся к рулю мотоцикла, поддавая газу, широко улыбнулся рёву двигателя и свернул с шоссе на ответвляющуюся в сторону соседнюю дорогу, не такую оживлённую. Тут можно набрать ещё немного скорости… совсем чуть-чуть. Очередная такая поездка здорово проветривает любые тревожные мысли, позволяет почувствовать себя живым. Так же как и танцы. Танцы и мотоцикл, мотоцикл и танцы — две настоящие страсти юного Хван Хёнджина, что-то, что заставляет молодую кровь вскипать с живительной силой, на полную катушку ощущать момент. Ему восемнадцать лет, он только закончил школу и ощущение свободы от дурацких школьных обязанностей, необходимости зубрить ненужные предметы, носить унылую школьную форму, слушаться учителей и соблюдать порядок (не бегать по коридорам, не кричать и не шуметь, дежурить в коридорах по определённому графику, не перечить, если учитель сделал замечание) кружит голову в приятном смысле слова. Осенью он планирует поступить в танцевальную академию — пусть только попробуют его не взять, Хёнджин талантлив, танцует с детства, кажется, как только научился ходить, так сразу и начал танцевать — с годами всё больше совершенствуясь, оттачивая навыки, пробуя разные стили, от дерзких уличных танцев до страстного и даже агрессивного хипхопа. Подражал танцующим певцам из клипов, что крутили по телевизору, повторяя за ними движения, а иной раз сам придумывал танец, слушая старые пластинки и кассеты отца (тот ставил их очень редко, непонятно, зачем вообще когда-то давно приобрёл). Учителя в младшей школе ругали его за неусидчивость, за гиперактивность и острый язык — маленький Джинни обижался и жаловался отцу, что они ничего не понимают. Отец, тщедушный мужчина с вечно усталым лицом, отмахивался, днями пропадал на работе на лесопилке, за ужином говорил сыну хорошо учиться и выпивал стопку, погружаясь в себя. Хёнджин думал, что отец только физически находится здесь, рядом с ним, за скромно уставленным столом, но на самом деле он пребывает где-то ещё, где-то далеко, но точно не рядом с сыном. На предпоследнем году обучения Хёнджина отца забрал сердечный приступ — он лишь год не дожил до своего пятидесятилетия. Кажется, алкоголь всё-таки сказался на его организме. Хёнджин погоревал некоторое время, а потом просто принял то, что теперь он предоставлен самому себе. Он с детства считал себя самостоятельным (отец никогда не нянчился с ним), так что в этом плане для него мало что изменилось. Отец оставил все свои деньги ему, так что на первое время должно было хватить, но ради мечты стать танцором он должен скопить гораздо большую сумму. Поэтому на последнем году обучения он устроился на полставки в закусочную недалеко от школы — после уроков бросал школьную сумку в подсобку, надевал короткий чёрный фартук и ловко шнырял между столиками, разнося выпивку, сэндвичи и сухари и, благодаря своему юношескому обаянию и общительности с клиентами, зарабатывал неплохие чаевые. Туман понемногу рассеивается, и открывая глаза, Хёнджин почувствовал, что мысли в его голове теряют расплывчатость, словно кто-то регулирует фокус, наводя резкость. Потолок, белый, продолговатая лампа, белая, но не горит, в отличие от прошлого раза. Да, он помнил, что уже видел её. Блики солнца на потолке… Он провёл глазами по потолку, спустился ниже, на стену, она такая же белая, как известь. Окно, с полупрозрачными белыми занавесками (ему уже начал докучать белый цвет), деревянная тумбочка, отделяющая от окна его кровать, а в том, что он лежит на высокой кровати с жестким матрасом, нет сомнений… На тумбочке стоит только пластиковая кружка тёмно-зелёного цвета (ну хоть что-то не белое). У противоположной голой стены кровать, но она пустует. Заправлена аккуратно, даже слишком. До слуха донёсся тот же писк, что он уже слышал, но не смог идентифицировать. Теперь же он с ясностью осознал, что это звук от медицинского прибора, какие обычно показывают в кино. Перевёл фокус внимания на ощущения в теле — в носу мешает трубка, подающая кислород. Слегка пошевелил правой рукой, опустил взгляд — в вену подсоединён катетер, по пластмассовой прозрачной трубке стекает жидкость. Снова пошевелил пальцами — боли нет, но пальцы ощущаются тяжёлыми. Затем пошевелил запястьем левой руки — то же самое. Сделал вдох, в груди ощущается всё та же неприятная тяжесть, скованность, но резкой боли нет. Он снова вдохнул, выдохнул, повернул шею, оглядываясь по сторонам внимательно. Он в больнице. Палата маленькая, дверь буквально напротив изножия его постели. Что же произошло?.. Внезапно дверь открывается, и заходит мужчина в белом халате с длинными рукавами и медсестра, женщина значительно ниже его ростом, с тугим пучком на затылке. Иногда он прогуливал уроки, брал дополнительные смены в закусочной и игнорировал выговоры классного руководителя, высокого худого мужчины с очками-половинками на носу с горбинкой. По маме он не скучал — он знал её по единственной фотографии, она умерла от болезни лёгких, когда ему было всего два годика, о ней у него практически не сохранилось воспоминаний. По отцу тоже постепенно перестал — они никогда не были близки, хоть отец и воспитывал его в одиночку с двухлетнего возраста. На первые заработанные деньги он купил мотоцикл — подержанный, ничего