Эпилог

Лианна крепче сжала меч. — Отлично, леди Лианна, — кивнул Родрик Кассель, — но не забудьте — голова должна быть холодной. С этим у неё было сложнее всего. Иногда в пылу схватки ей казалось, что перед ней не мастер над оружием, которого она знала с детства — он обретал вдруг то лицо Рейгара Таргариена, то лицо Эртура Дейна. Её колотило от ярости, удары становились беспорядочными — и всякий раз Лианна проигрывала с треском. — Я не обещаю, что вы сравняетесь в мастерстве с мужчинами, но сделаю то, что могу, — сказал ей Родрик Кассель, когда она, ещё не до конца оправившись от родов, взяла со стойки тренировочный меч. Накатывала слабость, болела замотанная грудь — она не приложила к ней ребёнка, потому что всё, что её волновало — научиться себя защищать. Кэт, добрая Кэт заботилась о Джоне, как о собственном ребёнке. Кормила его вместе с Роббом, укачивала колыбель, следила, чтобы пелёнки были тщательно проглажены и всё такое — Лианна не вникала, не хотела вникать. Это был ребёнок Рейгара Таргариена, и она предпочла бы о нём забыть, не видеть его. Предпочла бы, чтобы он вовсе не родился на свет. Многие говорили ей, что услышав первый крик сына, она тут же полюбит его — они лгали. Лианна часами пропадала на тренировочной площадке, а если не там — то в окрестных лесах, катаясь верхом. Она и вовсе не вернулась бы в Винтерфелл — дом вдруг показался ей невыносимо тесным, и, несмотря на холода, она всегда открывала окно в своей комнате. Иногда Лианне до сих пор снились кошмары, где она всё ещё заперта в Башне Радости и в муках рожает на свет безглазого червя, а Рейгар Таргариен с улыбкой называет его своей Висеньей. Единственное, что радовало её в сыне — он не родился девочкой. Рейгар Таргариен просчитался. Окажись он прав — быть может, дочь Лианна задушила бы подушкой в ночной тьме. Отец позвал её на разговор наедине только однажды. — Нед сказал мне, что замуж ты не хочешь, — тяжело начал он. Она не хотела. Роберт просил её, умолял на коленях — но Лианна ответила: — Если ты возьмёшь меня замуж, ты будешь таким же насильником, как и Рейгар Таргариен. Он отшатнулся, как от удара, и несколько мгновений молчал, замерев. Ей даже стало жаль его — он не заслуживал любить её, женщину, что не могла ответить ему тем же. — Я понял тебя, Лианна, — тихо сказал он. — Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда — и желаю тебе счастья. По его щеке скатилась слеза, и он, скривившись, резким движением вытер её. — Мне жаль, Роберт, — ответила она от всего сердца. — Я надеюсь, для твоего же блага, что однажды ты полюбишь кого-то другого. Он поморщился. — Все прочат мне в жёны Ланнистершу, и я по одному её лицу вижу, что она та ещё сука. Так что... пожелай мне удачи? — Я желаю, — серьёзно ответила Лианна, коротко поцеловала его в щёку — и ушла, не оглянувшись. Сейчас отец смотрел на неё пристально, испытующе. — Я знаю, что пренебрегаю своим долгом. — Лианна опустила глаза и коротко стиснула зубы. — Я всегда пренебрегала им. Но я обещаю, что сделаю всё для нашего Дома — кроме замужества. Отец вздохнул. — Я не ожидал другого ответа. — Он покачал головой. — Если ты и согласилась бы... я подумал бы, что ты сломалась, но ты осталась собой. Это выбило воздух у неё из груди. — Что ты имеешь в виду? — спросила Лианна сдавленно. Отец смотрел на неё грустно и тепло. — Ты всегда была непослушной. — В его голосе не было осуждения, только печаль. — Я не стану тебя принуждать — этого в твоей жизни и так было больше, чем ты заслужила. Если не замужество, то... — Отец помедлил, но продолжил твёрдо. — Я знаю о твоих тренировках. Продолжай их, чтобы уметь себя защитить. И с завтрашнего дня после завтрака приходи ко мне в солярий. Север в разрухе, множество наших людей погибло. Из замков летят бесконечные письма — мы с мейстером не успеваем разобраться со всем. Кэт занята замком и детьми. Ты будешь учиться помогать управлять Севером, будешь ездить с поручениями, будешь голосом Старков там, куда отправишься. Сердце Лианны пропустило удар, и она не сразу смогла улыбнуться, хотя улыбка просилась на губы. — Спасибо, отец! — Она вскочила и бросилась обнимать его с жаром, который, казалось, безвозвратно ушёл. Он тихо рассмеялся: — Маленькая волчица, это не дар. Это долг, который тебе достанется до конца твоих дней. Помогать мне, Неду, Роббу — каждому из Старков в Винтерфелле. — Это тот долг, который не будет мне в тягость, — прошептала Лианна, утыкаясь отцу в плечо и чувствуя, как большая рука осторожно гладит её по волосам. С тех пор первую половину дня она всякий раз проводила в отцовском солярии. Разбирали письма, и он наставлял её и спрашивал, как она считает лучше поступить. Это было сложно — её не учили быть лордом, её учили быть леди, но леди из неё, сказать прямо, вышла ужасная. Когда Нед вернулся, он казался страшно постаревшим — лицо его осунулось, он исхудал и выглядел измотанным до крайности. Но этот фальшивый возраст слетел, стоило ему увидеть Кэт, бегущую к нему со всех ног. — Нед! — Лианна не подозревала, что Кэт, всегда строгая, спокойная, почти чопорная, может так радостно кричать, так громко смеяться. Нед подхватил её на руки и закружил. Лианна стояла в тени, никем не замеченная. Торопливо вышел отец и крепко обнял Неда, прибежал радостный Бенджен. Потом Неда увели знакомиться с сыном, маленьким ярко-рыжим мальчиком, Роббом Старком. В соседней колыбели лежал Джон Сноу, её бастард. Лианна не могла заставить себя пойти вслед за семьёй. Они были счастливы, и ей казалось, что ей нет среди них места. Нед нашёл ей в богороще. Лианна сидела под сердце-деревом, поджав колени, и молча смотрела в воду. — Я отрубил ему голову, Лианна, — тихо сказал Нед. — А Оберин сделал так, чтобы он помучился перед смертью. Лианна заставила себя поднять голову и посмотреть брату в глаза. Ей казалось, что она почувствует радость, по меньшей мере — облегчение. Она не чувствовала