C4

      Тихо.       Как затишье перед бурей.       Впервые все эмоции затихли. Впервые такая глухота. Нет той ненависти, что обычно разрывает барабанные перепонки до крови. Нет тех шепотков демонов, что никогда не спят. Тишина. Будто улетели птицы на юг и наступила холодная зима, где только белое в глазах и звуки ветра от бесконечных сильных вьюг. Заморозило слух. Заморозило все на свете.       Затишье перед бурей.       Нет ничего, что могло бы изнутри взрывать, не жалея органов. Будто кровотечение остановилось в миг. Рак ушел. Долгожданная ремиссия настала вместе с запахом виски, ощущающимся впервые не настолько мерзотно горько. Вместе с едва различимым запахом сигарет крепких, что были выкурены нагло, даже не скрываясь от менеджеров, что могут унюхать и настучать. Кажется, уже все от страха оглохли. Потеряли все инстинкты, которые только есть у нормальных людей. У них баротравма. У них от стресса отрафировались все нервные окончания. Уже не осталось ничего. Они чувствовать-то еще способны только на чуть-чуть. Только на самый мизер. И когда была объявлена северная война с оговоренными заранее правилами, стало на чуть-чуть приятней жить.       Будто появился какой-то смысл.       И Чимин теперь дышать почему-то захотел. Захотел победить. Не сломать, нет. Победить. Нащупать все болевые точки и жать туда как на клавиатура слабостей, если бы такая вообще существовала. И пусть за это он расплатится собой. Пусть. Он готов себя отдать за песню. За набор красивых слов. За предложения, что будут вертеться на радио не месяц и не два. За куплеты, которые он зачитает до всевозможных дыр. Он просто хочет, чтобы Юнги сделал то, что ему претит. Через себя переступил. Чтобы он стал тем, кто проиграл финал. Чимин готов битвы ему одну за одной пасовать, а финал отнять.       Все не просто.       Никогда для него и не было простым.       Никогда и не будет.       Только почему-то теперь жить проще. С болью он научился. Он тогда подумал, что мертвого второй раз убить уж невозможно. Это правда. Его можно только оживить, чтобы он по Земле ходил неприкаянной душой. Чтобы просто существовал. И надо же, теперь Чимин и правда зомби. Теперь он ни жив, ни мертв. Просто существует. Просто механически хочет чужую руку, в которой лежит победа, острыми зубами откусить. Хочется чужую кровь страданий на вкус снова ощутить. Он уверен, что будет еще слаще, чем было в тот единственный раз. Он уверен, что будет еще вкуснее, ведь триумф на вкус как бельгийский шоколад. Ведь он дороже всех бриллиантов из Якутии. Ведь он драгоценней всего золота Востока.       Злая королева.       Злая королева была не дурой.       Злая королева хотела свободы и победы.       Злая королева просто хотела убить ту, что вечно надоедала.       И ее ведь можно понять. Можно ведь оправдать. Белоснежка доброй не была. Белоснежка была наивной дурой. Смазливое личико и больше ничего. И Чимин внутри себя радуется, паля салюты из тяжелых артиллерийских пушек, потому что Юнги его не считает просто смазливым личиком. Подлым — да. Но только не безмозглой куклой. Лучше зло, чем тупая благодетель. Лучше отравленное яблоко, чем тысяча друзей, которые восхищаются тобой только из-за красоты.       Чимин злая королева?       Хорошо.       Только Юнги он за один раз травить не будет. Это глупо. Глупо давать врагу сразу умереть. Глупо, а еще безмозгло тупо. Будто нет желания насладиться чужими страданиями, что будут ярко мерцать в глазах. Как разбитые цветные стекла на солнышке. Этакая мозаика из стеклышек. Витраж. Витражи Чимин хочет увидеть в глазах Юнги. Витражи всех красных цветов на свете. Будет красиво. Будет прекрасно. Будет слишком восхитительно. У Чимина все внутри тянет от желания увидеть прямо сейчас. От желания лицезреть сутками. Велико искушение найти церковь католиков, где витражами иконы выложены. Только это ведь не то. Иконы должны кровью плакать, чтобы Чимину было хорошо. Чтобы глаза закатывались в экстазе.       Демон же из преисподней. Самый злой. Искалеченный. И принужденный жизнью много-много раз.       Злыми люди по своему желанию не становятся. Ими не рождаются. Их ломает жизнь. Она им с хрустом перемалывает позвонки. До пыли. До трухи. До тлена с пылью вперемешку. А что было, если бы можно было скурить свой собственный прах? Чимин бы хотел себя прошлого скурить. Чтобы не продиралась эта жалкая обида на весь ебучий мир. Обида. Вот, что осталось от прежнего него. Вот, что сидит и не дает быть Злой королевой. И Чимин клянется, что когда-нибудь обязательно ее вытравит из себя. Сожжет. Иначе Юнги его снова и опять убьет.