особенного, но Хёнджин был доволен. Пригласил покататься девчонку из параллельного класса, которая ему нравилась — у неё были длинные, орехового цвета волосы, которые она постоянно заплетала в косы или два хвостика (пусть и смотрелось несколько по-детски, Хёнджин находил это милым) и круглые глаза с длинными ресницами, как у куклы. Она в восторге не осталась, обвиняюще сказав, что он слишком гоняет и это может быть опасно, и она больше на эту груду железа не сядет ни за какие коврижки. Он закусил губу и, спрятав руки в карманы кожаной куртки, обиженно бросил, что тогда не будет с ней встречаться, раз она такая вечно всем недовольная и к тому же трусиха. «Не больно то и хотелось встречаться с таким позёром как ты», бросила она на прощание и больше никогда с ним не говорила. Ну и к чёрту этих девчонок, думал Хёнджин, наклоняя руль и мча по дороге вперёд — он не раз ездил по этому маршруту, здесь всегда было мало машин и риск врезаться в чью-нибудь ауди или тойоту всё же был меньше, чем на главном шоссе. После того, как с той девочкой из параллельного не вышло, ему приглянулась одноклассница — весёлая и улыбчивая, с короткой стрижкой, кажется, такая называется каре, но и тут его постигла неудача — он не успел позвать её на свидание, узнал от приятеля, что она встречается со старостой школы: статным юношей годом младше неё, отличником с аккуратной причёской и любимчиком учителей, парнем из хорошей семьи. Хёнджин решил, что в любви ему не везёт и состредоточился на танцах, чаще катался на мотоцикле, больше прогуливал школу. Если бы только эти глупые девчонки увидели, как он танцует, не стали бы выбирать других… Всё произошло слишком быстро. Из-за поворота на бешеной скорости выскочила огромная фура, вильнула в сторону, прямо на Хёнджина. Юноша успел среагировать, повернув руль и избежав удара, но слетел с дороги. Мотоцикл подбросило в воздух, Хёнджин не удержался, покатился кубарем по склону, мир завертелся вокруг… Боль пронзила тело, а затем всё погасло, словно резко щёлкнули выключателем. — Здравствуйте, я ваш лечащий врач, доктор Пак Джинён. Рад видеть, что вы очнулись. Как себя чувствуете? Назовите своё имя, — доктор подвинул к себе простой деревянный стул, что стоял в самом углу и Хёнджин даже не заметил, развернул к кровати, сел, стать листать лежащие на коленях записи. — Х-хван Хёнджин, — чуть хрипло ответил парень, поворачивая голову вправо, чтобы видеть врача. Голос прозвучал нетвёрдо, словно бы неокрепший птенец вдруг решил подать голос из гнезда, но осознание того, что он, по крайней мере, может разговаривать, а не только моргать и дышать, несомненно порадовало. — Доктор, что… что произошло? Как долго… я здесь? — Вы ничего не помните? — вскинул голову врач. — Какое сейчас время года? — Нет, я помню… помню, как ехал на мотоцикле по почти пустой дороге… и… навстречу выехал грузовик… я попытался съехать на обочину… но скорость… там был склон… — он тяжело сглотнул вязкую слюну, сделал паузу, столь длинный монолог дался ему совсем не легко, и продолжил: — Лето, начало июня. Я… я закончил школу две недели назад. Выпускной… был три дня назад. Но я на него не пошёл. — Что ж, память не повреждена, это хорошо, — с явным облегчением протянул доктор, вынул из нагрудного кармана халата маленький фонарик и поочерёдно посветил в глаза пациенту. Показал четыре пальца, Хёнджин безошибочно назвал их количество. — Да, сегодня пятнадцатое июня. Позавчера вы поступили в нашу больницу, очевидец вызвал неотложную помощь, заявил об аварии. — Что со мной случилось, как долго меня здесь продержат? — облизав пересохшие губы, спросил Хёнджин, пошевелил ватными руками. — Это зависит от вашего состояния… от того, как ваш организм будет справляться. Вы получили небольшое сотрясение мозга — в остальном, голова без повреждений, вам очень повезло, обычно аварии мотоциклистов заканчиваются… куда более плачевно, если говорить откровенно, — доктор вздохнул, потёр подбородок. — Что-нибудь болит сейчас, может, головокружение, нечёткость зрения, шум в ушах? Хёнджин медленно качнул головой, не отрывая от высокого изголовья — подушка такая мягкая, а голова словно чугунная. — Нет, ничего такого. Только в голове словно свинец налили, а так вроде ничего… слабость… руки онемели… ноги… их я вообще не чувствую… должно быть, сильно онемели… Доктор Пак потёр переносицу, бросил взгляд на медсестру, которая заносила данные с мониторов в медицинскую карту и неопределённо мотнул головой: — Ещё несколько дней, думаю, неделю, вы точно проведёте здесь, под нашим присмотром. Мы проведём дополнительные обследования… а сейчас отдыхайте. У вас хорошая сатурация кислорода в крови, эту штуку можно снять. Я зайду к вам позже. Хёнджин проводил его и маленькую медсестру взглядом, выдохнул, теперь трубка в носу не мешала, вытащил одну руку из-под одеяла, затем вторую, размял пальцы. Приподнял голову, пошевелил плечами. Попытался пошевелить ногами, но ничего не вышло. Накатила усталость, и он обессиленно опустил голову на подушку. Уставился на капельницу, капли размеренно капали, кап-кап, словно тикали часы, и спускались по длинному шнуру, прикрепленному к катетеру на сгибе локтя. Надо поскорее уснуть и ни о чём не думать. Дни в больнице тянулись одной