C5

      Связки.       Парализовало связки.       Юнги опять потерял способность говорить. Опять трудно вымолвить хоть слово. Хоть звук один несчастный. Будто собственная никчемность начинает действовать на целый организм. Молчание всегда было чем-то родным. Чем-то, что он всегда предпочитал бурным крикам и всевозможным орам, что горло убивают. Юнги всегда предпочитал слова писать на бумаге. Где-то в файлах дорогого ноутбука. Да даже в телефоне где-нибудь в неважных заметках, о которых он, наверное, даже и не вспомнит. Но сейчас связки словно поражены. Будто кто-то выдрал голыми руками. Будто кто-то в них вколол анестетик, что заставил речевой аппарат атрофироваться. Ему осталось только сипеть. Хрипеть. Осталось только на стену лезть, раздирая ладони в кровь до мяса. Осталось только с ума сходить в поисках новой дозы.       Наркоман.       Наркоман, для которого в кайф чужая ненависть.       Для которого чужие чувства — мощнейший опиат.       Он не знает, куда себя деть. Не знает, куда сбежать, лишь бы ощутить то, что не получает уже долго. Не хватает. Чего-то в организме не хватает. Настолько нехватка, что сердце замерзает, а кровь перестает циркулировать. Все. Конец. Недолго подобие наркотической привязанности существовало. Опять отходники и мрачный мир, что на вид как серая зернистость фото. Жалкий черно-белый фильм. Жалкое существование там, где нет эмоций. Юнги не жалкий. Юнги всего лишь депрессивный композитор, у которого музы нет.       Куда бежать?       Где искать свою заветную подругу?       Он, отнюдь, не знает. Это незнание топит в собственной серой ярости. В желании задушить себя собственными руками. Вот она, организация сильных духом. Вот она, жизнь тех, у кого позвоночник не гнется к полу.       Хождение по параллельным.       И возвращение по секущим.       Неправильная геометрия жизни.       Неправильная жизнь, что записана аксиомами в учебниках детских.       Юнги как будто никогда не знал, как жить. Юнги как будто отрицал всех вокруг себя. Дурацкие правила, что обществом диктованы. Дурацкие эмоции, что не нужны и вовсе. Так он думал. Так он всем всегда говорил. А теперь его морозит. Теперь он теряет свое сердце. Деградирует душа. Мерзнет материя, из которой он состоит. Атрофия чувств. Атрофия собственного сердца, что не бьет больше, а замерзает под толстой коркой холодного, неживого льда. Должно было быть просто. Должно было быть до неприличного просто. Просто выпивать чужую ненависть по маленьким глоткам. Чужие чувства горячие сцеживать и вкалывать в себя по маленьким дозам.       Должно было быть просто…       Просто должно было его сломать.       А оказалось сложно. Сложно, потому что Чимин оказался сложным. Оказался чем-то, чего Юнги совсем не понимает. Непостижимая наука о слабых духом. Непостижимые теоремы о больных душой.       Голос.       Юнги им не говорит.       Юнги им молчит.       У его молчания тоже теперь есть свой собственный голос. Он громкий. Красноречивый. Яркий. Юнги без слов способен другим мозг выносить. Юнги говорить не любит, но почему-то с Чимином иногда готов на крик срываться. Почему-то с Чимином рядом выдает хотя бы пару слов. Так действует доза. Так действует чужая ненависть, что должна сжигать его до тла. До пыли, которую можно рассеять над океаном. Тихим океаном. Юнги говорит только на сцене, и то потому, что должен. И то потому, что у него контракт. И то потому, что не хочется подставлять других. Но была бы его на все воля, то он бы даже на сцене смотрел бы на всех с презрением и молчал. Он ненавидит те тексты, которые им дают. Ненавидит слышать свой голос, проговаривающий со всей четкой дикцией то, что им на бумажках написали. Жалкие слова о розовой сахарной вате. Юнги это ненавидит. Юнги ненавидит читать о чем-то, чего вовсе не понимает. Он хочет всему миру собственные текста своим голосом зачитать, но это…       Это единственная вещь, на которую храбрости хваленной не хватает.       Сил, казалось бы, безграничных на это у него, увы и ах, нет. Это крест, что возложен на его спину. Это тяжелый крест, от тяжести которого не продохнуть. Это эфемерное желание быть собой, когда на самом деле даже сам не понимаешь, кто ты настоящий. Юнги так много раз сказал Чимину, что тот кукла пластиковая, ненастоящий человек. А сам-то он чем лучше того, кому это в лицо кидал со всем своим злобным равнодушием? Прямолинейностью? Отказом на все уговоры угодить другим? Уникальностью таланта? Честностью?       Чем, ты, Юнги лучше того, кого так сильно презираешь?

