ответ

Сердце Арасэ разъедает коррозия. Он честно пытается от неё избавиться — снять, соскоблить ржавчину слой за слоем, — но делает только хуже, расчёсывая старую рану. Шрам глубокий, но не кровоточит давно, покрывается грязной коркой. Это часть Арасэ, о которой он говорить не любит. Напоминание о проблемах с доверием — пожизненное, от него не откажешься так просто. Часы над головой Арасэ отбивают полночь — сегодня он снова дома не ночует. Раздражение, которого в его жизни стало как-то чересчур, вместе с кофейной горечью мерзко скользит на языке. Работа окончена, текстовый рапорт начальству отправлен по почте. Сил хватает разве что на вздох, но Иваномэ наперекор судьбе и занемевшим кистям всё равно потягивается нарочито расслабленно, пряча слабость в сгибе локтя. Неприятный хруст между лопатками отрезвляет, вынуждая уставшей лужей растечься в кресле. Кажется, он побеждён и немного разваливается на части. Арасэ достигает своей внутренней установки, пересекает точку невозврата или кипения — с каждым днём его лихорадит всё сильнее и сильнее. Тёмная кровь — плохая, поражённая отравой — воскрешает в нём что-то злобное, опасное и чужое. Что-то, что есть в глазах у каждого знакомого ему монстра. Позиция знающего, но сознательно непричастного наблюдателя расходится по шву, и из-под маски выглядывает лицо, которого Арасэ не знает. «Так всегда, когда начинаешь кого-то желать», — говорит ему уличная гадалка, но здравый смысл говорит сделать вдох и перестать жрать Иваномэ глазами. Наверное, момент не самый подходящий для вопросов в лоб: оба смертельно устали и не спали минимум сутки, но Арасэ нужны ответы здесь и сейчас, даже если он для Иваномэ как для ящерицы хвост — вполне естественно отбросить и вырастить новый. Воздух, сухой и холодный, предостерегает ноющие кости, предчувствие бури или грозы изводит забитые усталостью плечи напряжённым покалыванием. Под давлением удушающего присутствия Иваномэ вспоминает, что среди якудза бывших убийц не бывает. Арасэ ничего не стоит смять банку втрое, скомкать, как бумажный лист, и перерезать горло Иваномэ прямо сейчас. Арасэ будто мысли читает. Улыбается как-то неправильно довольно, действительно сжимает жестянку в кулаке и ведёт плечом. Резкое движение — и неожиданный грохот заставляет Иваномэ вздрогнуть. Синхронно мусору, упавшему точно в урну за его спиной. Арасэ — кажется, впервые за недели глухого наблюдения — двигается с места. Убирает пустые коробки с рабочего стола Иваномэ. Садится рядом, неосторожно задевая чужой локоть коленом. Иваномэ едва дышит — хребет сминает дамокловым мечом, жёсткий ворот рубашки неуютно царапает шею. Такие шутки не в характере Арасэ. Да, в своей последовательности он настойчив и порой странен до крипоты, но нетороплив и не нарушает личных границ. «С ним что-то не так», — думает Иваномэ. У этого Арасэ в глазах не кофейные зёрна, а нависшая угроза и болотная муть — ничего хорошего от них не жди. Иваномэ хочет нырнуть в это болото с головой, хочет наглотаться гнилой тины, хочет отказаться от своей цели посмертно, ухватившись за протяную Арасэ возможность прямо сейчас. Такого Арасэ — с крапинками болотной жути — стоит бояться. Но Иваномэ не боится. Зачем? Спрашивает: — Почему не уходишь? — кивает на рабочее место, занятое Арасэ. Добавляет, смертельно уставший, но покорный судьбе: — Хочешь поговорить? — Поговорить? Да, давно, — выдыхает Арасэ благодарно и с таким облегчением, что Иваномэ сползает по спинке кресла, поражённый, как не додумался раньше. Не внял наставлениям бесконечно терпеливого Хосороги, не послушал тревожных звоночков, которых за время совместной работы с Арасэ набралось на рёв