сплошной серой вереницей. Заходили медсёстры, меняли системы, приподнимали и опускали изголовье кровати, мерили температуру, приносили еду. Некоторые говорили что-то вроде «Как вы сегодня, господин Хван?» (будто что-то сильно менялось изо дня в день), «Сегодня на обед картофельное пюре с морковью, я знаю, вам оно понравилось» или «На улице сегодня очень тепло, солнышко, красота! Скоро тоже сможете подышать свежим воздухом». Другие в основном молчали, ограничиваясь дежурным приветствием или пояснением, с какой целью они сюда пришли. Спустя несколько дней голова окончательно прояснилась, Хёнджин без труда двигал руками и плечами, но ноги по-прежнему оставались неподвижны. Это беспокоило парня, но доктор Пак Джинён не давал чёткой информации в ответ на его вопросы: «Нужно время для восстановления, Хёнджин. У вас сильный отёк в нижней области позвоночника, точнее сможем сказать, когда он спадёт». Да, доктор Пак быстро начал обращаться к нему по имени, а не «господин Хван» или «больной». Пару дней назад на соседней кровати разместили пациента, но тот был совсем плох и не разговаривал, и Хёнджин ощущал себя неуютно в его присутствии, то есть почти всё время, за исключением того, когда Хвана возили на процедуры и обследования да короткую ежедневную прогулку — полчаса в день. — Доктор, не увиливайте от вопроса, я хочу знать, что с моими ногами, когда они восстановятся. Вы позавчера говорили, что скорее всего сегодня меня выпишут… но я не замечаю улучшений… — юноша прямо уставился на зашедшего в палату врача. Тот проверил показания мониторов соседа, подошёл к кровати Хёнджина и опёрся руками о железные перила изножья. — Хёнджин, всё верно, я выписываю вас сегодня, как и обещал, после обеда, покушаете и оформим выписку. Но… конечно же, вы не отправитесь домой, как ни в чём ни бывало. Я направляю вас в реабилитационный центр. — Хорошо, я понимаю, там они смогут сделать больше, — кивнул Хёнджин нетерпеливо. — Как долго я там буду проходить реабилитацию? Скажем, пару месяцев, до конца лета? Они ведь смогут поставить меня на ноги? — Хёнджин, я буду с вами откровенен, потому что вы должны понимать, с чем вы столкнулись, с чем вам приходится иметь дело, — доктор Пак откинул со лба густую каштановую чёлку, обошёл кровать и сел прямо напротив лица юноши, что смотрел на него со смесью нетерпения, опаски, надежды. — Ваш позвоночник оказался сильно повреждён в результате падения. В остальном вы не так серьёзно пострадали, как можно было ожидать (» — Я знаю, вы об этом говорили», перебил Хёнджин), то есть ваши зрительные, вкусовые, слуховые и когнитивные функции не пострадали. Проблема существует в нижнем, поясничном, отделе позвоночника. Я не могу обещать вам чудесного исцеления через месяц. И через два тоже, и через полгода тоже. Увы, никто не знает, сколько времени займёт реабилитация. Не исключено, что восстановить подвижность нижних конечностей не удастся никогда. Я не могу дать вам точного прогноза. Конечно, мы надеемся на лучшее, что примерно через год вы сможете хотя бы чувствовать ноги, но… Он положил руку поверх лежащей на одеяле руки Хёнджина, сжал ободряюще. — Вы должны привыкать к инвалидному креслу. Центр, в который я вас отправляю, очень хороший, совсем новый, там работают блестящие специалисты. Хёнджин, я бы очень хотел вам сказать, что произойдёт чудо, но думаю, было бы жестоко тешить вас ложными надеждами. Год… может быть появиться чувствительность… Хёнджин медленно моргнул, впиваясь пальцами в одеяло всё сильнее и сильнее. Помотал головой, закусил губу так сильно, что на языке тут же появился солоноватый привкус. — Вы не понимаете, доктор, осенью я должен поступить на танцевальное отделение… танцы, я люблю танцевать, очень люблю. Что вы предлагаете, доктор, сидеть в этом дурацком кресле- каталке?.. Вы что-то перепутали в анализах, доктор, да, точно. Проверьте ещё раз. Прошло только чуть больше недели, как я оказался здесь, просто нужно ещё немного времени… обследуйте меня ещё раз, вы… вы просто что-то упускаете… Это ведь можно вылечить… Позовите другого врача, доктор Пак, пусть он тоже скажет… Этого не может быть. Ему всего лишь восемнадцать. Он только закончил школу. Врачи просто что-то напутали. Он где-то читал, что люди восстанавливаются даже после таких серьёзных состояний, как инсульт, заново начинают ходить, раз они могут, то и он… он должен восстановиться, то, что он получил травму позвоночника, ещё не приговор… ведь не приговор? — Вы ещё не завтракали, поешьте, эта овсяная каша вовсе не так уж дурна. Скоро зайдёт сестра, поставит вам последнюю перед выпиской систему. Я знаю, вы шокированы, вам сложно осознать случившееся, но… вам придётся это принять, рано или поздно. Хёнджин растерянно смотрел, как тот выходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Перевёл взгляд на кашу, которую принесла медсестра десятью минутами ранее. Есть не хотелось. Все чувства словно бы закапсулировались, оцепенели, застыли подобно желе, подобно вот этой остывшей каше. Он лёг на подушку, неуклюже перевернулся на бок, стараясь не думать о безжизненных ногах, которые скорее были разварившимися макаронинами, чем реальными ногами молодого парня. Закрыл глаза и провалился в дрёму, где время застыло.