***

      — Может, стоило с ним хоть раз поговорить?! — Юнги никогда не кричит.       Юнги никогда не кричал.       Юнги всегда хладнокровен и говорит, почти шипит, как змея. Юнги никогда не кричит, потому что знает, что его безразличие срезает чужую кожу куда больнее крика. Он знает, что убивать медленно и болезненно тишиной куда проще. Куда вкусней. Он ненавидит повышать свой голос даже тогда, когда ярость циркулирует по венам вместо крови.             Юнги никогда не кричал.       Ему просто это было не нужно. Просто все всегда слышали его слова, сказанные почти что шепотом. Почти еле-еле различимым звуком. Но сейчас, смотря на весь фальшивый фарс, он просто громко говорит о том, о чем, наверное, догадываются все вокруг него. С Чимином нужно было просто говорить. Не нужно было с ним философствовать часами. Просто хотя бы иногда спрашивать, как он себя чувствует, было бы достаточно. А сейчас внутри бесполезно причитать. Бесполезно фальшиво волноваться о том, от кого отдалились сами в угоду собственным желаниям.       — А ты сам-то много с ним говорил, Юн? — Юнги лишь усмехается. Лишь безучастно смотрит на цирк, что организовался балаганом прямо перед его глазами. Все это — ебучий цирк.       Когда они до этого опустились-то?       Когда кончилась та эра братства и начались все эти фальшивые игры на камеру?       Когда безразличие поселилось в каждом из них?       Когда они все друг от друга настолько отдалились?       Юнги всегда было плевать на Чимина. Всегда было все равно. Он для него пустой звук и смазливая мордашка, которую любят поставить рядом с ним на фотосессиях, и больше ничего.       — А мне это и не надо. Мне на него все равно. Было, есть и будет. Мне даже сейчас глубоко похуй на то, почему его нет. Только ты, Тэхен, раздуваешь эту трагедию, — не должно было звучать так жестоко. Но тем не менее Юнги правда все равно.       Все равно до мыслей, которые его никогда не посещали.       Ему правда все равно, и он не трет большим пальцем указательный.       Ему правда все равно, и он не злится на то, что Злая королева опять на все и всех забила.       Юнги правда настолько все равно, что он не срывается на Тэхена, на которого никогда и голоса не поднимал.       Всё.       Равно.       Два слова, но столько смысла. Кажется, у него сердца вовсе нет. Ах да, оно замерзло, а новой дозы разморозки нет. Сидит в собственной студии, а в голове лишь то, что он не чувствует себя тут дома. Все они здесь лишние. Все они вторглись туда, куда их никто не звал. Юнги ведь ненавидит, когда кроме него кто-то ошивается в этом святилище, где происходят чудотворные дела.       — Его не было тут. Не было в доме. Сутки его нигде не было. Пошли уже вторые. Он не отвечает на телефон, срывает предзапись, а тебе все равно? — Юнги и правда все равно.       Для него эта запись ничего не значит, потому что это очередная песня обо всем на свете и одновременно ни о чем. Потому что это опять жалкие завывания о каком-то бреде. Было бы, из-за чего переживать. Но он только возводит глаза к потолку и молится всем Богам, чтобы Чимин появился сию секунду. Чтобы появился и избавил Юнги от тяжести общения с теми, кто откровенно лицемерит. Он прав. С Чимином нужно было просто говорить.       Просто давать понять, что он не лишний в этом сборище друзей.       А не вот так…       Не вот так его выкидывать за борт сразу после того, как разошлись интересы. Не давать ему каждым жестом понимать, что он лишний. Им ведь ничего и не надо было делать, чтобы дать Чимину понять, что он лишний для всех вокруг. Юнги на это плевать, но это видно. Всегда было видно. Даже сквозь толщу безразличного презрения Юнги всегда видел, что Чимин сбегал от ощущения ненужности туда, где пустота.       — Ага. Мне все равно, — на этом его эмоции закончились.       Теперь он опять почти что шепчет.       Опять все вернулось на круги своя. У него закрытые глаза и мечты о том, как он засыпает на этом своем диване и просыпает всю свою жизнь. Усталость. Эта бесконечная усталость бежит за ним по пятам, наступая своими носками на самые кончики пяток. Щекотно. Она скоро на него запрыгнет всем весом, и он не сможет даже подняться со своего родного дна.       Кто-то хочет что-то сказать. Юнги слышит эту натянутую, словно тетиву лука, тишину. Ее, кажется, можно потрогать пальцами. Дотронуться самыми кончиками и на коже ощутить ее твердость. Кожей нежной ощутить электричество, что приносит напряженность эта в воздух. Юнги ее с закрытыми глазами ощущает. Кажется, что еще чуть-чуть и рванет бомба, разрушающая все вокруг. Кажется, еще чуть-чуть, и снесет всех ударной волной.       Вот оно.       Теперь они друг против друга.       Теперь они не могут ничего сказать друг другу прямо без лишней ругани.       Он вдыхает в себя запах грозы, что вот-вот сейчас разразится на всю округу мощным раскатом грохота. Пропускает через свои прокуренные легкие вкус пороха, что оседает на языке. Тик-так. Еще секунда, а может две. Юнги готов. Он во всеоружии. Он надел на себя броню. Хотя, наверное, даже не снимал. Еще чуть-чуть, и в этом напряженном ожидании Юнги отказывается открывать свои глаза. Не хочется в очередной раз сталкиваться с реальностью, что ему претит. Что прогнила давно. Может, год назад, а кажется, что век. И не то чтобы это трогало. Не то чтобы это бесило.       Просто так хочется понять, куда же всё делось.       Хочется докопаться до истины, почему всё пошло не так.       В какой момент они свернули с намеченного красной нитью пути?       Вопросы. Бесконечные вопросы. И ответа нет ни на один. Нет, нахуй, ничего, за что можно было бы зацепиться. Даже ногти вогнать не во что. Все — сплошное ничего. Наполненная напряжением пустота и больше ничего. Похоже на загадку Дьяволу. Похоже на загадку одного из чудовищ Древнего Египта. Не подобраться к истине. Не разгадать. И будто звуки выстрела где-то далеко, но почти что близко. Будто бы звуки догоревших свеч. Это все. Это гребаный конец.       И вот он, спасительный звук открывающейся двери. Юнги по началу думает, что это зарвавшийся Чимин. А потом со своим музыкальным слухом понимает, что дыхание другое. Что даже одежда шуршит по-другому. Это явно какой-то дорогой костюм, а не излюбленные Паком мешки, что только зовутся одеждой дорогой. Лениво открывает глаза и думает, как же хорошо, что мозгов хватило сделать приглушенный свет, что не режет глаза до лопнувших на белке капилляров. Возле двери стоит серьезный. Собранный до ужаса менеджер. Один из тех, кто отвечает за их группу.       Один из тех, чье имя Юнги опять и снова не запомнил.       Какой смысл запоминать, если их все равно меняют как перчатки. Каждый месяц появляется кто-то новый, а знакомые лица растворяются, будто и не существовало никогда. Словно это плод больного воображения. Словно все это — яркая фантазия. По началу они старались. Старались быть людьми. Но, как оказалось, люди способны слишком серьезно привязываться. А им этого нельзя. Это непозволительная роскошь для тех, кто находится на вершине Эвереста.       — Предзаписи не будет. Охрана отвезет вас домой, — он хлопает в ладоши и радуется возможности отправиться в свою собственную теплую кровать.       И похуй на все на свете.       