церковного колокола. «Почему сейчас?» — думает Иваномэ. Говорит. То же, что думает. Прячет взгляд где-то в бланке еженедельной отчётности на краю стола. Пытается прочесть, но текст перед глазами плывёт и меняется. Арасэ не отвечает, замечая рассеянный взгляд Иваномэ. Тянет того за галстук — мягкая ткань приятно скользит под пальцами. — Не слишком туго затянут? — Что? — Иваномэ пятится, вжимается в кресло весь — совершенно сбитый с толку отсутствием ясности намерений Арасэ. — Ты не развязываешь галстук, только когда напиваешься. Арасэ думал, что руки у Иваномэ такие же холодные, как и глаза. И не ошибся. Иваномэ перехватывает его за запястье и сжимает. Чистый лёд ошпаривает кожу так, что Арасэ всерьёз тянется проверить чужой пульс. — Не пил с прошлой недели. Арасэ думает, что Иваномэ ему врать не умеет, — что при первом знакомстве, что сейчас. Голос дрожит нервно и немного скрипит от похмелья. У Арасэ для гнева бесконечное количество причин: ложь Иваномэ, работа Иваномэ, мёртвый коллега Иваномэ, алкоголизм Иваномэ — но Арасэ, кажется, тоже пьян, потому что всё ему прощает и тепло улыбается. — Бутылка в урне тоже не твоя? Иваномэ уверен, что с этой же улыбкой Арасэ может спокойно дробить чьи-то кости. — Моя, — признаёт Иваномэ, сдаваясь почти без боя. Вздыхает от лёгкой досады и поднимает глаза. На Арасэ в любое время года пиджак или свободная рубашка по локоть, но сейчас — свитер с горлом, который ему явно не по размеру. — Холодно? Бывает ли Арасэ — отморозку, в фундаменте новостроек похоронившему человечность вместе с телами своих врагов, — когда-нибудь холодно? — Нет, одежда не моя. Заметил одного рядом с участком — бездарная конспирация да повадки бывшего вояки. Завёл меня в переулок, немного поговорили. Рубашка в клочья — пришлось одолжить. Ткань так плотно прилегает к коже, что Иваномэ замечает выступ перевязи на предплечье. Ещё вчера её там не было. — А с плечом что? — Решил спросить, зачем ему нож. — Покажи. Арасэ кивает с лёгким сомнением, но соскакивает со стола и послушно стягивает свитер через горловину. Плечи равномерно поднимаются и опускаются, напрягая трапециевидные мышцы, и Иваномэ кажется, что тигр под лопатками спускается с горы. — Насколько всё серьёзно? — когда Иваномэ задаёт вопрос, Арасэ разворачивается к нему всем корпусом. За марлей не видно и сантиметра кожи, но по высоте перевязи Иваномэ может прикинуть масштаб повреждений и представить, как под силой лезвия послушным маслом расходятся ткани. — Порез неглубокий, но длинный, — небрежно отмахивается Арасэ. — Наложили шов. Иваномэ хочет убедиться в реальности Арасэ, ощущает потребность в прикосновении почти физически. Поддавшись волнению, он тянет к нему руки, но замирает на полпути, ошпаренный одной мыслью: — Он выжил? Приходит время Арасэ отвечать на неудобные вопросы. — К сожалению. — Он снимает с пояса кобуру, которую, вообще-то, должен был сдать как улику. Оставляет на столе. — Использовал табельное. Два выстрела. Один промах и одно попадание — не смертельное, в голень. Всё в рамках закона, — не забывает уколоть, но почему-то медлит. — Доволен? Иваномэ не отвечает. Чувствует, что Арасэ что-то недоговаривает. Спрашивает: — Он может быть как-то связан… Арасэ кивает, явно раздражённый дотошностью Иваномэ, но всё равно говорит как есть: — С твоим делом? Да. Нет, нет, нет-нет-нет-нет-нет. Безнадёжно, как взмах гильотины. Просто стой да жди конца, но Иваномэ, очевидно, вовремя останавливаться не умеет. Косвенного подтверждения своей вины ему недостаточно, и он слепо тянется к Арасэ, хватает его обеими руками под рёбрами, кожа к коже, и сжимает. Сжимает так сильно, что боится услышать