***

По ступенькам маленького здания сбежал плечистый молодой человек, с тёмными волосами, оттенка горького шоколада, одетый в безрукавку, открывающую вид на крепкие бицепсы, и свободные спортивные штаны. С шеи свисал бейдж на длинной ленте. — Привет, ты Хёнджин, да? Доктор Пак Джинён предупреждал, что ты поступишь к нам около четырёх часов вечера. Ты в хороших руках, у нас тут отличная команда, есть бассейн, всё необходимое… Меня зовут Бан Кристофер Чан, но можно просто Крис или Чан. Хёнджин вяло кивнул в ответ и осмотрелся по сторонам. Машина, доставившая его сюда прямиком из больницы, отъехала, шурша колёсами по гравию, и скрылась за воротами. Трёхэтажное здание располагалось на окраине города и было окружено лесом. Перед свежевыкрашенным в сливочно-кремовый фасадом — небольшая площадка, усыпанная мелким хрустящим гравием, аккуратно высаженные клумбы с небесно-голубыми гортензиями и персиково-оранжевыми розами и невысокие сливовые деревья. Рядом со ступеньками — широкий спуск для тех, кто не может подняться по лестнице. Большие окна, кое-где с полузадёрнутыми занавесками и растениями на подоконниках, высокое ограждение с фонарями, которые, очевидно, загорались по наступлению вечера, уходящие куда-то за здание каменистые дорожки. Ухоженно, скромно, светло. Понятно, что не пятизвёздочный люкс, но выглядит очень на уровне. Зимой, наверное, тут не так красиво — клумбы спрятаны под толщей снега, деревья стоят голые. Хёнджин отогнал мысль о том, что ему придётся задержаться тут до зимы. — Я физиотерапевт и что-то вроде главного здесь, — с улыбкой сказал Бан Чан, берясь за ручки кресла Хёнджина и начиная катить его в сторону входа. — Здесь правда не так плохо, как ты можешь подумать, комнаты уютные, не то, что унылые больничные палаты, и очень вкусно кормят, если ты, конечно, не чересчур привередливый. Наш главный повар Чанбин готовит так, что пальчики оближешь. Сейчас закончим регистрацию, я возьму это на себя, и я покажу тебе твою комнату. Он вкатил кресло в холл, просторный, но относительно небольшой, и подошёл к высокой стойке, оставив Хёнджина осматриваться. Простые стулья с короткими спинками вдоль стены, несколько картин над ними, кофейный аппарат и аппарат с водой, большие напольные вазы, заставленные цветами, Хёнджин не помнил их названия. На самом деле, ему было совершенно безразлично как они называются, безразлично, что изображено на картинах — ему казалось, что он спит и всё происходящее с ним сейчас — происходит вовсе не с ним. Он просто со стороны наблюдает за каким-то сидящим в инвалидной каталке бледным черноволосым парнем, которого привезли в центр реабилитации и которому предстоит здесь остаться на неопределённое время. — Так, поехали, твоя комната на первом этаже… На самом деле, пациентов у нас здесь не так много, как ты думаешь, мы открылись сравнительно недавно, и большинство врачей обычно отправляют своих пациентов в национальный центр, но скажу честно, там настоящий конвеер… Здесь мы можем осуществлять больший индивидуальный подход в виду немногочисленных пациентов, да и условия здесь созданы намного лучше… к тому же, мы специализируемся на реабилитации именно детей и молодых людей… Хёнджина начала утомлять энергичная болтовня этого Криса, Чана или как там его. Между тем они добрались до комнаты в середине коридора, Чан остановил кресло и открыл ключами дверь. — Вот, смотри, очень уютно, надеюсь, тебе понравится. Давай впустим сюда побольше света, — физиотерапевт поспешил к окну и пошире отдёрнул длинные, приятного абрикосового цвета занавески, но Хёнджин остановил его: — Оставьте. И так нормально. Солнце слишком яркое. — Хорошо, как скажешь, — тут же согласился Чан, поправил занавеску и обвёл рукой комнату. — Мы следим за безупречной чистотой, так что об этом можешь не переживать. Ты, наверное, хочешь отдохнуть… в семь часов ужин, так что до ужина как раз можешь вздремнуть. А, да, ко мне можно на ты — все здешние обитатели так ко мне обращаются, я для них кто-то вроде старшего брата. Он неловко усмехнулся, потёр затылок и подкатил кресло к большой кровати, без усилий подхватил Хёнджина и бережно уложил на свежезастеленную постель. — Что вы делаете, я и сам… — пробурчал Хёнджин, отталкивая руками старшего и смущаясь — он ведь не ребёнок. — Хорошо, хорошо, сам так сам, — отозвался Чан и направился к