Волнует только лишь одно. Ебучий отдых, что даже в сладких снах ему не снится, потому что он забыл, что это такое и с чем его едят. Юнги не дурак. Юнги все понимает. Все осознает. Пак выкинул что-то новенькое, из-за чего все на взводе. Но он не хочет забивать этими пустяками голову. Ему уже просто все равно. В первое время бесило до трясущихся рук. Хотелось пойти и притащить этого мальца из любого места за шиворот, чтобы он поимел уважение хоть к кому-нибудь. Были крики громкие. Взрывающая мозг ругань, где один был готов придушить другого. Все было на их веку.       Но теперь Юнги вырос.       Повзрослел.       Уже не хочется что-то выяснять. Хочется просто сбежать в свои четыре стены и просидеть там лишние пять часов.       — Что случилось? — Юнги видит эту нервозность в глазах серьезного менеджера. Видит злость в движениях Тэхена. Видит все на свете и одновременно с этим ничего.       Картина в пазл не собирается.       Что-то замылено.       Какая-то деталь отсутствует.       Это все — не его дело. Он давно привык, что они всего лишь куклы для зарабатывания денег. Этакие золотые антилопы, парой слов приносящие миллионы. И Юнги правда все равно, но что-то тянет. Что-то не дает покоя. Почему-то он смотрит на менеджера и пристально сканирует чужие еле-еле трясущиеся руки.       — Президент Пак Ши Хек дал распоряжение о вашем перемещении в дом на новой машине с двумя кортежами охраны, более я сказать не уполномочен, — надо отдать должное этому смельчаку. Он взял себя в руки, не показал своей нервозности. Никто, кроме Юнги, даже не заметил, что у него тряслись руки, а глаза бегали в поисках спасения.       Никто, кроме Юнги, не видит в людях их страхов.       Но почему-то именно сейчас этот его талант подвел. Просто сейчас Юнги не смог залезть этому человеку под кожу, чтобы узнать, что случилось. Он, может, догадывается. Может, пытается сложить все в единый текст из каких-то обрывочных фраз. Но ничего не получается. Буквы будто расплываются перед глазами как чернила, намоченные водой, по бумаге.       Что-то тянет.       Что-то, блять, не так.       Что-то не так, но никто им, естественно, не скажет, что. Что-то не настолько серьезное, чтобы бегать в панике и рвать волосы на голове. Может, Чимин вытворил что-то. Может, опять фанаты устроили очередную дичь. В этом мире может произойти что угодно. Могут даже кого-нибудь из них убить чисто по приколу, и никакая охрана им не поможет. Все это — обратная сторона популярности. Сначала страх этого всего сжирает, глодая каждую кость, выкусывая каждый хрящ, а потом ты просто понимаешь, что чудовищно устал бояться даже собственного дыхания.       — Что-то еще? — Намджун подает голос, как самый старший. Как тот, кто больше других в жизни должен понимать. Как лидер, мать его. Юнги хочется истерично засмеяться. Неужели кто-то еще думает, что Намджун способен их всех держать в узде? Ага, скажите это Пак Чимину, который хер на всех класть хотел. И на Намджуна с его лидерством и призрачной мудростью прожитых лет.       — Да, вам запрещается покидать дом в течение двух дней. Вам запрещается отсылать куда-то охрану. Запрещается постить что-то в соц сетях. Все, что вам необходимо, стоит передавать охране, они передадут тем, кто все организует, — даже без запинки.       Хищная улыбка на губах и истеричный смех, застревающий где-то в глотке. Их сажают в золотую клетку, а им нужно опустить головы и промолчать. Надо наступить себе на горло, просто потому что у них контракт. Просто потому что за нарушение распоряжений президента они станут никем.       Вот оно.       Этого Юнги давно не ощущал.       