треск костей, так сильно, чтобы убедиться, что его труп не остывает в ближайшей подворотне Синдзюку прямо сейчас. Сжимает так сильно, чтобы Арасэ, наконец, наорал на него, сгрёб в охапку и хорошенько поколотил. Чтобы Арасэ не молчал, пряча за длинным рукавом новое ножевое. Чтобы Арасэ подтвердил, что у Иваномэ на него нет никакого права. — Прос… — извинения застревают у Иваномэ в горле. — Не надо, — словами Арасэ режет без ножа, но не отказывается и не уходит от прикосновений, принимая всё, что Иваномэ готов ему дать. От вида такого Иваномэ — жалкого, ставшего как будто бы меньше, со взглядом виновато-пришибленным, почти собачьим — Арасэ выворачивает от негодования требухой наружу, разбирает по частям и сразу на атомы. Это неправильно. Арасэ невыносимо хочется что-нибудь сломать. Разобрать, разорвать на части, с рвущим уши хрустом скомкать воедино и сжечь. Выйти и закурить, вдыхая сладкий дым и запах пепла, развеянного по ветру. Буквально что угодно, чтобы только не сорваться, не потянуться навстречу чужой надломленности и покорёженным шестерням. Потому что эту херню Иваномэ начал первым. — Давай подумаем. О том, что произойдёт, если ты продолжишь? — Арасэ невыносимо хочется что-нибудь сломать, но он всегда думает дважды. Как доказать человеку, что дело, на которое он часть жизни положил, — грёбаная бессмыслица? Ответ — такой простой, что зубы скрипят, — находит Арасэ сам. В переплетении рубцов — старых, фантомно тянущих, сшитых когда-то неуклюже дрожащей рукой. Его рукой. Арасэ не питает иллюзий, что в запасе у них всё время мира. Он позволяет идиоту из подворотни себя ранить, оставляет бутылку там, где Иваномэ сможет её найти. Арасэ показывает, а не рассказывает, что значит ошибаться и терять. Показывает, что прошлое Иваномэ коснулось его, даже когда он меньше всего хотел принимать в нём участие. Иваномэ, заткнуть которого — задачка посложнее живых мертвецов и неуязвимых смертных, почему-то молчит. Чем невероятно раздражает Арасэ, заставляя проговаривать очевидное: — Он был один, но придут и другие. Если не за мной, то за тобой точно. Арасэ понимает, что у их конфликта нет решения: Иваномэ не отступился даже ради сохранения своей жизни, что уж говорить о жизни Арасэ? Взгляд невольно притягивает табельное, оставленное на столе. Арасэ помнит, что пистолет заряжен. Он не планирует дожидаться, пока Иваномэ закончит с проверкой и пересчётом всех его костей, а потому заваливает его на стол. — Лучше, если это будут они? — Иваномэ чувствует, как затылок горит огнём от удара. Над головой что-то механически щёлкает. — Или я? В эту самую секунду, в одну из долгих бессонных ночей, Иваномэ наконец-то сам для себя признаёт, что в масштабе его светлого будущего поиск костей Хосороги — мероприятие, в общем-то, довольно гиблое. И вот же оно — прямо перед ним, физически осязаемое, реальное дело всей его жизни, немного пиздец раздражённо держит у его виска пистолет и, кажется, собирается выстрелить. — Может, я им немного помогу? — Арасэ усиливает хватку на рукояти. Желчь подступает к горлу, он не в силах её унять. — Может, я не такой хороший, как ты думаешь? Иваномэ слышал, что про Арасэ говорят. О его татуировках. О том, как стрёмно, что он постоянно улыбается. Видел его пустой взгляд в самые тяжёлые дни. Конечно, Арасэ — личность неразрешимых противоречий, но, если выбирать из двух зол, черт преступника в нём всё же больше, чем предателя. Хотя даже так первому до второго рукой подать, и от этой мысли Иваномэ не становится легче. Ему слишком сильно хочется верить. Хочется доверять моменты минутной слабости — хочется виснуть на чужом плече, пока Арасэ стягивает с него тяжёлые