ничего. — Почему... почему я не счастлива этому? — Она почти шептала, но Нед услышал её. С тяжёлым вздохом он опустился рядом с ней, облокотясь на огромный белоснежный корень. — Потому что смерть не исправит того, что он сделал. — Нед покачал головой. — Потому что от этого ничего не исчезнет. Лианна положила голову на плечо брата, и они долго сидели, глядя на бездонное озеро. И не от смерти Рейгара Таргариена — от этого молчания на двоих Лианне стало хоть немного, но теплее. Нед с первого взгляда полюбил и сына, и племянника, кажется, почти не делая между ними разницы. Джон Сноу на лицо был Старком, ничто не напоминало в нём о драконах, но Лианна боялась, что это изменится. Джон Сноу делал свои первые шаги, а Лианна несколько раз смогла победить Родрика Касселя, прежде чем к ней однажды подошла Кэт. — Джон растёт замечательным ребёнком, — начала она мягко. Лианна бросила на неё острый взгляд. — Я не могу, Кэт... — прошептала она. — Я не могу его любить. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю, как он был зачат. Кэт покачала головой: — Он в этом не виноват. Лианна отшатнулась. — Думаешь, я не знаю? — Она почти шипела. — Думаешь, я не ненавижу себя, что лишаю его матери? Я знаю, что должна его любить. Я не могу. Кэт долго и печально смотрела на неё, прежде чем протянуть руку и положить Лианне на плечо. — Никто не вправе требовать от тебя любви, — твёрдо сказала она. — Я обещаю, что буду любить его, как только могу, я постараюсь, чтобы он вырос счастливым. Я уже люблю его — он прекрасный мальчик и вырастет Старком, пусть и зовётся Сноу. Я просто... просто надеюсь, что однажды тебе станет легче. Ради тебя самой. Лианна не вывернулась из её тёплых объятий и смогла ответить на них. Она обещала себе непременно зайти в детскую — пусть поздним вечером, когда дети уснут. Так она и сделала. Единственная свеча освещала ей путь, когда Лианна бесшумно шла знакомыми коридорами, когда тихонько открывала дверь. Мальчик в первой колыбели был старше и огненно-рыжим. Робб, её племянник. Он недовольно морщился во сне и ёрзал, сбивая одеяло — Лианна остановилась, чтобы поправить его, оттягивая момент, когда нужно будет идти дальше. Другой мальчик спал спокойно, свернувшись клубком. Джон Сноу, её сын. Лианна долго смотрела на маленькое личико, в котором не было ни единой драконьей черты. Он походил на маленького Бенджена из первых её воспоминаний, Кэт была права — он был Старком, какую бы фамилию ни носил. Джон завозился во сне и на мгновение приоткрыл сонные глаза. Серые — как у отца, как у Неда, как у Брандона, как у Бенджена. Как у неё самой. — Я не могу любить тебя, — еле слышно прошептала Лианна. — Но ты Старк из Винтерфелла. Я буду тебя защищать — как и каждого из моей семьи. Она долго стояла, не замечая, как свеча оплывает ей на пальцы. Джон Сноу, её сын — только её сын, мирно спал, и не знал о том, что его мать этой ночью дала клятву, которую не нарушит вовек. *** Лиза с удовольствием откусила от лимонного пирожного — уже третьего за второй завтрак. Ей нравилась её жизнь — и лимонные пирожные были одной из множества вещей, составлявших её если не счастье, то довольство. Она была первой леди Долины Аррен — и матерью её наследницы. Лорд Джон окружил их с малышкой Алис заботой — пусть он и не мог часто приезжать, в столице его ждали дела, но много писал и ни в чём не ограничивал. Лиза воспользовалась этим, но не только лично для себя и даже не только для своей малышки. Лунные Врата, куда она приехала за три месяца до рождения Алис, стояли, как и предполагала когда-то Кэт, в порядочном запустении без женской руки. Поначалу Лиза робела, но напоминала себе — она здесь хозяйка. Она приказала дочиста убрать замок до последнего уголка, безжалостно выбросила поеденные молью гобелены, ковры и занавеси — перед этим спросив кастеляна, не имеют ли они ценности для истории Дома Аррен и лично лорда Джона. Те, что имели, она отдала лучшим вышивальщицам Долины. На место безнадёжно испорченного Лиза заказывала новое, увлечённо торгуясь за каждый медяк — это помогало ей почувствовать себя увереннее и неожиданно развлекало. Мебель тоже пришлось частично сменить, заказать новый сервиз, договориться о поставках продуктов — Лиза лично распекала нечестного торговца овощами за то, что тот привёз гнилую репу. — Просто уму непостижимо, — горячилась она. — Мы — честные люди, и ожидаем того же от других, так что верните назад деньги и забирайте свою репу. Ну, то, что вы называете репой, а так-то это сплошь гниль и плесень, смотреть страшно! Беременность проходила на удивление легко — почти всё это множество дел она успела переделать до родов. Лорд Джон смог вырваться из столицы под конец её срока, и она почувствовала благодарность. У неё не было теперь другой семьи, которая могла быть рядом — Кэт писала ей тёплые письма, но Кэт была в Винтерфелле. — Не бойтесь, Лиза. — Лорд Джон ободряюще сжал её руку. — Мейстер Колемон — человек опытный, и он говорит, что со здоровьем у вас всё более чем в порядке. Лиза кивала головой, хотя никакие слова всё одно не подготовили её к тому, что однажды ночью она проснулась в мокрой постели, чувствуя, как живот сводит схватками. Она не сразу смогла дозваться служанку — горло перехватило от страха, но как только та прибежала — всё вокруг немедленно завертелось. Мейстер Колемон, хмуря брови, раздавал указания, Лиза скулила от боли и тряслась от страха. Теперь она понимала Кэт — перед глазами вставало тело леди Барбри... и тело матери. Миниса Уэнт умерла родами мёртвого ребёнка, и Лиза боялась до полуобморока, что она или её дитя сегодня не выживут. «Лучше умереть мне, — подумала она отстранённо. — Иначе снова придётся выходить замуж, и на этот раз, возможно, всё-таки за лорда Джона». — Спокойно, леди Лиза. — Мейстер Колемон смотрел на неё твёрдым взглядом. — Слушайте меня — и всё будет хорошо. Ему легко было говорить! Лиза сначала скулила, потом