***

      Пародия на жизнь.       Пародия на счастье.       Поэзия о чувствах, что не вырвутся из тисков никогда.       Чимин царапает кафель в душе. Вдирается до побеления костяшек. А в голове лишь одно. Лишь одна мысль носится туда-сюда как заводная. Он устал. Передышка от бесконечности рядом с Юнги слишком коротка. Слишком мгновенна, как молния в пасмурном дождливом небе. Хочется еще. Хочется еще чуть-чуть. Но он только хнык роняет в паре. Только сильнее ногтями скребет по глянцевой поверхности. Он думает, что вода все заглушит. Вода все заберет. Только глупость это. Ничего вода не отнимет. Не обезболит.       Жалкая пародия на жизнь.       Слова Юнги все крутятся как заевший диск по кругу. Туда. И больше никуда. Хочется чувствовать себя живым. Спокойным. С не вспоротой еще ножом грудиной, что теперь кровоточит от зияющих ран. А он чувствует лишь тревожность. Лишь холод безразличия вперемешку с яростью. Он сходит с ума. Он падает куда-то в бездну. Как от этого сбежать? Закрываются глаза, а он скатывается вниз, садясь прямо под водопад. Плевать. Облокачивается спиной о кафель и себя за колени обнимает. Он в этом доме не может. Он не хочет. Обмануть всех, но не себя. Обмануть каждого, но только не Юнги. Обмануться и обмануть всех вокруг. Жалкий. Замкнутый круг.       Дробление точки на многоточие.       Многоточие невозврата.       Поставь одну, а потом еще одну.       И кажется, что отсюда не выбраться теперь. Кажется, что от самого себя хочется сбежать к хуям. Из собственного отвратительного тела хочется выбраться, чтобы только не чувствовать этот вкус масла возле горла. Мерзкий ком. Хочется вспороть себе глотку и голыми руками достать те жалкие кусочки, что он за сегодня проглотил.       Психология кризиса.       Психиатрия анорексии.       Красивые слова и только. Нет от этого лечения. У Чимина только желание вылезти из собственного тела, чтобы не чувствовать эту тяжесть. Эту грязь. Хочется внутрь засунуть шланг. Напор воды выкрутить на максимум ради того, чтоб каждый орган отмыть до блеска крови. Чтобы не было там больше комьев грязи, что выглядят как копоть. Боже, какой же он грязный. Жалкий. Он сидит и задыхается грязным паром, пока легкие вдохнуть и выдохнуть нормально не могут. Он просто ничего не может.       Жалкая оболочка.              Мерзкий.       Он самое мерзкое, что только существует.       Кто такой Чимин без макияжа и дорогих красивых шмоток? Непримечательная серая мышь, которой по ошибке достались пухлые губы и умные глаза. Вот она, эпоха интернета. Эпоха, когда Чимин боится заходить куда-то в сеть. Боится, потому что Юнги, сукин сын, прав во всем. Чимина не любят. Чимина ненавидят.       Ненависть к нему пропагандируют на каждом гребаном шагу.       Слова о том, что он не достоин, простительны. Слова о том, что он ужасен внешне, — убийство для него.       Пора привыкнуть. Пора перестать заострять внимание. Пора. Пора. Пора. Всем пора. Ему пора. Только вот он устал. Только все это — дурь и боль. Его массово хейтят. Он старается не придавать все огласке. Старается не доводить все до шумихи. Но ужас кромешный накрывает с головой. Чимин морально не боится никого. Не существует еще на свете такого человека, которого бы он сам боялся и перед ним трепещал. Не родился. И не родится никогда. Но животный ужас. Животный ужас — это, блять, не страх. Страх — это когда сам он боится. А ужас — это что-то, что не может контролировать. Не может сдержать на цепи как бешенную собаку. Не может, стиснув зубы, вновь и снова перетерпеть. Каждое пожелание смерти равно один поседевший волос. Хорошо хоть волосы пепельные, хватило же мозгов обесцветить нахуй. Чимин с ужасом читает хейтерские комментарии о лишнем весе. О том, как мрази детально описывают обстоятельства его смерти.       