двери. — Кнопка вызова персонала на стене у кровати. Что бы ни понадобилось, зови. Дверь за ним с тихим стуком закрылась, и Хёнджин остался один, в тишине просторной комнаты. Хоть соседей нет, и то хорошо, подумал он, уставясь в потолок над кроватью. Здесь он, в отличие от больницы, не был белым, как мел, а приятного светло-карамельного оттенка. Стены почти такие же, только чуть более персиковые, шкаф возле кровати — из светлого дерева, на двух стенах — картины: одна — яркий натюрморт с фруктами, вторая — аляповатый пейзаж, берег реки солнечным днём, куча жёлтого, зелёного и голубого цветов. Он долго не мог уснуть, ощущая себя в каком-то странном вакууме, избегая даже думать о том, что жизнь его круто изменилась и теперь он влачит своё существование на её развалинах. Сознание будто бы заблокировало эти мысли, заморозило, и в голове образовалась пустота. Время остановилось, впало в спячку, поэтому Хёнджин слегка вздрогнул, когда в дверь громко постучали. Чан же только что ушёл, сказал, что до ужина полно времени… — Привет, я тебя случайно не разбудил? — дверь приоткрылась, и в комнату заглянула вытянутая миловидная мордашка молодого парня с круглыми как бусины глазами, будто бы немного удивлёнными. — Прости, если разбудил, но по графику у нас занятие, всего двадцать минут, а потом я отвезу тебя в столовую. Меня зовут Хан Джисон, но все обычно зовут меня просто Хан. А ты Хёнджин, верно? Очень красивое имя. Парень проскользнул в комнату, подошёл к кровати и протянул узкую ладонь, блестя добродушными, но как будто всё время слегка удивлёнными глазами. На нём была простая синяя футболка и спортивные штаны, и на шее болтался бейдж, такой же, как у Чана. Он почему-то вызвал ассоциацию с каким-то грызуном, вроде бурундука или белки. — Привет, — ответил Хёнджин, слабо пожал руку и отвернулся к наполовину зашторенному окну. Хан Джисон подвинул маленькую, круглую (совсем как его глаза) табуретку к кровати, сел и предупредил ободряющим тоном: — Я физиотерапевт, помогу тебе немного размять мышцы, чтобы они не атрофировались. Тут важна регулярность, так что занятия будут каждый день, надеюсь, я тебе не надоем. Знаю, тебе нужно время привыкнуть к здешним порядкам, но мы все готовы помочь. И наши пациенты — их в данный момент совсем не много, уверен, захотят с тобой подружиться. Многие из них твои ровесники, так что… — А что подадут на ужин? — перебил Хёнджин, отстранённо наблюдая за тем, как молодой специалист откинул одеяло и принялся разминать и сгибать что-то, похожее на его ноги. — Не знаю, ещё не изучал сегодняшнее меню, но будь уверен, Чанбин побалует чем-то вкусненьким. Здесь кормят не только варёными овощами и кашей, ты не думай, всё очень прилично. Я, например, обожаю мясной пирог с подливой, горшочки с грибами и картофелем, курицу с абрикосами… Чанбинни у нас настоящий мастер, а как вкусно он готовит сырный омлет, рагу из баклажанов, курицу в сливках, ммм! Ну вот, у меня теперь текут слюнки от этих разговоров! Хёнджин молча смотрел в окно, не глядя на то, как Хан возится с его ногами и едва ли слушая его болтовню про стряпню какого-то Чанбина. На середине занятия Хан всё-таки умолк и работал молча, а закончив, негромко предложил: — Помочь тебе пересесть? Или сам справишься? Хёнджин, не глядя на него, подтянулся на руках к краю кровати и неуклюже переполз в кресло. Аппетита он не чувствовал, но ведь надо поесть, перед выпиской он едва притронулся к обеду, а уже вечер. К тому же распорядок есть распорядок, кажется, ему просто нужно следовать здешним правилам и всё. Хан накинул на его колени плед, заботливо подоткнул края и выкатил кресло в коридор. Столовая располагалась на первом этаже, только в противоположном от комнаты Хёнджина крыле. Это было небольшое, залитое сверху донизу солнечным светом помещение с квадратными столами, застеленными бело-зелёными клетчатыми скатертями. На каждом столике стояла ваза с пышным букетиком ромашек, рассеянно отметил Хёнджин, некоторые пациенты и работники уже были тут, он краем глаза заметил инвалидную коляску и прислонённые к столу костыли. Юноша опустил взгляд на колени. Ему совершенно не хотелось встречаться с кем-либо глазами. — Привет, ну как наш новенький друг? — заметивший их Бан Чан тут же прервал разговор с кем-то из сотрудников и шагнул навстречу Хану и Хёнджину. — Как прошло первое