плакала, потом кричала по мере того, как схватки становились всё сильнее, а она сама — слабее. Она слышала, что женщины часто в такие моменты зовут мать — но Миниса Уэнт-Талли была мертва. Она звала бы Кэт, но даже сейчас понимала — Кэт в Винтерфелле и не перенесётся по волшебству в Лунные Врата. Здесь она не успела пока что завести подруг, здесь были только чужие люди, и Лиза рыдала от жалости к себе и страха. — Я умру! — вырывалось у неё. — Я тут умру! Мейстер пытался растормошить её, но безуспешно. Схватки терзали её тело, но от страха Лиза не могла сосредоточиться и только рыдала навзрыд, пока в окружившее её облако ужаса не ворвался спокойный голос и твёрдое прикосновение к её ладони. — Лиза, посмотри на меня. — Это был лорд Джон. Лиза смутно осознала — это его пытался выгнать мейстер Колемон, но лорд Джон сказал ему, что у его племянницы больше никого нет, чтобы поддержать. — Я умру, да? — всхлипнула Лиза, глядя в тёплые голубые глаза. — Нет, Лиза. — Он сжал её руку. — Нет, ты будешь жить. И твой ребёнок тоже. Держись, осталось совсем немного. Ты сильная и смелая, у тебя получится. Он говорил и говорил что-то успокаивающее — Лиза не до конца понимала, что — просто цеплялась за его голос, стискивала его руку. Наверное, ему было больно — потом, много позже, она разглядела едва заметные шрамы от своих ногтей на его ладони, но лорд Джон даже не вздрогнул. — Ещё немного, Лиза! Она закричала и вложила все остатки себя в последнее усилие, откидываясь на подушки и почти не видя мира перед собой — всё расплывалось. Как издалека Лиза услышала слабый детский крик и голос мейстера Колемона: — Миледи, милорд, это девочка! Лиза распахнула глаза и первым, что она увидела, была счастливая улыбка лорда Джона. — Лиза, у тебя дочка! — Лиза слышала счастливый смех его в голосе и видела слёзы в его глазах. — Да, лорд Джон, десять пальцев на руках, десять — на ногах, всё в порядке. Ребёнок некрупный, но здоровый. Лиза задрожала, не понимая, что чувствует, пока ей не вручили маленький свёрток. Крошечное красное личико смотрело на неё мутно-голубыми глазами и морщило большой нос. — У неё нос как у Элберта и у вас! — было первым, что вылетело у Лизы, и лорд Джон рассмеялся почти в голос. — Наши арреновские клювы неистребимы похуже, чем волосы и глаза Баратеонов. — Он улыбался, счастливо и тепло. — Думала, как назовёшь? — Я? — растерялась Лиза. — Я думала, это мужчины должны называть... — Лиза. — Лорд Джон вдруг сделался серьёзен. — Был бы здесь Элберт... возможно, но ты — её мать. Ты выносила и родила её, ты отдала этому столько сил — и будет справедливо, если ты дашь ей имя. Лиза задумалась, попутно раздвигая ткань рубашки — малышка недовольно пищала и явно хотела подкрепиться после нелёгкого пути. — Алис, — сказала Лиза наконец, чуть нахмурив брови. — Почти как Алисса, — уточнила она, — самое что ни на есть арреновское имя, но Алиссе положено плакать — а Алис пусть больше смеётся. — Алис Аррен, — почти торжественно произнёс лорд Джон. — Добро пожаловать, Алис, дочь Элберта Аррена и Лизы Аррен, моя наследница и внучка. Первые недели Лиза почти не выпускала дочку из рук, не в силах поверить в своё счастье и налюбоваться. Алис казалась ей самим совершенством, хотя Лиза понимала, что до совершенства этому маленькому красному комочку ещё расти и расти. Но это была её дочь, которая однажды станет править одним из Семи Королевств, и Лиза уже сейчас думала о том, что постарается воспитать её как следует — и сделать её счастливой. Конечно, Алис сама выберет себе мужа, хотя и Лиза, и лорд Джон проследят за тем, чтобы это был достойный человек. Конечно, мейстер будет учить её не только как леди, но и как лорда — Лиза и лорд Джон не позволят, чтобы она осталась беззащитной, чтобы ею помыкали и использовали в своих тёмных играх. И у неё обязательно будут лучшие платья — Лиза позаботилась о том, чтобы даже пелёнки у неё были расшитыми, не говоря уж об одеялах и чепчиках. Её малышку должна окружать красота — и в Лунных Вратах, и когда они с приходом весны переберутся в Орлиное Гнездо — тоже. Отовсюду приходили поздравления и подарки, Лиза тщательно осматривала их, прежде чем представить дочке. Та, конечно, вряд ли понимала всю их ценность, но с удовольствием тянулась к ожерелью из золота и сапфиров, что прислали Ройсы. — Оно чудесно тебе подойдёт. — Лиза довольно кивала и припрятывала драгоценности на будущее. Самой ей тоже присылали подарки, и Лиза не отказала себе в удовольствии повертеться перед зеркалом в красивых платьях. Конечно, самое лучшее подарил лорд Джон — белый и голубой шёлк с мирийским кружевом и вышивкой жемчужинами. Ещё он обещал вернуться к первому дню имянаречения Алис. — Мы устроим праздник? — спросила Лиза, затаив дыхание. Лорд Джон торжественно кивнул. — И певцов тоже обязательно пригласим, — сказал он, — я даже поищу в Королевской Гавани, если будет свободное время. Между его бровей появилась глубокая складка. Лиза знала — он не рад должности Десницы Короля, он хотел бы вернуться в Долину и просто спокойно жить. Но в этом был его долг — и его честь. — Я постараюсь, чтобы к вашему возвращению всё было в порядке, — пообещала Лиза. — Я потихоньку вникаю в дела, и всякие мелочи могу, наверное, решить сама? — Конечно, Лиза. — Лорд Джон тепло улыбнулся, и морщины на его лице почти разгладились. — Ты умная женщина — всего за несколько месяцев Лунные Врата под твоим руководством преобразились. Лиза улыбнулась в ответ, широко и свободно, а потом — потянулась обнять лорда Джона, милого лорда Джона, что за эти месяцы проявил к ней больше заботы и тепла, чем Хостер Талли за всю её жизнь. И сейчас, присматриваясь к четвёртому лимонному пирожному, Лиза раздумывала о том, как лучше будет украсить большой зал к первому дню имянаречения её замечательной Алис, что за блюда подать, кого пригласить... Определённо стоило позвать Уэйнвудов — у них рос Гарри Хардинг, и Лиза