ботинки, покорно выслушивая пьяный бред; хочется делить на двоих последнюю сигарету, едва обжигая кончики пальцев; хочется ютиться вдвоём на маленьком старом диванчике, оставляя на смуглой коже россыпь следов и багряных меток. Иваномэ соврёт, если скажет, что знает, какой ответ правильный. Но, на самом деле, ему, честному одиночке с аркой неоконченной пятилетней мести, многого и не надо. — Ты. — Достаточно и того, что Арасэ всегда на его стороне. — Пусть это будешь ты. Смешно думать, что у этого человека над ним такая власть. — Последнее слово? — Одна рука Арасэ лежит на рукояти, другая — свисает безвольной плетью. — Перестань. — Иваномэ отказывается признавать в преступнике (и, в общем-то, убийце) смертельную опасность для своей жизни. — Я же вижу, как у тебя руки дрожат. — Хорошо, — легко соглашается Арасэ. — Я скажу тебе, что он не заряжен. Если примешь мою помощь. Иваномэ хохочет — заливисто, немного истерично от ситуации в целом, удивляясь тому, в чём хотел признаться минуту назад. Думать, что Арасэ может навредить ему, кажется сейчас преступлением — подозревать свою собаку в предательстве было бы разумнее. Настали худшие времена, и Арасэ угрожал ему только затем, чтобы привести в чувство. — И что ты сделаешь? Так и будешь смотреть? Или, может, кого-то убьёшь? — прищуривается Иваномэ, провоцируя откровенно глупо. — Может, и убью, — насмешливо фыркает Арасэ, отводя пистолет, но вместо «если ты попросишь» добавляет: — Всяко лучше, чем сдохнуть самому. Иваномэ не говорит ему «нет», и это одновременно много, мало и настолько хорошо, что хочется рёбра себе переломать, чтобы только не хотеть почувствовать этого снова. — Жестоко. — Знаю. — Плечо ноет, Арасэ всего корёжит и ломает, но он думает, что болит недостаточно сильно. — Ты считал меня предателем, да? Иваномэ молчит, но больше не прячется. — Как часто ты об этом думал? — уточняет Арасэ, не уверенный, что готов услышать ответ. — Недостаточно, — признаёт Иваномэ. — У тебя было та-а-ак много возможностей, но я всё ещё дышу и исправно сдаю отчёты начальству. — Что, если я ждал самой удачной? Иваномэ закрывает лицо руками. У них очень-серьёзный-разговор, и он не хочет всё испортить, перетягивая внимание обычно молчаливого Арасэ на свой смех и по-дурацки счастливое лицо. — Ты просто, ну… знаешь… — справившись с самим собой, Иваномэ выдаёт давно на подкорке засевшее, — действительно плохой полицейский. Прямой, как рельса, и прикрытие, — ладонью задевает татуировки на спине, — у тебя так себе. Было бы глупо подсылать именно тебя. И разве это, — смотрит на Арасэ в упор, — не ужасно подозрительно? — Что? — произносит Арасэ с такой гремучей смесью слома и отчаяния, что Иваномэ хочет закончить всё здесь и сейчас, серьёзно переживая за его здоровье. — Ты всегда на моей стороне. Арасэ отстраняется настолько неосознанно, что вздрагивает, когда Иваномэ берёт его руки в свои и тянет назад, на себя (чтобы не растянуться вдвоём на полу). Терпение Арасэ оказывается всё-таки не безграничным, заканчиваясь где-то примерно здесь. Сейчас. В этой точке. В руках Иваномэ, который, простодушно жалуясь на затёкшую спину, затаскивает его на диван. Места там хватает ровно на одного, и Арасэ вынужден забраться на Иваномэ. У него на коленях невероятно жарко, и Арасэ чувствует, как этот жар передаётся и ему. Отчётливо пахнет йодом, хлором и кровью. «Всё-таки воспалилась»,— думает Арасэ, закрывая глаза. Отпускает себя, опираясь на Иваномэ всем весом. Город просит крови, её никогда не бывает достаточно. Арасэ кажется, что, куда бы он ни пошёл, даже кончики пальцев ею окрашены. Она подсыхает, сворачивается под ногтями тонкой коркой, железным