занятие? Завтра я сам буду заниматься с тобой, Хёнджин, покажу тебе большой тренировочный зал… — Он почти не разговаривает, Чан, выглядит ко всему безразличным, меня это беспокоит, — понизив голос до полушёпота, ответил Хан, но Хёнджин всё равно услышал. Что-то странно шевельнулось в груди, и пальцы на коленях непроизвольно сжались, комкая плед. — Не думаешь, что ему стоит завтра же побеседовать с нашим психологом?.. — Доктор Им сейчас в отъезде, его не будет эту неделю… — Ох точно, я и забыл, что он уехал. Чан, этому мальчику нужна помощь, и как можно скорее. Принять такое вовсе не так просто… — Это ты мне говоришь? Ханни, я знаю, знаю, что ему сейчас тяжело, я вижу трудности, с которыми сталкиваются пациенты, каждый день. За те полгода, что мы работаем здесь, я встречал самых разных пациентов, мне ли не знать, как сложно порой… — Я хочу есть, ещё долго ждать? — Хёнджин прервал их перешёптывания громким голосом и скрестил руки на груди. Так говорят, словно его здесь нет, или он умственно-отсталый и не в состоянии понять о чём идёт речь. Только вот они явно ошибаются, и никакой психолог ему не нужен. Он не псих, у него с головой всё в порядке. Или они решили, что при падении он повредил мозги? Раздражение подкатило к горлу кислотной волной, и ему пришлось глубоко вздохнуть, чтобы не дать этой эмоции прорваться наружу. Странно, он думал, что все его чувства атрофировались, покрылись толстой коркой льда, спрятались в покрытый пылью нетронутый кокон… — Конечно, выбирай любой свободный столик, какой хочешь. На столе лежит сегодняшнее меню — только два варианта, но ты можешь выбрать. Обычно это мясо и рыба, или например свинина и курица, — пояснил Хан, подкатив кресло к указанному Хёнджином столику. — Скажешь сотруднице и она принесёт тебе. Что ж, я пожалуй пойду тоже возьму себе вкусненького, жутко проголодался… Чан, который проследовал за ними к выбранному столу, бросил на Хёнджина обеспокоенный взгляд, прятавшийся за бодрой маской: — Послушай, если вдруг ты захочешь поговорить… ты можешь поговорить со мной. Я всегда могу тебя выслушать. Все восстанавливающиеся здесь пациенты мне как дети, я не преувеличиваю и не шучу. Поэтому если ты… — Я не хочу разговаривать. Я же сказал, что хочу есть, — Хёнджин стиснул челюсть. Почему они не могут просто отстать от него, кружатся вокруг как надоедливые мухи? Девушка-официантка с высоким хвостом пепельно-русых волос подошла к его столу, он ткнул в меню наобум и уставился на колени, избегая её взгляда. Чан развернулся и пошёл в конец столовой, за длинный стол, где, очевидно, обычно кушали сотрудники. Официантка принесла еду, пожелала приятного аппетита и ушла к другому столу неподалёку. Хёнджин взял ложку и поковырял брокколи, покрытую сыром, размазал по тарелке пюре из сладкой картошки. Кусок не лез в горло. Хотелось заплакать навзрыд, злость ядом растекалась по венам. Они все живут как обычно, работают, шутят друг с другом, а заканчивая работу, наверняка едут домой, где их ждут друзья, возлюбленные, семья. Эта официантка, с русыми волосами, вероятно, с нетерпением ждёт, когда закончится её смена, чтобы поскорее вернуться к родителям или парню, может быть, сегодня после работы у неё назначено свидание или посиделки в кафе с подругами. Взять того же болтливого Хана — возможно, он поедет домой на велосипеде, а дома как ни в чем ни бывало достанет пиво и встретит друзей, которые пришли к нему играть в настолки или видеоигры, или просто включит телевизор, не думая ни о каких проблемах. Чан — он привлекателен и атлетично сложен, девушки таких любят, скорее всего после ужина он выйдет с работы, купит букет роз или пионов и поцелует свою девушку, и они пойдут в кино, а потом гулять, держась за руки, вдоль реки… Они все живут обычной, нормальной жизнью, да, проводят часы работы в обществе больных и покалеченных, но сами они здоровы и полны сил, а он не такой, больше не такой, теперь он в касте убогих, на которых с сочувствием смотрят сверху сниз в прямом смысле слова… Он тоже не так давно был нормальным, он мог гонять мяч, мог кататься на велосипеде или мотоцикле, бежать за автобусом, учиться, работать в закусочной, он мог танцевать… но этого больше нет. Всё это разрушено, его жизнь кончена, всё перечеркнул тот грузовик, что так внезапно выскочил из-за поворота и съехал на противоположную