подозревала, что именно они распускают слухи: дескать, её дочь не может быть наследницей, потому что девочка. Со стороны леди Аньи, которая правила Железной Дубравой в собственном праве, это было возмутительным лицемерием, которое оскорбило бы любого честного человека. Лиза была Аррен — и она поговорит с леди Аньей и присмотрит, чтобы та не делала глупостей. А лорду Джону Лиза вышивала платок с соколом. Пусть у него в Королевской Гавани будет память о доме, в котором его ждут племянница и внучка. *** — А потом лорд Станнис обругал своего брата такими словами, которые мама запрещает говорить, и король сказал, чтобы тот сидел с нами на Драконьем Камне и делал что хочет! Голос Визериса доносился из детской — кажется, он рассказывал Дейнерис эту историю уже в восьмой раз и расскажет по меньшей мере столько же. Дочь всегда хлопала в ладоши, хотя, должно быть, мало что понимала — её первый день имянаречения только что минул. — А теперь мне пора идти на тренировочную площадку. — Визерис торжественно и важно закончил свой рассказ. — Меня будут учить сражаться на мечах — ну, ты знаешь. Станнис не солгал и вправду сделал Визериса своим оруженосцем. Пусть тот обычно оставался дома, когда Станнису, мастеру над кораблями, нужно было уехать в столицу, но в остальном Станнис был внимателен и ответственен в том, чтобы её сын стал хорошим рыцарем... и хорошим человеком. — Рыцари не таскают с кухни колбасу, — наставительно и немного нудно втолковывал он Визерису. — Если тебе хочется есть — приди и попроси. — Но мне дадут кашу и рыбный суп! — Иногда Визерис вёл себя совсем по-детски. — Значит, сразу скажи, что хочешь колбасу, — устало отозвался Станнис. Жизнь впроголодь подействовала на обоих совершенно по-разному — Визерис при первой возможности набивал рот вкусностями и объедался почти до тошноты. Станнис ел всё, что попадало ему в тарелку, кажется, вовсе не обращая внимания на то, что там лежит. Он был совершенно нетребователен в быту, но Рейла однажды заметила, как он украдкой держится за живот и морщится. Станнис привёз на Драконий Камень нового мейстера — Крессен, его звали Крессен. Он всецело был предан своему лорду и относился к нему почти как к родному сыну — Рейла, не задумываясь, обратилась к нему с возникшим у неё вопросом, и с тех пор следила, чтобы Станнису подавали только то, что не вызовет у него болей. Ей показалось, что он даже не заметил этого, пока однажды вечером он не пришёл её поблагодарить. — Крессен рассказал мне о вашем разговоре, — сказал он и добавил после долгого молчания: — Это было... неожиданно с вашей стороны, тётя. Спасибо. — Пока ты не женишься, я исполняю обязанности леди Драконьего Камня. — Рейла развела руками. — К тому же... ты — моя семья, и это естественно — заботиться о семье. Она прежде никогда не видела у Станниса такого по-детски удивлённого взгляда. «Он младше Рейгара», — внезапно подумала она и отчего-то разозлилась на давно покойную Кассану Баратеон — да и на её мужа. Тётя Рейль любила Станниса — как умела. Они были похожи в том, как строили вокруг себя неприступные стены, как замыкались в своём долге и непримиримости. Тётя Рейль никогда не была счастлива — и Рейле хотелось, чтобы жизнь Станниса сложилась лучше. Слишком много несчастных, сломанных судеб она видела в своей семье. Её дед, в отчаянии решившийся на безумство и погубивший множество жизней. Её отец, сломленный этим и цепляющийся за пророчество. Её брат и муж, которого пророчества погрузили в безумие — как и её старшего сына. Она сама — птица в клетке. Они все были несчастны — и Рейла не допустит, чтобы были несчастны её живые дети, чтобы был несчастен её племянник. И сама попытается научиться быть счастливой. Станнис ни в чём ей не отказывал, и иногда Рейла позволяла себе что-то совсем простое — например, посадить волантийские лилии в саду Эйгона своими руками. Визерис нашёл на заднем дворе скворца со сломанным крылом, и они вместе лечили его. Птичка всё одно не могла больше летать — и теперь жила в просторной клетке в солярии Рейлы. Отчего-то Станнис, зайдя её проведать, долго смотрел на птицу. — Когда я был мальчишкой, то подобрал ястреба со сломанным крылом, — тихо сказал он наконец. — Назвал Гордокрылой, — Станнис бледно, невесело усмехнулся, — а Роберт дразнил её Слабокрылой, потому что она так и не научилась толком летать. Дядя Харберт убедил меня, наконец, завести другую птицу... но Гордокрылую я не бросил. Хотя она всё равно скоро умерла — упала с подоконника и не смогла вовремя расправить крылья. Разбилась в лепёшку, — мрачно закончил он и стиснул зубы. Рейла вдруг ощутила желание хорошенько накричать что на Роберта, что на сира Харберта. — Ты добрый человек, Станнис, — сказала она мягко, кладя руку ему на плечо. — И всегда таким был. А кто не ценит этого — тот просто глуп. Он улыбнулся ей — неуверенно, как будто не привык. Рейла улыбнулась ему в ответ — и с этого момента между ними словно бы установилась какая-то связь. Встречались они все в основном за ужином. Визерис многословно делился своими успехами, Станнис иногда возвращал его с небес на землю, но порой и хвалил. С ней племянник говорил в основном о хозяйстве, о том, что скоро наладится торговля, и у них появятся товары из Вольных Городов. — Если тебе что-то надо, тётя — мы доставим это, — сказал он, и в его голосе было какое-то полускрытое тепло. У каждого из них были свои заботы и свой долг, каждый из них был хорош в своём деле. Станнис заботился о флоте, о городе, о торговле и укреплениях. Рейла со всей страстью отдалась роли хозяйки дома, которой ей всегда так не хватало. Драконы уступали место оленям почти повсюду, кроме её комнат — но это не задевало Рейлу. Пришло новое время — и она с лёгким сердцем молилась на службе о здоровье короля Роберта. Пусть олень окажется мудрее дракона — и счастливее. Однажды она зашла в солярий Станниса с какой-то мелочью и застала племянника в