запахом въедается в кожу, расщепляя его личность на «до» и «после». Преступный путь Арасэ начинается с последнего вздоха его матери и перешедших в наследство долгов отца, которого он никогда не видел, с животного страха и жизненно необходимого умения научиться притворяться слепым. Конечно, поначалу он чувствует себя ужасно скованно и всегда на волоске, двигается на ощупь и слушает голос, отдающий приказы. Но со временем разница между Арасэ и его коллегами по цеху исчезает — слова заканчиваются, становится как-то холодно, пусто и совершенно всё равно на жизни и судьбы, которые он предаёт забвению. Арасэ — недолюбленный уличный бродяга, для которого нет большой разницы в том, каким образом оборвётся его короткая и хаотичная жизнь. Но каким-то исключительно библейским провидением эта кривая дорожка насилия приводит его в третий отдел общественной безопасности Синдзюку. Цепи, сковывающие его до сих пор, медленно гниют изнутри под давлением чужих убеждений. Дышать становится несравнимо легче. Это ещё не свобода, но уже что-то, во что он может верить. Арасэ открывает глаза. Бредить наяву после десяти лет, проведённых в обществе головорезов, не кажется чем-то принципиально диким и возникшим из ниоткуда, но каждый раз ощущается, как удар в солнечное сплетение. Угрожали оружием не ему, но Арасэ натурально трясёт, накрывает лихорадочным мандражом с ног до головы. Иваномэ всё ещё рядом с ним — здесь и сейчас. Тормошит за здоровое плечо легонько, бережно держит за руку и, кажется, что-то ему говорит, но какая разница, если Арасэ не слышит. Их глаза находятся примерно на одинаковом уровне, хотя Арасэ всегда думал, что Иваномэ выше хотя бы на несколько сантиметров. Наверное, всё дело в туфлях на платформе? — …ышишь? Арасэ! — отчаянно зовёт Иваномэ. Арасэ чувствует его замешательство так же ясно, как тянущую боль от ножевого ранения. Крик нисходит до просящего шёпота. — Пожалуйста, дыши. Арасэ сжимает свою ладонь в руке Иваномэ, успокаивая и как бы говоря «я в порядке». — Хорошо, — нервно выдыхает Иваномэ, ослабляя галстук, — хорошо. Скажи, как будешь готов встать. Арасэ не хочет говорить, но Иваномэ умеет быть очень настойчивым. — Прости, — тихо начинает Иваномэ. — Знаю, ты сейчас не в лучшей форме и момент не самый подходящий, но, кажется… — запинается смущённо, как подросток на первом свидании. — Кажется, я чувствовал то, что чувствовать не должен был. Что-то неправильное и явно социально не одобряемое. Когда ты разбивал лицо тому длинному парню из Харадзюку. Арасэ хмыкает горько и понимающе. Длинный тогда назвал Иваномэ худшим хостом Синдзюку. С чем Арасэ, в принципе, был согласен, но добавочное «поблядушник чёртов» было явно лишним и стоило говорливому челюсти и двух рёбер. Справедливости ради, он был преступником — продавал малолетним всякую дрянь и подделывал документы для организации. Арасэ преступников презирает, ненавидит до взрыва мерцающих мушек перед глазами и, если бы только закон позволял, жёг бы их на кострах. — Что конкретно ты чувствовал? — Арасэ хочет знать правду. Такая малость. Иваномэ думает, что может дать Арасэ хотя бы часть того, чего он действительно заслуживает. — Чистый восторг. Восхищение. Тем, как открыто ты его ненавидел. Как наслаждался каждой секундой явного превышения полномочий. Это было… Красиво? — Иваномэ мечтательно прикрывает глаза. — Да. Это было красиво. И довольно жестоко. Арасэ думал, что из него не вышло бы такого же хорошего человека, как Иваномэ, но оказывается, что сломанный моральный компас у них один на двоих. — Ты просто ужасен, — бесцветно тянет Арасэ, отворачиваясь, пряча лицо. Его до сих пор трясёт после