И истерика бьет с головой.       Истерика затрагивает даже кости. Сидит в ванной, пытаясь согреться. Почувствовать. Хоть на секунду выбросить особенно мерзкие комментарии. А они смешиваются все в единый гул. Он мотает головой и стороны в сторону как поломанная кукла. Слезы соленые разъедают кожу. Это все такая чернь.       У Чимина в голове лишь вопрос: «За что?».       Хочется стать хоть кем-то. Хоть когда-то. Чтоб любили нежно-горячо. А он не может даже кого-то поцеловать, потому что, как бы ни кричал, что на группу все равно, ебашит как машина без остановки и без зарядки. Несчастный робот, что не познает любви никогда. Его не любят люди. Его не любит человек. Его не любят менеджеры. Он сам себя не любит. Лишь ненависть поганая в сердцах у всех по отношению к нему.       Чем заслужил?       Он, увы, не знает.       Хотя, наверное, многое б отдал, чтоб исправить. Чтоб обрести ту пресловутую любовь, о которой Юнги тогда, еще в первый раз, говорил спокойно, оскорбляя обычными словами. И по прошествии нескольких часов Чимин наконец-то нашел силы встать. Подняться с нагретого пола душа, где обливался горючими слезами как кипятком. Дым. Все это — дым. А он вскоре прахом станет, если не перестанет себя сжигать безбожно. Если не перестанет вот сейчас смотреть на себя голого сквозь призму чужих слов, что в самое сердце жалят как осы летом. Больно. Но его не смущают кости, что торчат. Не смущает тот пресс, что высох. Кубики литые, будто кто-то в форму железо по граммовкам заливал.       Чимин себя высушил.       Чимин себя довел.       Кожа серая. Пожухлая, как листва. Холодная, словно у мертвеца. А он не видит. Не видит, что такими темпами ему дорога в могилу и больше никуда. Рука ведет с какой то осторожной нежностью, оглаживая ключицу острую. Нажимает на пробу будто. И морщится лицо теперь, когда собственные почти легкие прикосновения причиняют боль. На белом мраморе чужого тела остаются пятна. Вот на ключице красное, скоро станет синим. Скоро там наверняка останется синяк. Вот, до чего он себя довел.       Романтизация гематом, нанесенных собственными руками.       В зеркале отражение жалкой уязвленной суки, что с каждым днем рассыпается по кускам. Жалкое отражение прошлого, где он был совсем другим. Но, слава Богу, что сука в нем еще живет. Сука живет и требует чужой крови как еды. Она живет и не хочет сдаваться никому. Характер проигравшего победителя. Оксюморон. Да только на нем вся жизнь Чимина держится. Глаза все еще не совсем потухли. Они еще гореть способны. Догорать последние года, пока Пак себя окончательно не извел. А на коже и правда остается гребаный синяк. Все будут думать, что Чимин опять удачно пошлюховал. Ну и пусть. Не говорить же всем, что у него с головой все не в порядке. Не говорить же всем, что там, где люди видят кости, он видит жир отвратительный. Жир, который давит. Чимина жаль. Чимина хочется обнять. Только вот ему себя не жаль. Он себя, как бы ни любил, ненавидит больше всех. В этом его погибель.       За огромной любовью всегда стоит ненависть, что во сто крат сильнее.       