Собственного унижения он давно не чувствовал на языке.       Вот, что бывает, когда забываешь, что ты сидишь на поводке. Пусть на дорогом, усыпанном камнями, комфортном поводке. Если хозяину захочется, то он ослабит. Даст полную волю, как свободной в небе птице. А если захочет, натянет так сильно, что перекроет возможность вдохнуть ебучий кислород. Ебучая жизнь, чтоб ее. Все они враги собственных регалий.       Неужели дошло до тебя, Юнги, что ты такая же кукла, как Чимин?       И как бы он ни хотел злиться. Как бы ни скалил собственные белоснежные зубы на манер хищнику.       Все это не то.       Все фальшивое.       Натужное.       Будто эмоции атрофированы. Пресные. Невкусные. Не такие, какими быть должны. Просто дурацкое ощущение, что слишком слабо. Что слишком все наигранно. Не хватает остроты. Не хватает этих ощущений, когда ты будто ходишь голыми ступнями по раскаленным углям. Не хватает тянущего внизу живота комка. Не хватает биения сердца, что с каждой минутой все сильнее замерзает.       Тук.       И тишина.       И повторный стук только через пять минут.       Не хватает гребаного огня, чтоб снова зажечь звезду, заставить засиять. Не хватает дозы. Не хватает чувств. Все пресно. Даже собственная ярость кажется безвкусной, лишь с единой ноткой горчинки. Меркнет. Весь мир меркнет, потому что он не чувствует себя собой. Ему бы хоть капельку Чимина в организм. Хоть капельку, чтобы почувствовать себя живым. Но все просьбы. Все стенания бесполезны. Его никто не слышит, а он давится собственной фальшью, что застыла в горле костью, что царапает горло до крови. А он все глотает и лишь насмехается саркастично над всеми. Лишь глумится над тем, как все это глупо. Со стороны, может, высокомерно. Может, зло. Ну и похуй. Это максимум того, что он может сыграть. Он не герой сопливых дорам, что вечно крутят по ТВ.       Неужели наконец-то понял, что лишних в этой группе нет, Юнги?

***

      Ожидание смерти подобно.       Сидение в своей комнате — мечта.       Но хождение по кругу собственных загадок — ад горячий и жгучий сознание.       В этом доме витает перманентная ярость. Перманентное недовольство, что скоро взорвется атомной бомбой, подняв ядерный гриб из недовольства. Юнги, что к запахам чувствителен, не может вздохнуть спокойно, потому что пахнет порохом. Пахнет керосином, будто они все в нем искупаны с головой. Кажется, что только бросишь спичку, и все загорится. Засияет огоньком красным, пламенем синим. Будто кто-то запустил во все комнаты газ. Только чиркни зажигалкой, и все в воздух подлетит. Чимина нет, а Юнги, кажется, скоро полезет на потолок.       Свои же собственные мысли пугают.       Свои же собственные мысли угнетают.       Свои же собственные мысли приводят в ужас.       И сны не лучше. Ничего не лучше. Все как день сурка. Все в непонятной дымке. Все в какой-то пыли. Хочется вдохнуть свежий воздух. Хочется и одновременно с тем не хочется. Ничего не хочется. Сердце почти не бьется. Кажется, еще чуть-чуть, и он умрет. Умрет без мук в спокойной тишине, что успокаивает предательский разум. Все не то. И все не так. Хочется в одиночестве. Хочется без всех вокруг.       Только что-то тянет.       Не хватает.       Будто все не на своих местах.       И кажется, что кончики ребер чешутся от раздражения. Кажется, что они вот-вот проткнут нежную белоснежную кожу. Кажется, что он скоро захаркает кровью, потому что… Потому что не хватает. Не хватает чего-то нужного. И Юнги, конечно, понимает, что ему нужен Чимин. Такой слабый и разбитый. Такой искалеченный судьбой. Нужен для того, чтоб выпить из него все, что только можно. Выжать как половую тряпку.       