непривычной для него тихой растерянности. Он вертел в руках какое-то письмо и даже не сразу обернулся на её тихие шаги, а когда обернулся — вздрогнул. — Что случилось, Станнис? — спросила Рейла с тревогой. Он покачал головой. — Ничего страшного, тётя. — Станнис опустил глаза, но всё же продолжил. — Роберт пишет, чтобы я нашёл себе жену, а если не найду через полгода — он сам подберёт её мне. Рейла охнула и, быстро подойдя, села в соседнее кресло. — Некрасиво с его стороны ставить тебе условия. — Она покачала головой, но Станниса беспокоило иное. — Он мой брат и король. — Он пожал плечами. — Я его милостью — лорд Драконьего Камня, и мне нужны наследники. Просто... Он закусил губу и будто не мог решиться, но чего ему было не занимать — так это отваги. — Меня никогда не влекло к женщинам, — тихо признался он. — Да и к мужчинам тоже. Вообще не влекло — я не понимаю, что люди в этом находят. Я ужасен в общении с женщинами, да и вообще... я не смогу быть хорошим мужем. Я не умею любить. Он выпалил это почти на одном дыхании, и под конец голос его упал до хриплого шёпота. У Рейлы защемило сердце. — Станнис, взгляни на меня, — попросила она. Глаза племянника казались испуганными. — Ты хороший человек. Ты умён, заботлив, ты уважаешь тех, кто этого заслужил и ценишь за дела. Ты честен и верен. Во имя Семерых, ты недурен собой. — Станнис выглядел ошарашенным, и Рейла против воли улыбнулась. — Не все женщины мечтают о прекрасных принцах, а те, что мечтают, просто никогда не сталкивались с ними близко. Заботливый и верный муж — это то, о чём многие могут только грезить. Станнис покачал головой. — Ты мудра, тётя. — Он зарылся пальцами себе в волосы. — И я прошу тебя о помощи. С чего мне начать? — Зависит от того, что ты хочешь видеть в жене. Станнис ненадолго задумался. — Ум, — твёрдо начал он. — Верность. Честность. Чувство долга. Она должна быть хорошей хозяйкой и уметь дать совет — но отступить перед моим окончательным решением. Я хочу, чтобы она уважала меня — и тебя, потому что ты моя тётя и старшая женщина в доме. Он ни слова не сказал ни о красоте, ни о весёлом нраве, но Рейлу это не удивило. Это был Станнис — он не искал любви как из песен, он искал спутницу жизни и соратницу в его делах. — В Семи Королевствах сотни благородных леди. — Рейла улыбнулась. — И мы обязательно подыщем тебе хорошую партию. Она попросила принести книги родословных древ, и они вместе погрузились в их изучение. Кое-кого Рейла пусть и мельком, но знала, хотя ей казалось, что лучше будет искать среди дочерей мелких лордов и ленных рыцарей. Девушка не самого высокого рода вряд ли будет белоручкой, и во всяком случае окажется благодарной за сам факт свадьбы с братом короля. За окном уже стемнело, когда они сделали перерыв, и Рейла приказала подать им ужин прямо в солярий. — Я спрошу о личном, тётя, если ты не против. — Станнис отпил лимонной воды. — Конечно, Станнис. — Рейла кивнула, хотя этот вопрос заставил её насторожиться. — Ты была когда-нибудь влюблена? Рейла вздрогнула. Слова Станниса пробудили то, что она долгие годы хранила в самом закрытом уголке своей памяти. Единственным днём, когда она была счастлива без всяких оговорок, был тот, в который Бонифер Хасти, красивый, улыбчивый и добрый, короновал её венком королевы любви и красоты и поцеловал её руку, нежно и трепетно. У них было лишь несколько недолгих разговоров и десяток пронзительных взглядов. Они не были ровней, и Рейла была обещана Эйрису с самого детства. У них не могло ничего получиться — но Рейла любила его совсем ещё детской, чистой, невинной любовью. — Да, — прошептала она. — Был один рыцарь, небогатый и незнатный. Мы не могли бы быть вместе — но он выиграл турнир в мою честь и подарил мне венок. Потом меня выдали за Эйриса, а тот рыцарь, как я слышала, объявил, что лишь Дева может занять моё место в его сердце. Я не знаю, помнит ли он меня до сих пор, но... если я и любила, то его. — Он помнит, — внезапно сказал Станнис после мгновения тишины. — Кто не слышал в Штормовых Землях о Бонифере Хасти? Кто-то смеялся над его набожностью поначалу, но все знают как достойного и верного человека. Он так и не женился, и всё так же верен лишь тебе и Деве. Рейла почувствовала, как на её глаза навернулись слёзы. — После стольких лет... Бонифер... — прошептала она. Она никогда не думала, что кто-то будет её так любить. Несколько мгновений Станнис размышлял. — Он вассал моего Дома, — сказал он наконец. — Никого не удивит, если он приедет на Драконий Камень. Мастер над оружием стар и недавно просил меня об отставке — если ты захочешь, я приглашу сира Бонифера занять эту должность. С трудом кивнув, Рейла почувствовала, будто у неё отрастают крылья. То, на что она никогда не смела надеяться, вдруг могло предстать во плоти. *** — Осторожно, придержи вот здесь, — сказала Элия дочери, и та, серьёзно кивнув, вцепилась в ствол апельсинового саженца. — Я не отпущу, — сказала Рейнис важно, и Элия улыбнулась. В Водных Садах было спокойно и тепло — здесь всегда так было, и больше чем через год после того, как она снова увидела отблески рассветных лучей на вершине Солнечного Копья, она всё ещё не могла поверить, что всё закончилось. Светило яркое, уже почти летнее солнце, а они с Рейнис сажали апельсиновое дерево, как когда-то в детстве сама Элия с матерью. Оберин носился вокруг и едва не переломал все саженцы ещё до того, как их вкопали в землю, мать ругалась, а Элия — смеялась. Она всегда слишком любила брата. Его слова там, в Красном Замке, над трупом ланнистерского убийцы, всякий день всплывали у неё в голове. «Я люблю тебя». Конечно, они любили друг друга — как брат и сестра. Она всегда знала это — но Оберин смотрел на неё расширившимися, покрасневшими глазами, смотрел как на величайшую драгоценность, как на божество, и Элия знала — как и она, он любит её больше, чем положено брату. Они до сих пор не говорили об этом. Они были