Он пальцами обхватывает собственное запястье на манер тех ролексов, что он надевает почти всегда, почти везде. И пальцы, надо же, смыкаются. Но все равно туговато. Чимин опять не сдерживает слез, потому что в голове картинка того, как Юнги делал так же. И его слова завертелись юлой опять. Отвратительнее него нет ничего.       Весь мир вокруг него отвратителен.       Чимин опять роняет слезы, только не рыдает. На него сквозь зеркало смотрит бездушный человек. Бездушные глаза, роняющие только слезы. Они красные. На белках красная паутинка, будто кто-то залил глаза краской красной, а может даже кровью. Все как вода, где акварель расплывается в непонятные узоры, а дети видят там красоту. Вот и Чимин в откровенно херовом зрелище видит откровенную прелесть.       Откровенную прелесть ужаса, которым он стал давно.       Под глазами почти что черные круги. Как у панды. Только эти звери милые, а Чимин выглядит как труп живой. Того гляди, разлагаться станет. Того гляди, и тотчас в гроб положат, чтоб не источал зловоний зависти по отношению к другим. Чимин жмет на ребра. Больно. Ему больно. Но собственные прикосновения — единственное, что тело оживляет. Единственное, что дарит вид живой. Кожа чуть краснеет. Чуть кровью наливается. И становится чуть живей. Может, хоть так он сможет всех вокруг себя обмануть. А потом за этой мыслью бежит вторая, как собака на поводке. Мысль такая, что обманет всех, но только не Юнги. Тот все увидит. Тот все прозрит. И тысячу раз в лицо кинет как упрек. Наверное, в этом смысл есть, потому что они же поклялись друг друга ломать каждый день.       Только почему Чимину кажется, что он Юнги задачу зачем-то облегчает?       А после, выходя из душа, почему-то кажется, что он предает себя. Мыслями, что по кругу его изводят, водя хороводы круг за кругом. Он думает об одном, но всегда по-разному. Будто меняются лишь слова. Это должно его пугать, потому что он как псих, страдающий от биполярного расстройства.       Потому что он думает об одном и в одном ключе.       Юнги стал для него проклятьем. Спусковым крючком. Ба-бах, и его снова разрывает собственное нутро. Не смешно. И не весело. Только теперь не холодно разгуливать по собственной комнате голышом. Теперь будто исчезли все границы, и Чимин наконец-то может себе позволить больше, чем мог до. Будто снова сняты все запреты. Оковы сломаны давно.       Причина истерии резко стала силой.       Причина сумашествия резко стала ему подругой.       Чимин натягивает на себя первое попавшееся худи. И дальше на голую кожу надеваются джинсы, что оставляют свои следы.       Романтизировать анорексию, блять, нельзя.       Это ужасно. Это противно и просто фу. Но он почему-то радуется, когда видит гематомы. Они, возможно, дают ему понять, что он живой? Сказки. Бредни. Ну прям как его здоровый сон. На цифровых часах вот-вот уже будет пять утра. А Пак уже собирается. Пак уже готов пахать. Хочет приехать раньше всех в танцевальный зал.       Хочет еще раз прогнать все перед зеркалом, где враг лишь в отражении.       Как в том старом Человеке-пауке. Хорошие были времена. Фильм хороший. Но только не дай Бог ощутить это наяву. А Чимин ведь ощущает. Чувствует и видит. Каждый божий день. Спал, наверное, опять всего три часа. Но его это не волнует. Главное приехать раньше всех. Главное, чтоб никто только не увидел, что он наказывает себя за пару палочек рамена. Главное, чтоб не выглядело это жалко в глазах других. Чимин не тот, кто ездит со всеми на общих машинах. Он все сам да по себе.       