Боже, это похоже на бред сумасшедшего.       Юнги цедит свой горький виски, когда видит входящего в дом менеджера. Того самого, который запер их тут на непонятно какой срок. Внутри поднимается какая-то волна серой злой агрессии. Но этого все еще недостаточно. Этого все еще мало для того, чтобы ему сорвало чеку. Поэтому он лишь демонстративно отпивает из своего стакана, когда на него бросают недовольный взгляд. Поебать. Как же ему поебать. На все и всех поебать.       Хватит с него.       Тридцатник скоро, но почему-то все вокруг думают, что он должен. Что он обязан быть хорошим мальчиком, когда он уже мужчина. Лучше бы следили за Чимином, а то, того и гляди, тому органы кости собственные проткнут, и он кровью захлебнется. Хотя, признаться честно, Юнги бы посмотрел на его болезненные стоны. Признаться честно, он хотел бы посмотреть на то, каким становится Чимин, когда ему смертельно больно.       Есть что-то привлекательное в этом желании сломать того, кто и так разбит на осколки острые.       — Нам долго еще здесь? — ну так, как бы между прочим спрашивает недовольно только подоспевший Тэхен.       А Юнги хотя бы не скучно. Хотя бы есть, на что посмотреть. Хотя и его понять можно. Сидеть здесь невыносимо, когда энергия бьет через край. Правда Юнги не доводилось этого чувствовать. Но в одном они с ним похожи. Он бы тоже с удовольствием отсюда съебался. Хотя бы часа на три. В свою студию к своим пультам. Руки чешутся хоть что-то сделать. А мозг вопит о том, что злость хочется хоть куда-то поместить. Хоть что-то сделать.       Просто лишь бы не думать о том, как бы он хотел Чимина растоптать.       Похоже на помешательство психбольного. На острую маниакальную фазу больного на голову. Господи, хочется уже просто выть. Хочется уже, чтоб хоть кто-то разбавил всю это серость, что обнимает его обеими руками за шею. Обнимает до чернеющих синяков на коже. Душит своими пальцами, что с каждым днем становятся все сильнее.       Невыносимо сидеть в клетке, когда ты сам для себя клетка, да, Юнги?       — Столько, сколько компания посчитает нужным для вашей безопасности, — зря.       Очень зря.       Слова брошены для того, чтобы остудить тех, кто так рвется на свободу. Сказано просто и без повышенных тонов. Только для Юнги это не просто слова. Это не просто предложение, состоящее из каких-то конкретных слов. Это повод, чтоб опять не спать ночами и размышлять. Это повод опять себе курочить мозг ненужными идеями, что впиваются в борозды как осы, больно жаля.       — И долго компания намерена нас держать взаперти как провинившихся псов? — Юнги роняет саркастичный смешок, чуть не подавившись виски.       Это забавно. Тэхен всегда был той еще стервой. И язык у него острый настолько, что можно порезаться одной лишь буквой. За это, наверное, Юнги его и полюбил. Годами по нему с ума сходил, пока не понял, что это бесполезно. Пока собственная никчемность не навалилась сугробом снега в самом жарком месяце в году. Его, правда, было, за что любить. Правда было, за что боготворить.       Когда-то Юнги хотел им дышать.       Хотел обнимать до хруста собственных пальцев.       Хотел находиться рядом каждую секунду из бегущих на часах минут.       Хотел так сильно, что иногда выворачивало кости и суставы.       Хотел так сильно, что иногда ревность душила как завистливая мразь.       Завидовал Чонгуку. Завидовал чужим взаимным чувствам. Был тем, кто дрочит на чужое счастье, плюясь от омерзения к себе. А потом резко стало больно. И не осталось ничего. Боль выжгла все нежные порывы. Сожгла стебли сильных чувств. Юнги по-прежнему любит. По-прежнему сжимает зубы от ревности в особенно плохие дни.       