слишком обожжены и изранены для того, чтобы шагнуть навстречу друг другу — Элия чувствовала это и в себе, и в Оберине. Обоим снились кошмары, и оба спасались от них в компании своих детей. Иногда получалось. Потом появилась Эллария. Элия с трудом могла сказать, когда именно: казалось, она просто была всегда и явилась из ниоткуда, как своенравная кошка, гуляющая сама по себе. Она пришла — и осталась. Элия не знала, кто из них с Оберином первым затащил Элларию в постель. Её спокойствия, внимания, силы и нежности хватало на них обоих — и на всю толпу детей, с которыми она с удовольствием возилась. Заплетала косы, играла в прятки и догонялки и смеялась своим глубоким, заразительным смехом, который Элия полюбила. Быть может, за него полюбил Элларию и Оберин. Эллария была тёплой, надёжной и спокойной. Её, казалось, мало что могло удивить или испугать — на всё у неё был ответ, порой острый и часто шутливый. Рядом с ней Элия чувствовала, что начинает согреваться. Рядом с ней было уютно и безопасно. В общем-то, Эллария ничего особенного не делала — просто жила рядом, жила вместе с ними, делила с ними маленькие радости и заботы и попеременно приходила на ночь то к ней, то к Оберину. К тому, кто сегодня оставался без её компании, приходили дети. Эгг спал как убитый, Рейнис ворочалась, малышка Сарелла бормотала во сне по-летнийски, Тиена брыкалась, Ним пыталась стащить одеяло, а Обара... она приходила редко, и если это случалось — её обязательно нужно было обнять. Ни Элия, ни Оберин, ни Эллария не делали между детьми никакой разницы. Рейнис и Эгг вписались в компанию Песчаных Змеек, будто так и должно было быть. Эгг с Сареллой искали яркие камешки и цветы, заползая в самые неожиданные места, Рейнис и Тиена вместе варили из собранных младшими цветов неведомые зелья, добавляя в них песок и жучков. Все вместе играли в бассейнах, и Элия могла часами наблюдать за их беззаботным детским счастьем. Иногда ей самой хотелось искупаться — в Водных Садах были и бассейны для взрослых, тихие и тенистые, но туда постоянно кто-то заглядывал, и Элия... она вспоминала, что видела в зеркале каждый раз, когда вылезала из ванны. Жуткий уродливый шрам поперёк живота, синие растяжки, обвисшая грудь — она потеряла свою красоту. Элларию это ничуть не смущало. — Ты давала жизнь детям. — Они обе стояли у зеркала, и Эллария обнимала Элию со спины, осторожно гладя. — Это куда почётнее всех шрамов, которыми так хвалятся рыцари — они получили их в убийствах. И Элия целовала её, отчаянно и жадно, а потом они, как и всякий раз, оказались в постели, и Эллария шептала ей на ухо что-то равно ласковое и непристойное, от чего внутри всё сводило давно забытой сладкой судорогой и намокало между ног. Одним прекрасным, солнечным утром Элия лежала в объятиях Элларии, переводя дыхание. По телу ещё пробегали отголоски дрожи, а Эллария довольно облизывала блестящие от её влаги губы. — Это каждый раз восхитительно, — слабым, запыхавшимся голосом сказала ей Элия, и Эллария улыбнулась ей в ответ. — Абсолютно согласна. Ты самая восхитительная женщина в моём богатом опыте... а твой брат, — добавила она, лукаво глядя на Элию, — самый восхитительный мужчина. Элию пронзила новая волна дрожи. Она любила Элларию за неё саму, просто за то, какой она была — но иногда со стыдом признавала, что было сладко делить её с Оберином. Они целовали одни и те же губы, они оба ласкали одно и то же тело, и Элия знала, что её руки скользят по той же коже, что руки Оберина. Иногда на теле Элларии оставался его запах — железо, соль и солнце, и это были самые восхитительные, самые жаркие ночи в её жизни. — Элия, — Эллария ласково, но строго посмотрела на неё, — когда вы уже разберётесь между собой? У Элии перехватило дыхание. — Что... что ты имеешь в виду? — Собственный голос превратился в лепет. Эллария закатила глаза: — Хоть я и младше вас, но мне достаточно лет, чтобы знать, как смотрят друг на друга мужчина и женщина, которые друг друга любят и хотят. Вы, как невинные септы, ходите друг вокруг друга кругами. Он вот мне сказал, что боится. — Он? — недоверчиво спросила Элия. — Он самый благородный идиот, которого я только встречала, — фыркнула Эллария, но тут же сделалась серьёзна. — У меня было много мужчин — не со всеми я была по доброй воле и мало с кем по любви. Он первый, с кем я сама захотела остаться. В нём очень много любви и очень много заботы — и в этом случае это выходит ему боком. Элия всё ещё недоуменно смотрела на неё, и Эллария тяжело вздохнула: — Моя милая, моя дорогая, моя замечательная Элия... Как ты не понимаешь — он боится тебе навредить. Боится тебя ранить. Он бесстрашный и опрометчивый, но, когда дело заходит о тебе — он хочет сдувать с тебя пылинки. Он никогда не шагнёт к тебе первым — но ты можешь сделать это сама. Если хочешь. Элия сглотнула ком в горле. — Мне тоже страшно, — прошептала она. — Всю жизнь я твердила себе — мы не Таргариены, нам нельзя. — Нет, вы не Таргариены. — Эллария ласково погладила её по щеке, и Элия коротко поцеловала её пальцы. — Вы Нимерос Мартеллы. Но я никогда не могла взять в толк — почему люди не могут быть вместе, если любят друг друга? — Так устроен мир, — тихо сказала Элия. — Долг превыше любви. Эллария нахмурилась: — Вы не связаны клятвами ни с кем другим. Вы прошли через все преисподние, чтобы быть рядом. И мне кажется, в твоей жизни было достаточно нежеланного долга, чтобы, наконец, ты могла позволить себе быть просто счастливой. Элия не нашла слов, чтобы ответить — ответили её руки, её губы, а смех Элларии скоро перешёл в стоны, но Элия не забыла её слов. Весь день они крутились у неё в голове — пока она заплетала косы Рейнис и Тиене, пока поливала их апельсиновое дерево, пока в полуденной тишине отдыхала с книгой и бокалом вина под сенью одного из множества портиков. Послышались тихие голоса. — Я не хочу спать! — капризничал Эгг. — Не хочу! Хочу к маме! — Это на тебя