Один единственный, кто хоть как-то приближен к обычной жизни.       Квартира есть своя, куда он не боится сбегать на целые недели. Машина своя, на которой он предпочитает ездить один и без охраны. Для него это просто все не нужно. Если захотят убить, то убьют и так, охрану всю положив тяжелыми пулями или острыми ножами. Чимин просто не видит смысла в чужих жертвах ради него. Он все и сам всегда. Он так привык. Пусть лучше охраняют гребаного Юнги. Он же гений. Без него в этом лейбле как без рук. По окончании контракта он единственный, на кого делаются высокие ставки. Единственный, кто стоит в более выигрышной позиции и без целой группы. Чимин прикладывает руку к собственной щеке, когда начинает задумываться, для чего это все Мину. Почему тот не уходит, хоть и всем своим видом транслирует, что ему нахуй это все не уперлось.       Юнги как головоломка, которую никак не разгадать.       Уравнение, где все трое неизвестны.       Биквадратное уравнение, где общего нет ничего и не знаешь, что на что менять надо, чтоб решить правильно и наверняка, чтобы получить дискриминант, что как ключ откроет любую дверь.       Юнги разгадать не получается.       Только нащупаешь болевые точки. Только надавишь на них всего лишь раз, и он сразу же их меняет. Будто выращивает новую броню. Это пугает. Это заставляет путаться во множестве решений, где верное всего одно. Всего одно на целый миллион.       Издевательство и только, думает Чимин. А потом думает, что по-другому явно было бы не интересно. А Пак ненавидит скуку. Он ее презирает. Всю жизнь гонится за тем, что могло бы развеять ее как свеча, которой под силу любые горести. На столько мыслей только две темы. Излюбленные.       Почти родные.       Он да враг его.       А за окнами машины начинает уже светать. Скоро рассвет, а за ним последует закат. Играет музыка, которая им не принадлежит. И слава Богу, потому что он ее ненавидит. Ненавидит тех идиотов, которые ее им пишут. Она слишком неправдивая. Ненастоящая. Искусственная. Может, поэтому он исполняет так фальшиво, как Юнги всегда говорил и будет говорить? Может, именно за это его считают лишним там, где он на своем законном месте? Чимин петь не то, что ненавидит. Он скорее не может произносить те слова, которые на самом деле только сладкая, как мед, и сахарная, как вата, ложь. Ему по душе больше танцевать. Крутить пируэты. Вставать на когда-то сломанные пуантами пальцы, чтобы сделать нужный поворот.       И вот перед зеркалом танцзала робость теряет первозданный вид.       Все маски валятся с красивого лица.       Первозданный в грусти вид.       Будто не успел еще художник искусный лицо прекрасными узорами изрисовать.       Будто все еще настоящее вокруг него.       Первые шаги. Первые удары музыки по ушам. И Чимин уже не в этом мире. Не в этой вселенной. Он где-то в стратосфере. А можете на расстоянии Венеры от Юпитера. В голове нет лишних мыслей. Только танец. Пируэты. Движение влево. В бок. И так по кругу. Кроссовки скользят по паркету будто пуанты по сцене Большого. Честно, Чимин, наверное, стал бы великим. Стал бы примой любого на свете театра балета. Мимо него, наверное, никто бы не прошел. Он блистал бы лучше самых чистых бриллиантов. Он бы смотрелся на постерах как великий царь. Только не суждено всем величественным предсказаниям сбыться.       Чимин не стал балетной примой.       