полосу… — Привет, ты новенький? Меня зовут Чонин, я подумал, что тебе, должно быть, одиноко и решил подсесть к тебе, ты не против? — напротив стола материализовался подросток, лет максимум шестнадцати, а то и пятнадцати на вид, с широкой улыбкой большого белозубого рта, с миндалевидными, лисьими глазами и непослушными золотисто-каштановыми волосами. Он неуклюже поставил поднос с едой на столик, вынул из подмышек костыли и прислонил к стулу, снова улыбнулся, робко, но дружелюбно, и так же неуклюже сел на стул. Какого чёрта он припёрся, его никто не звал. — Убирайся, — тихо сказал Хёнджин, буравя взглядом кусок брокколи на краю тарелки. — Э-э, прости, что? Извини, если помешал, я не хотел… — Я сказал тебе убираться, — Хёнджин скривился от боли в груди — ощущение, будто булыжник, давящий где-то за грудиной, вдруг начал крошиться, рассыпаться, будто вот-вот прорвёт плотину, сдерживающую бурный водный поток, будто скованная льдом река пробудилась, и лёд начал трескаться, ломаться крупными глыбами. — Убирайся, я тебя не звал! Я не хочу тебя видеть, я не хочу никого видеть! Вы все не понимаете… вы не можете понять… я вас ненавижу! Я всё ненавижу! Почему всё так, почему со мной, почему всё сложилось так?! Я это всё ненавижу, этого не должно было случиться, почему я, почему?! В столовой резко стало тихо, разом замолкли все. Хёнджин кричал, не замечая, как по щекам стекает солёная жидкость: — Вы не можете понять меня, вам легко улыбаться, вы даже не понимаете… не хотите понять… да мне плевать на еду, вкусная она или нет, на цвет стен в этой дурацкой комнате, на дурацкие знакомства и общение, мне плевать на вас всех, я просто хочу вернуть свою прежнюю жизнь… верните мне мою жизнь… Его душили судорожные рыдания, он захлёбывался слезами, которые стекали ручьями по щекам и подбородку, по носу, плечи дрожали, тряслись, а голос совсем охрип и почти сорвался. Чонин побледнел, поднялся со своего места, подволакивая ногу, опёрся о костыль. Чан, Хан и ещё двое сотрудников бросились с конца столовой в сторону Хёнджина, который закрыл лицо руками и мотал головой, всхлипывая шумно и отрывисто: — Не хочу… всё не так… почему со мной… Чан опустился на корточки напротив, кивнул сотруднику, парню с мягкими чертами лица, обернувшись через плечо: — Уведи Чонина, Сынмин. Тот сразу же среагировал, поддерживая испуганного парнишку за плечо, повёл его на другой конец. Хан тяжело вздохнул и подхватил оставленный Чонином поднос, проследовал за ними. Чан переглянулся со вторым сотрудником — круглощёким парнем в белом поварском переднике, и попытался мягко ухватить Хёнджина за руку: — Я знаю, тебе сейчас нелегко, но мы справимся с этим вместе. Мы пройдём через это вместе. Поверь, твоя боль утихнет… — Вы ничего не понимаете, я-я… я хочу танцевать… я мечтал… и теперь м-мои… ноги всего лишь… балласт… я не могу ими ничего… даже пальцем пошевелить… ни-че-го… ничего не чувствую… словно их отрезали… — Хёнджин отдёрнул руку, не позволяя Чану прикоснуться к себе, схватил вилку и с неприятным звоном швырнул об пол. Слёзы заливали обзор, но он смутно видел, как поджал губы бледный как полотно Чан. — Давай. Расколоти тарелку. Размажь пюре по стенам. Вперёд, — неожиданно заговорил круглолицый повар. Что он имеет в виду, он что, шутит? Хёнджин замер, судорожно всхлипывая, сквозь пелену слёз покрасневшими глазами глядя на невозмутимое лицо с пухлыми щеками. Вместо предсказуемых слов утешений вдруг прозвучал призыв к бунтарству. — Чанбин… — Чан бросил на него взгляд, затем перевёл на Хёнджина, облокотился о бедро, потёр заднюю поверхность шеи. — Почему нет? Не сдерживай себя. Давай, действуй. Выплесни это. Хёнджин чувствовал лишь то, как гнев закипал в нём подобно чайнику, и слова повара лишь побудили его к действию. А почему, собственно, нет? К чёрту всё. Он схватил тарелку с вымазанными в пюре краями и расколотил о стену, брокколи разлетелась вместе с осколками. Швырнул вдогонку ложку, стакан с водой. Столовую заполнил протяжный звон битого стекла. — Ненавижу… В след полетела вазочка, ромашки шлёпнулись о стену вместе с осколками и остались лежать на полу. Чан прикрыл глаза, надавливая на глазные яблоки. Чанбин со спокойным лицом наблюдал за тем, как его шедевр кулинарного искусства пролетает в воздухе и пачкает стену и пол. Хёнджин тупо смотрел на стекающую по стене воду из вазы