трещины

Цубаки Иваномэ сложно назвать большим ценителем кофе. Свежее варево из турки — пахучее, с плотной пенкой, от которой на языке приятно горчит, — он с превеликим удовольствием разменяет на двадцать минут беспокойного сна и чистую поверхность плиты, даже если времени в избытке. Жестяная банка из торгового автомата — ледяная или, упаси боже, разогретая в микроволновке — не лучший вариант восполнить уровень кофеина, но, когда Арасэ покупает две банки и протягивает Иваномэ одну, всё покрывается трещинами (включая планы Иваномэ на спокойную жизнь). Резкий глоток кипящей гадости обжигает горло и (не без помощи дрожащих пальцев) оставляет на галстуке пятно, расходящееся за границей четырёхлистного клевера. У Арасэ с двумя сотнями миллилитров чистого яда не так много общего — цвет глаз разве что, тёплый, кофейный. И степень воздействия на организм Иваномэ. Неутешительно критическая. Гладкие бока жестянки плавят зябкие пальцы, а Арасэ — вызывающий нахал — с места не двигается. Упирается бёдрами в стол напротив, нависает чёрной тенью — одновременно пугающий и смехотворно неуместный в спокойных офисных тонах. Ждёт чего-то. Смотрит. Так, что с хорошим копом не спутаешь. Долго, как на допросе, со скрытой угрозой и обещанием. За внятным ответом последует поощрение, а за попытку соврать — наказание, избежать которого шанс примерно нулевой. Но Иваномэ, как лжец патологический, коп в гражданском, и тот, кому-очень-надо, всё равно попытается.

***

Время давно перевалило за полночь, а рабочий день у Иваномэ только в самом разгаре: синие чернила смазанным штрихом отпечатались на скуле, поверхности рабочего стола не видно за ворохом пустых коробок из доставки томлёной курочки и дюжиной исписанных бланков. Последние — свидетельские показания пятилетней давности — Арасэ проверяет украдкой и тушит раздражение на дне желудка. И где только достал. — Планируешь остаться на ночь? Арасэ говорит громче, чем обычно. Громче, чем необходимо для расстояния вытянутой руки. Зал совещаний пуст, и от его голоса, хриплого от чрезмерного курения, раздражённого на добрую треть и вселенски уставшего, Иваномэ немеет. Предчувствие катастрофы фантомным ожогом сползает по предплечью, собираясь на кончиках пальцев лёгким раздражающим покалыванием. — Брось это, — задушенно просит Арасэ. Тиканье часов на его руке глушит воем пожарной тревоги. — Тело, дело. Всё. Хватит. У Иваномэ внутри что-то ломается — разбивается о стенки гортани и крошится-крошится-крошится до состояния трухи, скатывается по пищеводу и собирается ядовитым осадком под лопатками. Иваномэ думает, что, по-хорошему, от такой заразы избавиться надо сразу — выкорчевать и вытравить, пока глубже корни не пустит. — Закончу до утра. — Он хочет, чтобы Арасэ ушёл. Но тот, кажется, уходить не собирается — игнорирует прозрачный намёк целиком и полностью, воспринимая предостережение скорее как призыв к действию. Рукой — той, что без жестянки, — касается шеи, ведёт по смуглой коже — медленно, будто ищет точную координату, — и сжимает. Несильно, в районе сонной артерии. Её пульсация синхронна стуку сердца Иваномэ, и Арасэ смотрит так издевательски нежно и понимающе, что Иваномэ давится воздухом. И укрепляется в мысли, что по-хорошему у них получится вряд ли. Арасэ обещает. Обещает больше хаотичного счастья под рёбрами и случайного тепла под пальцами, больше отметин, оставленных за высоким воротником, и запаха табака, въевшегося под кожу. Это для Иваномэ чересчур и через край. Буквальное, физически осязаемое слишком, чтобы он мог вынести это прямо сейчас. — Я подожду. Арасэ готов подождать, и Иваномэ ему верит. Обещание сладко вяжет, растягивается на сердце сетью неглубоких горячих борозд. Невыносимо хочется по-плохому. Концентрированной смерти в пузатой склянке — мышьяка или цианида — хотя бы глоточек, чтобы не видеть, как Арасэ разрывается между покорным, молчаливым принятием и острым желанием вылизать его кадык. Всего каплю яда под язык, чтобы не заставлять Арасэ ждать. Месяц, два или ещё несколько лет. Ведь не так важно, как сильно Арасэ старается, — скалится дружелюбно в допросной, здоровается с коллегами по утрам, а после лениво наблюдает, как они шарахаются от страха, дрожат и забавно жмутся по углам. Не так важно, сколько раз Арасэ задаст вопрос. Ответ на него — разочаровывающий и чётко отрицательный, как резкий удар обухом по голове, — всегда будет один. Ответ — не в пользу Арасэ, конечно. Иваномэ бы и рад отпустить — залить архивы бензином, чиркнуть спичкой и хлопнуть дверью, но из них двоих обещанием, заржавевшим от срока давности и крови, скован только он один. Он не может позволить себе остановиться. Даже если время утекает сквозь пальцы и момент, когда можно было что-то найти, давно упущен. Арасэ нуждается в Иваномэ. В том, чего он — ненамеренно застывший в моменте и времени — дать не может. Арасэ нуждается в Иваномэ, но, как и прежде, уходит ни с чем.