И забил на то, что раньше мог с одной крыши перепрыгнуть на другую в шпагате. Забил и на то, что пальцы у него на ногах идеальные. Сломанные так много раз. Чимин забыл о мечте красивой. Забыл о мечте Щелкунчика играть под новогодний фарс. Все забыл.       А что осталось?       Осталась призрачная нотка профессионализма. Жалкое звание лучшего из лучших в танцевальной академии. Теперь он айдол с мировым именем, которое идет вперед него самого. Теперь он пидор для парней, что только красит волосы в разные цвета и поет слащавые песни о любви. Теперь он лишь влажная фантазия для девушек, которые в своих жизнях видели только грубых мужиков. Теперь он красная тряпка для хейтеров, которым нужно кого-то ненавидеть.       Чимин для всех одновременно кто-то и ничто.       Оксюморон опять.       Разочарование. Единственное, что он испытывает на третьем десятке жизни, — это разочарование. И больше ничего. Столько сил, а все впустую. Будто выброшенное в мусорку. Чимин эту боль свою оттанцевывает до трясущихся ног. Чимин эти свои чувства прячет в определенных движениях под стать нужным ему словам. Его так много в этих танцах. Но так мало именно в движениях. Даже тут он стал безликим. Будто задушили его талант. Раньше была особенность. Изюминка. Его любили за то, что он подходит к делу нестандартно.       А теперь и этого не существует.       Не существует, потому что нельзя выделяться там, где вас семеро.       Где вас даже, увы, не двое.       Нельзя перетягивать чужое внимание на себя.       И поэтому Чимин расплачивается за все эти запреты своим талантом, что был Богом дан. Но даже сейчас отпираться бесполезно, потому что теперь он никто. Был кем-то, когда только проходил пробы. А теперь в мире танцев он лишь забытое имя и когда-то талантливый на все стили молодой юнец.       Он боится заглянуть своим страхам в глаза.       Боится заглянуть в свою академию прошлую, куда пожертвовал уже столько денег. Боится, потому что если зайдет туда, то услышит оды преподавателей другим. Другим, кто, несомненно, этого достоин.       Только вот причина его нежелания в том, что он сам все просрал.       Обменял на деньги грязные, на славу, что льется ненавистью на голову, облизывая каждый позвонок.       Чимин просрал признание преподавателей.       Просрал уважение, а теперь пытается откупиться деньгами.       Пытается показать всем, что все было не зря. Только зачем и для чего? Зачем что-то доказывать, если тебе с этим живется хорошо? Те, кто думают, что все в их жизни правильно, не лезут из кожи вон. Не пытаются свою вину загладить за неоправданные надежды. Люди, у которых все хорошо, не лгут. Даже самим себе не лгут. Даже для того, чтоб утешить. И снова то самое сальто. И снова не получается. Снова Чимин падает. И снова нога разрывается от боли. Снова не рассчитал.       Вот тот момент, когда он понимает, что талант покинул.       Талант теперь не с ним.       Хмурится. Больно ему. Но он встает. Снова с того же самого момента. Снова с места. Прыжок. Переворот в воздухе. Петля. И опять падение. И опять встает. И снова падет. Встает. И падает. Встает. Падает. И опять. Опять. Опять. Ни разу чистого не сделал. А нога болит. Колено будто прострелили свинцовой дурой. Поднимая штанину, видит чернеющий синяк. Вокруг все опухло. Колено похоже на уродство. А в голове опять мелькает мысль, что он слишком тяжелый для прыжка.       Только Чимин еще не знает, что анорексикам прыгать высоко не дано, потому что просто не хватает сил.