Но Юнги уже привык.       — Господин Ким, никто не считает вас псами, все делается ради вашей безопасности и только. Только ради вас самих. Президент хочет только лучшего для вас, — а у него по-прежнему что-то не складывается. Нет никаких протестов. Никаких хейтерских речей на просторах интернета. Вокруг тишина. Не хватает куска. А может, даже двух. Что-то не складывается единая картина. Будто кто-то забыл сделать нужные для полной сборки детали. И это бесит.       Раздражает до полной несознательности и литров виски в организме.       — Может, тогда нам скажут, от чего нас защищают? — цирка не произошло. Юнги не дали вдоволь насмеяться. Старший вмешался и разрушил все веселье. Но, может, хоть так они узнают, почему они должны сидеть взаперти как те, кто боится лишнего шороха. Юнги подливает себе еще из бутылки, понимая, что на трезвую все это вывезти просто невозможно. В его состоянии тем более. Потому что он либо кого-нибудь хладнокровно убьет. Либо задушит своей прямолинейностью.       Алкоголь помогает заглушить все сигналы.       Все сирены, что по мозгу бьют кувалдой.       Помогает лишний раз почти не думать.       Помогает засыпать, слыша стоны, которые слишком бьют по еле-еле живому сердцу.       Алкоголь просто помогает перетерпеть до следующего дня. А там опять по-новой. Чимина нет, и ничего не отвлекает от собственных демонов. Не отвлекает от чертей, что у него в голове водят хороводы и танцуют на костях здравого смысла. Страх. Он себя по-настоящему боится. Боится, потому что с каждым часом контролировать это все сложней.       — Я не думаю, что это в моей компетенции, господин Ким, — ну вот и рушится карточный домик из надежды.       И расходится по швам желание терпеть.       Юнги больше не хочет это слушать. Хочет уйти в свою комнату. Запереться и следующие сутки слушать записи великих композиторов. Хоть Баха, хоть Моцарта. Хоть кого. Лишь бы только не присутствовать при этом всем. Он устал. Он устал чудовищно. Нет сил. Нет эмоций. Нет ебучих чувств. И человек, что разжигал желание расправы, тоже исчез. Исчез и не думает появляться. Будь он проклят. Может, Юнги уже прилично пьян. Может, ему хватит. Но мысли его — правда.       Абсолютная истина, не требующая доказательств.       Она объективна и чужого мнения не требует. Хочется просто уйти отсюда. Просто сбежать. Все пустое. Разговоры эти пустые. Сидение в ожидании чудесного вызволения тоже пустое. Все пустое. Ни в чем смысла нет. И бутылка почти что кончилась. Продержалась с самого утра и почти до вечера. Ему бы остановиться. Но это значит, что придется протрезветь и смотреть на этот грязный мир без призмы алкогольного тумана.       — Тогда где Чимин, мать вашу?! Он тоже часть группы! Почему он не сидит здесь взаперти, а шляется черт пойми где? Почему ему можно срывать предзапись главного трека для альбома, а мы должны слепо подчиняться?! — и даже будучи пьяным Юнги замечает, как у менеджера непроизвольно дергается бровь. И видит, как тот старается скрыть пальцы, которые начинают сжиматься в кулаки.       — Если Господина Пака здесь нет, то это не должно вас тревожить. Он находится точно в таких же условиях, что и вы, но только в другом месте. Вам не о чем переживать, — скучно.       Уж лучше пустить себе по вене ртуть, чтоб только не слушать эту ругань в одни ворота.       Достало.       Тэхен экспрессивный. Ебаное пламя, что обжигает Юнги как мотылька. Мучительно сжигает. Юнги это ненавидит. Ненавидит, потому что это как прямое напоминание, что он таким быть не может.       Он не может быть настолько живым.       