и следы пюре, и слёзы с новой силой струились из глаз. Только вот он больше не злился. Будто вся злость испарилась и сдулась как воздушный шар. Будто костёр резко потух и на его месте осталось только пепелище с обугленными дровами. — Отлично, шоу закончено, возвращаемся к ужину, я зря что ли, пять часов стоял у плиты? — Чанбин хлопнул в ладоши и развернулся к немногочисленным посетителям столовой. Чонин выглядел совсем напуганным, сжимая костыль, Хан положил руку ему на плечо, его длинное лицо было очень серьёзным, а Сынмин держал ручки кресла-коляски, в котором сидел какой-то светловолосый парень — Хёнджин толком не разглядел его. Девушка-официантка прижимала ладонь ко рту, явно шокированная, и только после обращения повара пришла в себя и торопливо принялась убирать со столиков пустую посуду, тихо шмыгая носом. — Всё хорошо, Чанбинни прав, лучше уж так, чем копить в себе все эти эмоции, — медленно сказал Чан. Ему наконец удалось положить руку поверх руки Хёнджина, он мягко погладил её и сжал. — Всё будет хорошо, давай я отвезу тебя обратно в комнату, ляжешь спать пораньше… Сон лучшее лекарство. Всё, что ты чувствуешь, нормально, Хёнджин, не ругай себя. Бинни… мне жаль, что приготовленная тобой еда осталась, мхмм, на стене и полу, я всё уберу как только… — Крис, брось ты это, вот только не начинай, — Чанбин сердито нахмурил брови. — Твоя забота — пациенты, мы сами всё тут приберём. Мальчик нуждается в тебе сейчас. «Вот же вздор, мне он не нужен, мне никто не нужен», рассеянно подумал Хёнджин, краешком сознания слушая их разговор. Но сил на то, чтобы возражать или устраивать вторую бурю по выходу эмоций, совсем не осталось. Чан кивнул, похлопал Чанбина по плечу и взял со столика салфетки, сунул в руку Хёнджина и покатил его кресло прочь из столовой. «Прости за истерику, Чан, я не хотел… просто мне очень больно, понимаешь? Эта боль невыносима. Словно я ношу в груди камень весом в несколько тонн, и не могу даже полноценно дышать». Ему хотелось сказать это вслух, но язык так и не повернулся, и всю дорогу до комнаты они молчали. Хёнджин вытер глаза, тихо высморкался и скомкал салфетку. Чан остановил кресло вплотную к кровати, как и в прошлый раз, вполголоса осведомился: — Сам или помочь? Хёнджин избегал смотреть ему в глаза, молча переполз на постель и поскорее накрылся одеялом. Закрыл глаза. Ощутил, как одеяло зашелестело на нём и плотно навалилось сверху, прибиваясь с краёв. Слышал тихий вздох, тяжёлые шаги и звук закрывшейся двери. Открыл глаза и посмотрел на потихоньку вечереющее небо в оконном проёме. Как ему теперь жить дальше?

***

Утро приветствовало Хёнджина тёплыми солнечными лучами, что проникли в неплотно задёрнутую занавеску и бликами скользнули по сонному лицу. Он приоткрыл глаз, затем второй, пошевелился, оторвал голову от подушки. Взгляд упал на кресло-коляску у кровати. Ему захотелось выкинуть его в окно. Они хотят приковать его к этому предмету, но он ведь не инвалид. Он всего лишь получил травму, ему просто нужно время восстановиться. Юноша сглотнул, во рту пересохло, и он подумал о том, что надо раздобыть воды — в комнате он не видел графина с водой и стаканов. Часы на стене указывали на половину седьмого утра, ещё совсем рано. Завтрак, если он правильно запомнил, ровно в восемь. В животе заурчало. Ещё бы, вчера ведь весь день нормально не ел… Что-то кольнуло внутри стыдом за учинённую в столовой истерику, но это чувство тут же пропало, сменившись отстранённостью, будто это случилось не с ним. Хёнджин приподнялся на локте и, как был в хлопковой однотонной пижаме, с трудом переполз на коляску. Ему впервые предстояло самостоятельно выкатить её, вращая колёса — до сих пор о нём заботился медицинский персонал. С одной стороны это придавало некой самостоятельности, уменьшало чувство зависимости от других, с другой… очевидно служило отчётливым напоминанием о невозможности ходить. Приведя кресло в движение, Хёнджин с горечью и отвращением подумал о том, как он жалок, но тут же выместил эти мысли мыслями о своей цели найти воду. Он видел в коридорах аппараты с питьевой водой, значит, нужно всего лишь найти такой поблизости. Юноша открыл дверь и неуклюже выкатил кресло, как вдруг совершенно неожиданно врезался в кого-то. Кого-то, кто тоже сидел в кресле-коляске.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!