***

      А потом тренировка и снова все по кругу.       Только теперь Чимин старается не давить.       Старается хоть как-то свой огонь ярости внутри потушить. Он не хочет лишний раз давать повод думать, что он опять ставит себя выше других. Оттого сжимает зубы все сильнее. Оттого кажется, что на языке привкус пыли сточенных костей. Как бы не пришлось вместо собственных коренных зубов ставить металл. Но каждый раз. На каждой ошибке хочется просто наорать. Вылить всю накопившуюся злобу. Да только ведь они с Юнги заключили пакт. А значит никого лишнего в этом всем быть не должно. Значит он не должен пытаться достать Юнги через тех, кем он так сильно дорожит. И это бесит. Бесит до резко вспыхнувшей неприязни к Тэхену как к кому-то, кто нравится всем вокруг. Нет, он его не ненавидит. В какой-то степени даже любит. Но смотреть на него не может. Потому что каждый взгляд превращает его из высокомерной суки в забитого детеныша с затравленными глазами.       Почему он всем так нравится?       Почему его все так любят?       Почему ему все так легко дается?       Почему он настолько идеальный, даже не прилагая сил?       Почему Юнги его обожает с гребаных первых секунд существования этой группы, а его так яро ненавидит?       Почему?       Чем Чимин хуже?       Вопросы. Вопросы. Они бесконечны. На какой-то момент это кажется истерично смешным. Хочется смеяться и сразу плакать с собственного нарциссизма. По-другому явно не объяснишь. Это просто сюр. Скандал на ровном месте. Юнги был прав, и где-то внутри себя Чимин за его слова хватается. Даже не спешит их опровергать. Он как будто наоборот старается соответствовать. Только, блять, зачем?       Почему ты, Чимин, просто не можешь настоящим быть?       Чимин смотрит на Хосока и понимает, что если что его с легкостью заменят. Есть кем. Сотни комментариев о том, что Чимин незаслуженно занимает место первого по танцам. Что он незаслуженно стоит всегда впереди. Чимин ебучий мазохист, потому что все читает. Потому что каждый хейтерский комментарий запоминает наизусть. Просто… Просто потому что? Он сам, если честно, кажется, не знает.       Вроде больно.       Вроде ненавистно до кислоты на языке.       А вроде бы только так он чувствует себя живым.       Опять поэзия на голову больных.       Взгляд скользит все дальше. И на Юнги даже не останавливается, хотя, признаться, он за ним наблюдает. Каждое движение отслеживает, будто чего-то ждет. Будто в этом всем есть какой-то ебанный подвох. Это все похоже на маниакальную фазу у человека с биполярным расстройством, потому что… Потому что Чимина зациклило на конкретно одном человеке. На конкретно одном имени, что раньше принадлежало великой в веках империи.       И, наверное, впервые за какое-то время он встает вместе в танец. Будто это поможет ему вернуться в то время, когда они все еще были семьей, где двое не стараются перегрызть друг другу глотки. Теперь все кажется иным. Чужеродным. Будто ему место только на сцене рядом с ним. А вне…       А вне они сами по себе, а он один против целого мира.       Но только Чимин ведь упорно не хочет отпускать прошлое. Он в нем купается, как в водах Ледовитого океана. Потому что сравнивает себя с тем самым, что был когда-то. И на языке опять привкус старого дорогого виски, что так любит цедить Юнги по вечерам. Собственные воспоминания о былом резко стали горькими, как ненавистный ему старый односолодовый напиток. Но почему-то теперь что хлебать вискарь, что вспоминать прошлую жизнь не так хреново.       Сменились приоритеты.       Прошли года.       А Чимин резко перестал вдруг ненавидеть старого себя.       Возможно, у него просто кризис. Возможно, просто осознание собственных поступков. Все меняет свой старый смысл. Все искажается в королевстве кривых зеркал. И собственная правда не кажется уже абсолютной истиной. А в отражении запотевших зеркал он видит себя и еще шестеро людей. И они не поменялись. Они все такие же, ну, за исключением волос.       Может, это он сам все просрал?       Может, это он потерял всех дорогих людей?       И все по кругу. Конец. Отдышка. Литры воды и причитание, что все устали. Только Чимин опять ни с кем не говорит. Лишь усмехается чужим причитаниям и пакует в свою сумку спортивную полотенце, которым шею вытирал. Ловит взгляд Юнги, что сидит в противоположном конце зала на привычном кожаном диване. Тот отчего-то взгляд не спешит отвести. Он Чимина не смущает, нет.       