не похоже. — Голос Оберина казался делано строгим, но в нём было до безумия много нежности. — Маме нужно побыть в тишине и отдохнуть, а когда ты поспишь, то сможешь позвать её с тобой и Рели собирать камушки. Думаю, она не откажется. Ну? — Ладно, папа, — хмуро согласился Эгг, и повисла ошеломляющая тишина. Элия замерла. Все её отчаянные надежды и мечты, чтобы не Рейгар — Оберин был отцом её детей, пронеслись у неё перед глазами. — Ты назвал меня папой? — очень тихо переспросил Оберин, и голос у него дрожал. Элия и правда не могла вспомнить такого прежде. — Ты же мой папа? — переспросил Эгг. — Я не похож, но Тия и Рели тоже нет. Оберин молчал несколько мгновений. — Я полюбил тебя с первого взгляда, а ты заснул у меня на руках, как только в них оказался. Ты впервые толкнулся в мамином животе, когда я лежал головой у неё на коленях. Я защищал тебя, я всегда буду тебя защищать. Да, Эгг. Я твой папа. — Последние слова прозвучали едва слышно, но всё же долетели до Элии. Она беззвучно плакала, свернувшись клубочком в кресле, и ей казалось, что с этими слезами выходит вся боль, выходит весь страх. Эгг был сыном Оберина, а Рейнис — его дочерью. Рейгар Таргариен упокоился навеки — Оберин, вернувшись, с победной улыбкой бросил перед ней его начавшую разлагаться голову. Элия плюнула в неё — а потом впервые после всего, что случилось, рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо Оберина и чувствуя, что он тоже беззвучно всхлипывает, глотая слёзы. Рейгар Таргариен был мёртв. Он больше никогда не придёт ни за ней, ни за её детьми, потому что они были сыном и дочерью Оберина Нимерос Мартелла, её брата, самого яркого, непокорного, иногда невыносимого, смелого, благородного и любящего из всех людей в этом мире. — Я сегодня позову Оберина, — тихо сказала она Элларии перед ужином. — Сегодня — или никогда. Эллария улыбнулась ей и поправила выбившуюся из причёски Элии прядь. — Ничего не бойся, — просто сказала она и обняла её, крепко и тепло. Ужин, как всегда, проходил весело и шумно. Эгг размазывал кашу по столу, Рейнис тянулась за апельсинами, Ним и Тиена толкали друг друга под столом, а Сарелла пыталась что-то рассказать Обаре на смеси всеобщего, ройнарского и летнийского. Элия не сводила взгляда с Оберина, как-то умудрявшегося управляться с этим хаосом — он был в своей стихии. Он поймал её взгляд и не отвёл глаз, и они молчаливо переглядывались до тех пор, пока ужин не закончился, и не стало пора укладывать детей спать. — На этот раз твоя очередь. — Эллария подмигнула ему. — Что ж, я отправлюсь совершать подвиги по укрощению наших шестерых змеек. — Он улыбнулся в ответ. Элия набрала в грудь столько воздуха, сколько только могла. — Оберин. — Голос вышел тихим, но не дрожал. — Потом, когда все заснут... приходи в мои комнаты. Отчего-то он сразу понял, и лицо его стало одновременно испуганным, неверящим и счастливым, но он скрыл всё это в следующее мгновение за очередной улыбкой. — Конечно. — Он коротко кивнул. — Но не думаю, что справлюсь скоро. — Я буду тебя ждать. — Элия бросила на него ещё один быстрый взгляд и почти сбежала, скрываясь в своих комнатах, как в надёжном убежище. Мысли не сразу удалось привести в порядок. Она не знала, что делать всё это время, и уделила его ванне и безуспешным попыткам выбрать платье. Она совершенно не умела соблазнять мужчин — эта мысль пришла яркой вспышкой и тут же заставила её рассмеяться. Семеро и Матерь-Ройна, это был Оберин. Они спали в одной постели всё детство — и уж как-нибудь найдут туда дорогу взрослыми. Когда густая, бархатистая ночь опустилась на землю, он без стука приоткрыл дверь и застыл на пороге. — Проходи. — Элия поманила его к себе, к креслам и небольшому столику, где она поставила кубки с вином. — Не стой садовой статуей. Он коротко рассмеялся и подошёл, осторожно присаживаясь. — Я хочу выпить за тебя, Оберин, — сказала Элия, взглянув ему в глаза. — За моего брата. За отца моих детей. За мужчину, которого я любила всю жизнь — и буду любить до конца моих дней. Он вздрогнул, сжимая кубок и не отрывая от неё взгляда. — Тогда я выпью за тебя. За мою сестру. За мать моих детей. За женщину, которую любил, люблю и буду любить всегда. С тихим звуком кубки столкнулись, и на языке появился глубокий, терпкий вкус дорнийского вина. Элия отпила несколько глотков и со стуком опустила кубок на стол. Оберин, перед тем как сделать это, кажется, осушил больше половины. Повисла тишина. — Мы сидим как два идиота, — сказала Элия наконец. — Мы и без того потратили годы, и знаешь... Она поднялась на ноги и сделала шаг, о котором мечтала долгие годы. — Я не стану больше ждать ни минуты, — прошептала она и приникла к его губам. В первое мгновение он застыл, словно заговорённый, но оно прошло, и руки Оберина легли ей на спину, на талию, прижимая к себе сильно и бережно, усаживая ему на колени. Поцелуй, сначала неловкий и отчаянный, стал медленнее и глубже. Элия скользнула языком в рот брата, чувствуя тот же вкус вина, и Оберин вздрогнул, послушно раскрываясь навстречу. Наконец они смогли хоть на мгновение оторваться друг от друга. Взгляд у Оберина был оглушённый, но счастливый — совсем непривычным для него тихим, неверящим счастьем. — Надо было сделать это давным-давно. — Элия покачала головой и облизнула губы. — Может быть. — Оберин осторожно коснулся её щеки. — Но теперь у нас есть вся жизнь, чтобы наверстать упущенное. Ничьи прикосновения не заставляли её гореть так, как касания Оберина — осторожные, почти робкие. Он медленно целовал её — губы, шею, едва ощутимо провёл языком за ухом. Элия отвечала ему — перебирала волосы, гладила сквозь одежду по груди, и тоже целовала — неторопливо, со вкусом. Она слишком долго к этому шла — и теперь хотела сполна насладиться. От него пахло железом, солью и солнцем — так было всегда, и Элия растворялась в его запахе, его тепле, его касаниях и дыхании. Едва ли не впервые в жизни