***

Иваномэ играет по правилам скучающих на пенсии уголовников, но Арасэ, как его напарник — живой пока, а не мёртвый, — участвовать в этом не собирается. Да, сейчас Арасэ — человек добропорядочный, следующий букве закона двенадцать (с небольшой натяжкой) часов в сутки, но его смена заканчивается, когда заходит солнце. И начинаются сверхурочные, за которые (в вольной интерпретации Арасэ) не предусмотрены почасовая оплата и соблюдение устава. Встречать Иваномэ — откровенно заёбанного, с взглядом осоловело-потерянным и признаком двухчасового сна в едва слышном «увидимся завтра» — становится константой, раздражающей в конце рабочего дня. Арасэ думает, что вправить пару старческих суставов в целях исключительно профилактических — решение пускай и сомнительное, но стоящее своих последствий. Начальники разной степени важности на своих должностях сильно засиделись, и меньшее, что Арасэ может сделать, — решить вопрос единственным известным ему способом. Насилием. Кожей, потрескавшейся на костяшках. Горечью железа на языке. Запахом жжёного сахара в горле. И только сурово сведённые брови Иваномэ, от которого скорее смешно, чем страшно, останавливают его от преступления. Даже если Арасэ готов убить кого-то для него, Иваномэ это не нужно. Но Арасэ, кажется, ничего другого дать и не может.

***

Взрослые люди умеют решать свои проблемы ртом, но Иваномэ только наживает новые. Молча принимает очередное разогрето-кофейное. Севшим голосом позволяет Арасэ остаться. Просит только не мешать — сидеть тихо и (уже шёпотом, едва слышно) не смотреть так. Арасэ не уточняет как, потому что не слышит (или скорее делает вид). Работа кипит, сроки прогорели часа два назад, но Иваномэ помощи не просит, а Арасэ и не помогает. Арасэ думает. Думает слишком много. Не о том, не о делах, не об аномальных психах и разборках воротил Синдзюку, а о том, что между ними, думает — за них двоих, наверное. Арасэ обещал себе подождать, но кажется, что теория справедливости ожидания совершенно себя не оправдывает. Время непростительно скоротечно — они напарники (или кто-то ещё) уже два года — шрамов от ножевых и раскрытых дел становится больше, но ничего не меняется. Иваномэ жить и чувствовать некогда, у него на уме одно. Инспектор-святой-чтоб-его-Хосороги уже пять лет как кормит червей, но Иваномэ — верный пёс — его никак не отпустит. Думает, что сможет поймать призрака там, где не справился столичный убойный отдел. Нащупать в темноте ускользающий шлейф его святости. Цепляется за разве что не отрицательный шанс с упорством, от которого, кажется, зависит его жизнь. Иваномэ не боится монстров — чуть что, ищет встречи с наёмником, который всё тело, как один большой шрам, прячет за бинтами; в интересах расследования просит об одолжении ребёнка с глазами дьявола. Иваномэ не боится монстров, действительно страха не чувствует — сердце как будто бы мхом обросло. Арасэ, по-хорошему, восхититься бы его стойкостью и воспрять духом, но он не испытывает ничего, кроме раздражения, которое жжётся неприятно под рёбрами, травит кровь, разгоняя отраву по венам. Иваномэ не боится монстров, а стоило бы. Хотя бы одного.