незапланированного свидания с призраками, он не следит за руками, замирая только тогда, когда слышит хруст собственных костяшек. Старая привычка, неосознанная и нервная. Зелёный свет светофора, заляпанного кровью, открывающий дорогу курьеру переломанных костей и загубленных судеб. Что бы Арасэ там себе ни придумал, он определённо всё ещё не «в порядке», но присутствие Иваномэ помогает, отрезвляя в какой-то степени. — Знаю, — соглашается Иваномэ, вплетая пальцы в волосы Арасэ и чуть оттягивая в сторону, вынуждая того повернуть голову. — Я заставил тебя ждать ужасно долго. Реакция Арасэ на это не такая, как Иваномэ ожидал, — тот нечитаемо смотрит прямо перед собой, не говорит ничего, не сопротивляясь и не поддаваясь. Арасэ хочет быть нужным. Хочет знать: то, что у них сейчас, — не на один раз. Они больше, чем напарники, но ещё не любовники, и эта неопределённость держит Арасэ в состоянии подвешенного на нитях Пиноккио круглосуточно и без выходных. Для него чувства Иваномэ первостепенны — свои же он предпочитает откладывать на потом, консервируя и храня на антресолях до момента, когда ждать, что кто-то придёт и обрежет эти нити, становится решительно невозможно. Момент, который наступает на внеплановой встрече с колюще-режущим, и приводит Арасэ к выводу, что Иваномэ следует дать ответ прежде, чем один из них умрёт. Арасэ, так или иначе, помрёт раньше Иваномэ. В лучшем случае — защищая его от очередной сверхъестественной херни, в худшем — останется один на один с последствиями принятых решений: раздробленными костями, отрезанными пальцами и амбициями наружу. Арасэ хочет выбирать, кем умереть: псом Иваномэ или человеком, которого тот послушает. — Ива… — мрачно начинает Арасэ тяжелейший разговор в своей жизни, но Иваномэ прерывает его, касаясь скул подушечками пальцев и растягивая кожу в разные стороны. Такая улыбка Арасэ совершенно не идёт, с чем он, кажется, согласен — глаза недобро, по-кошачьи опасно в темноте сверкают, но Иваномэ крайне доволен собой и не планирует извиняться. — Я не против, — с тихим смехом признаётся Иваномэ, прекрасно осведомлённый о желании Арасэ вылизать его кадык, — нас, тебя и твоей помощи. Но давай сначала разберёмся с воспалением, ладно? Иваномэ не ждёт за заборами и не ходит окольными путями — берёт то, что хочет, у него терпения ни на грамм. Он — эгоист чёртов, и ему невыносимо стыдно перед Арасэ, который всегда спрашивает согласия, прежде чем что-то сделать. — Ладно, — кивает Арасэ, неохотно покидая тепло чужих бёдер. Иваномэ поднимается и отходит к столу. Выдвигает ящики в поисках того, чем можно размочить бинт, тайком наблюдая за Арасэ из своего угла. Он — один на диване, взлохмаченный и раздетый по пояс — выглядит довольно… сломленным. Иваномэ, чувствуя себя виноватым за всё-что-случилось-сегодня, возвращается тут же. Опускается перед Арасэ на колени, торопливо пропитывая перевязь на плече найденным антисептиком. Ждёт, пока та достаточно размокнет. Иваномэ уверен, что Арасэ — грубо выточенный обстоятельствами, с раскрытым панцирем искреннего участия и прямотой, удивительной для того, кого столько раз предавали, — заслуживает чего-то большего. Больше, чем отговорки Иваномэ. Честнее, чем обещания Иваномэ. Кого-то получше Иваномэ. Признание Иваномэ выдёргивает Арасэ из болота безнадёги и неопределённости, в котором он прозябал последнюю пару лет. Заземляет, позволяя почувствовать себя живым, значимым, нужным здесь и сейчас. Арасэ чувствует себя человеком с целью, имеющей смысл (помимо смерти в качестве живой мишени). Любить Иваномэ. Так, как научила мёртвая мать, — верно, трепетно, чтобы тебя любили в ответ. (Она ничего не говорила