Он к чужим взглядам уже привык.       К взглядам, наполненным восхищением, искрящимся салютами взрыва зрачков.       Привык к взглядам, в которых ненависти море, а может даже целый океан.       Привык к взглядам, которые пачкают его похотью грязной, мерзкой до позывов вывернуть свои собственные кишки в очередной раз.       А этот взгляд… Он необычный. Он не такой, как все. Ну или Чимин себе опять все придумал и накрутил лишние мотки из колючих мыслей. Но Юнги смотрит. Не отводит взгляд. Скользит по телу, будто сканером. Будто хочет высмотреть, что у него там внутри. Все ли органы на месте. И Чимина, надо же, не бесит это впервые. Он отвечает своим взглядом на его. Только Юнги усмехается, будто Чимин сейчас смешон. И внутри опять колкая неуютность. Желание на собственную безразмерную толстовку натянуть еще одно худи, лишь бы Мин не увидел того, что видеть не должен на этом свете никто, кроме него самого. А Юнги будто бы мысли его читает и продолжает смотреть на шею. Смотрит туда, где должны быть ключи, скрытые теплым материалом.       Не по себе.       Чимину опять не по себе.       Жарко.       Отвратно мерзко.       Дыхание не перехватывает, а наоборот. Оно его словно душит. Учащается. Сердце сильно-сильно бьется, как пулемет расстреливая грудную клетку тяжелыми и быстрыми ударами.       Бегство. Идеальный вариант. Пак привык всегда сбегать куда-то.       Сбегать туда, где нет лишних проблем и взглядов.       Только это место он тоже ненавидит. Кажется, весь Сеул ему не мил. Кажется, что сам город его душит смогом тяжелым. Чимин и отсюда сбегает, как проигравший боец на ринге. Отводит взгляд, застегивает сумку и, кинув всем что-то на прощание, убегает. И только проходя мимо того, кто взглядом прожигал в льдине дыру, замечает, что тот улыбается довольно. Усмехается. Потешается над Чимином. И на языке снова горечь. Проигрыш. Опять. Проиграл опять и снова. Гребаный слабак. Никогда ему в этой войне не победить, и придется уйти навсегда, тихо закрыв за собой дверь. А может, оно и к лучшему. Может, оно правда будет лучше. Может, все будет не напрасно. Чимин надеется. Чимин впервые верит в свои же сказки, которые сочинил воспаленным разумом.       Дурак.       Чимин спускается на подземную парковку и всех Богов известных благодарит за то, что все-таки всегда приезжает в зал раньше всех на своей машине. Теперь он хотя бы может сбежать, и не будет лишних вопросов, куда он делся. Это единственное, что на мгновение позволяет выдохнуть. Единственное, что позволяет сердцу хоть как-то выдохнуть. И все становится уже не таким тревожным. Уже не хочется вывернуть свой собственный желудок куда-то на пол. Чужого взгляда нет. Вот только почему ему кажется, что он тут не один. Чимин не знает. Подходит к машине, открывает дверь, забрасывая сумку в салон. А вместе с ней летит и телефон, что был выключен на пути сюда. Чимин снова ото всех сбегает.       Чимин снова отключает себя и свой мозг.       Он хочет проехаться по ночному городу и посмотреть на то, как люди обычные живут. Взмах ресниц, и Чимин чувствует боль в затылке.       Боль ломящую.       Саднящую.       Единственное, на чем фокусируется мозг, — это на том, что сил стоять на ногах больше нет.       Он не чувствует крови, что начинает мелкими капельками, похожими на бисеринки красные, стекать по коже белоснежной. Не чувствует, что теплая материя худи пропитывается красной жидкостью. Ноги не держат. Колени сгинаются. И этот стук. Стук упавшего на асфальт тела. И в голове нет ни единой мысли. Нет даже мысли о том, что он не хочет умирать. Дыхание замедляется и зрение не фокусируется. Свет слишком яркий. Слишком бьющий по глазам. А Чимин не любит свет. Он всегда предпочитает тьму. И в нее же проваливается, стоит только ему закрыть глаза.       Взор застыл, во тьме стеснённый, и стоял я изумлённый,       Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;       Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,       Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —       Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, — ‎      Эхо, больше ничего.