Не может испытывать столько всего одновременно. Это для него мучительно. Это больно, как будто вталкивает кто-то глубже и глубже острое стекло. Чимин тоже живой. Но он на грани смерти. Оттого на него смотреть не больно. От того не хочется разбить себе голову о ближайший угол. Нет ощущения собственной никчемности. А рядом с Тэхеном оно витает всегда и везде. Всегда и всюду ощущается этот перманентный запах кислоты, от которой болит голова. Со всеми проще. Везде легче, но только не с Тэхеном. Его иногда хочется убить, потому что…       Потому что раздражает.       И признаться в этом себе впервые за столько лет кажется чем-то из разряда пьяных бредней.       — Почему он в другом месте? — голова на плечах уже не держится. Мир пустился в пляс по кругу. Того и гляди, закрутится как юла. Как волчок, пытающийся откусить себе свой собственный хвост.       Он чуть сползает, чтобы положить голову на подушку мягкого дивана. И блаженно выдыхает, когда слышит мягкий голос Джина. Тихо. Чужие крики раздражают. Заставляют чувствовать приступы тошноты и судорогу желудка. Хочется блевать от этой всей ебучей суеты и желтого света в глазах. Допился.       Может, это конец?       Может, он впадет в алкогольную кому теперь?       — Я же сказал, что не могу разглашать эту информацию. Пока что ей владеют малое количество лиц. Президент Бан Ши Хек не думает, что это как-то поможет вам в будущие дни, — и ему хочется завыть. Завыть волком, потому что заебало. Достало. Переливание из пустого в порожнее. Нет от этого никакого толку. С ними считаться никто не хочет. Никто и не будет. Они просто роботы для них, которые зарабатывают деньги, а остальное неважно.       Они же роботы…       У них нет чувств. Нет эмоций. Нет ничего. Просто груда кукол в человеческом обличии. Хотя, наверное, про себя Юнги бы так и сказал. Себя бы он именно так и описал. Ни живой. Ни мертвый. Существующий где-то на периферии этого мира как неприкаянная душа мученика, которому нет места ни в раю, ни в аду. Никуда не взяли. Бог сказал, что слишком грешен он для Рая. Дьявол вынес приговор, что слишком свят для ада. Сюр. Сказки детские. Но он хотел бы для себя лишь покоя. Лишь место, где не будет всего вот этого. Не будет ничего лишнего.       Только он и музыка.       Они вдвоем.       И наедине.       — В нашем контракте нет пункта, что мы обязаны слепо подчиняться указаниям лейбла. Более того, мы не ограничены в передвижениях, поэтому если сейчас нам не скажут правду, то я выйду отсюда и меня никто не увидит до следующего мероприятия. Я больше не хочу это все терпеть. Меня достало, что с нами обращаются как с куклами. Вам выбирать, господин менеджер. Или я ухожу и подвергаю себя той опасности, о которой вы говорите, или вы открываете свой чертов рот и говорите, наконец, правду, а не заученный наизусть текст. У вас времени на раздумья не будет. Тех двух суток, я думаю, достаточно, — а это звучит как шах и мат.       И Юнги впервые видит Тэхена не таким милым, каким он был всегда. Да, он мог психовать не по делу. Но чтоб быть сукой? Никогда. Показывать зубы? Юнги думал, что у него их нет. И вот это новое амплуа кажется сворованным. Кажется барской шубой, что явно Тэхену не по плечу. Он это у Чимина своровал.       И на нем этот образ смотрится отвратительно.       — Пак Чимин был похищен сасэн фанатом… — и дальше Юнги не слышит. Слова превращаются в кашу. Кажется, что в красную, густую кровь пустили жидкий свинец. Кажется, что весь мир теперь чернь, откуда выползают змеи. Темнота, что выжигает свет из глаз. Выжирает все живое.       Здравствуй, мразь, я ждал тебя.