про убийство навязчивых сталкеров и помощи дожить хотя бы до сорока, но Арасэ уверен, что условия варьируются от случая к случаю.) Иваномэ, дождавшись действия раствора, поднимается, чтобы предупредить Арасэ о необходимости разрезать бинт, но останавливается, замечая его состояние. Глаза у Арасэ — удивлённые и счастливо-неверящие, и Иваномэ допускает на секунду, что, возможно, «кто-то получше» ему и не нужен вовсе? Арасэ изучающе разглядывает шею Иваномэ. Галстук у того небрежно ослаблен, количество расстёгнутых пуговиц на рубашке достигает неприлично трёх, открывая выступающие ключицы. Это разжижает мозг Арасэ на квантовом уровне, пока там не становится оглушительно пусто. — Можно? — осторожно уточняет Арасэ. Иваномэ соглашается кивком головы, глотая извинения, комом вставшие в горле. Иваномэ делал с Арасэ вещи, которыми не гордится, никогда не спрашивая его согласия. Много пил, возвращался поздно в чужую квартиру, и целовал — смазанно, быстро, цепляясь за плечи Арасэ на грани помешательства и истерики, на следующее утро помня всё до единого вздоха. Арасэ, устав искать искорки здравомыслия за пеленой пьянющих глаз, не пытался его исправить, позволяя Иваномэ то, что лежит далеко за рамками напарничества. Они об этом не говорили. Никогда. Действие двух бутылок крепкого трансформирует Иваномэ в тактильное животное и человека-действие, позволяя ненадолго утопить свои принципы на их стеклянном дне и начать первым. Встречать Арасэ, целовать Арасэ, касаться Арасэ. Не так, как хотелось бы, и не в тех обстоятельствах, но выбирать не приходится — без радужно смазанного фильтра алко-трипа Иваномэ не такой смелый. Скованный горькими обещаниями, уравновешенный кислыми лицами коллег и удавкой на шее, тратящий слишком много на торги с совестью. Так что для него нет решения приятнее и проще, чем отдать инициативу в руки Арасэ, у которого от потери крови, кажется, в голове перемкнуло. Такому Арасэ Иваномэ благодарен. И не будет против, если тот сделает с ним всё, что пожелает. В этот раз Иваномэ долго не думает. Разрезает перевязь на предплечье Арасэ, обрабатывает рану, едва касаясь свежих швов пальцами. Закончив, тянет Арасэ на себя и меняет их местами, снова вынуждая забраться к себе на колени. Иваномэ больше не держит Арасэ за руку и никак не ограничивает. Жмурится, чувствуя осторожный выдох на шее. Зона комфорта Арасэ начинается в сгибе шеи Иваномэ. Он пахнет чернилами, лёгким перегаром и мёдом. Арасэ прикусывает над кадыком, вслепую забирается под рубашку ледяными руками, чувствуя, как Иваномэ под ним вздрагивает. Арасэ смеётся и шепчет извинения куда-то в светлую макушку. Иваномэ чувствует, как смех Арасэ прорастает корнями внутри, теплит и разрастается у сердца под рубашкой. Иваномэ вздыхает. Смотрит заведомо побеждённо, хватает Арасэ за загривок и наклоняется к губам, не говоря ни единого слова. Улыбается в поцелуй, бесконечно влюблённый и довольный собой. У Иваномэ для Арасэ душа нараспашку. Такая раскованность — непривычная, но естественная — подкупает. Развязывает язык, заставляя говорить. И Арасэ говорит. Долго, пока не пускают первые поезда. Говорит так много, сколько не наговорил за всю жизнь. Говорит про первый год в организации — самый тяжёлый, отпечатавшийся калейдоскопом грязи и крови, про планы на жизнь до смерти матери, старшую школу и универ, про первую татуировку и ритуальные казни якудза. Иваномэ слушает молча, внимательно, медленно перебирая волосы Арасэ. Щурится на выглядывающее из окна солнце и боится того, как скоро такие ситуации (включая сбитый пульс и ноющую спину) станут нормой. Иваномэ уверен, что быстро привыкнет и отказаться уже не сможет.