её не волновало то, что будет потом — потому что здесь и сейчас она твёрдо знала, что всё будет хорошо. Всё всегда будет хорошо — это был Оберин, её брат, отец её детей, её возлюбленный. Стучавшее прежде в голове — «мы не Таргариены» — оказалось вдруг пустыми словами, и, целуя Оберина, Элия не чувствовала ни вины, ни стыда, ни страха. Ничто в её жизни не было настолько правильным, как целовать его, как ласкать, прижиматься к нему, быть с ним. Ничто не могло быть. — Пойдём в постель, — сказала она дрожащим от желания голосом. Оберин подхватил её на руки, легко, будто весила она не больше Рейнис, и Элия на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как стучит его сердце. В неверном свете свечей они молча смотрели друг на друга, и Элия первой потянула с плеча платье. Оберин наклонился и поцеловал обнажённую кожу, и его дыхание обожгло сильнее, чем касание самого солнца. На мгновение вернулся острый стыд за собственное тело — Оберин знал десятки прекрасных женщин, пожелает ли он её? — но эти страхи развеялись, как дым, от его единого взгляда. Он смотрел на неё, как на божество. — Ты прекрасна... — прошептал он, и вдруг опустился на колени, глядя на неё снизу вверх. Его руки скользнули по её плечам, осторожно сжали грудь — у Элии вырвался тихий стон. Руки Оберина скользнули по её бёдрам, мягко, почти невесомо, а на шрам, перерезающий её тело, лег бережный, почти благоговейный поцелуй. Когда Элия сама раздевала его, медленно, неторопливо, Оберин замер, кажется, почти не дыша. Она водила пальцами по его сильным плечам, по груди, по всему стройному телу. Она никогда не желала мужчин — только Оберина. Будь он мужчиной или женщиной, или превратись в этот самый момент в гискарскую гарпию — она желала бы его так же. Подобно змеям, они сплетались на разворошенной постели, изучая друг друга, вызывая друг у друга прерывистые вздохи, негромкие стоны. Элия чувствовала, как возбуждена — и как возбуждён Оберин, и ничто не напоминало ей о чёрном потолке Красного Замка. Она замерла только на миг. — Я... я не смогу быть с тобой, как женщина бывает с мужчиной, у меня... — вырвалось у неё, но Оберин приложил палец к её губам. — Когда я мечтал о тебе, — тихо сказал он, — я никогда не представлял... так. — Что же ты представлял? — спросила она едва слышно. Чёрные зеркала его глаз отражали её собственные — мгновение перед тем, как он наклонился к её уху, обжигая дыханием. — Как я доставляю тебе удовольствие, — прошептал Оберин горячо и прерывисто. — Как я ласкаю тебя ртом, и ты сжимаешь бёдрами мою голову — это был бы самый прекрасный плен. Я хочу узнать, какая ты на вкус. Хочу, чтобы твоя рука у меня в волосах направила меня. Хочу чувствовать, как ты дрожишь, как тебе хорошо, Элия, я мечтал только о том, чтобы тебе было хорошо. У неё перехватило дыхание. — Так сделай, — с трудом проговорила она. Его руки раскрыли её бёдра, влажные от возбуждения. Оберин прерывисто дышал, склоняясь над ней — и целуя в самую сердцевину. — Оберин! — вырвалось у неё. — Пожалуйста! Это словно сорвало плотину, и Элия утонула с головой. Язык её брата скользил между её ног — отчего-то он знал, как ей будет приятнее всего, будто делал это сотню раз, будто его место всегда было между её бёдер, и это было самым прекрасным, самым восхитительным, самым правильным, что только могло быть. Дрожь накатывала волнами, напряглись бёдра — и штормовая волна удовольствия накрыла её и едва не лишила чувств. Элии потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и первым, что она увидела, было лицо Оберина. Медленно, точно заговорённый, он облизывал губы, а глаза его были распахнуты во всю ширь — шалые, почти безумные от восторга глаза. — Элия, — прошептал он. — Элия, — будто забыл все другие слова. — Это так, как ты представлял? — Язык повиновался ей с трудом. Оберин медленно покачал головой. — Это в тысячу раз лучше, — очень просто и тихо сказал он, и Элия, задохнувшись от нежности, потянула его за руку рядом с собой, на кровать. Она ласкала его в ответ, всё его тело, сильное, прекрасное — и родное. Он вздрагивал, когда она вела языком по его шее, когда облизывала и прикусывала соски, когда, наконец, осторожно и неумело обхватила рукой его член. — Элия... — шептал Оберин, беспомощный, беззащитный перед ней. — Пожалуйста... Они просили друг друга о ласке одним и тем же тоном — и Элия, даже если бы хоть на мгновение захотела, не смогла бы ему отказать. Она целовала его бёдра, раскрывшиеся перед ней. На вкус он тоже походил на неё саму, и от этого ласкать его член губами и языком было ещё слаще. С тихим вскриком он излился, и Элия до капли слизала его семя, а потом — потянулась поцеловать. Разгорячённые тела их переплелись — Элия не знала, где заканчивается она и начинается Оберин, но этот вопрос не имел никакого смысла, потому что не было его и её — были только они. Были те, кто стремился друг к другу всю свою жизнь — и наконец были вместе, были одним, были нераздельны. — Я люблю тебя, — прошептала она в кромешную тьму, опустившуюся на комнату, но больше не пугавшую. — Я люблю тебя, — отозвался он так же тихо. Полуденное яркое солнце разбудило Элию, слепя глаза. Ей понадобилось лишь мгновение, чтобы вспомнить всё. Оберин спокойно спал рядом, положив руку ей на талию, и солнце превращало его кожу в расплавленную медь. Элия высвободила руку и провела по его встрёпанным кудрям — он не проснулся, только пробормотал во сне: — Элия, не буди, ещё рано... Он всегда говорил так в детстве, а она со смехом стаскивала его с кровати за ноги, но сейчас торопиться было некуда. Потом они встанут, проведают детей, и до вечера будет обычный день, который станет праздником для них всех. За ужином будут апельсины, вино и пирожные, а после они все уложат детей спать и позовут Элларию с собой, в их общую постель — а значит, и её тоже. Солнце светило в окно, солнце её дома. Всё было хорошо — и ещё обязательно будет.