Th2

      А сердце всё разрывается.       Сердце всё болит.       Сердце больше не в силах качать кровь.       И кислород будто больше не поступает в грудину. Боль. Слишком ощутимо. Слишком непонятно. Слишком запутанно. Куда деваться? Куда бежать? Больше некуда. Всё потеряно. Все дороги смыты дождем из солёных слез. И кажется, что больше никогда и нигде не найти пристанище вечному страннику, что оказался потерян в этом огромном мире. Осталось совсем чуть-чуть до полного исчезновения. Стирания собственной личности из истории этого мира. Он скоро станет просто именем, что однажды прогремело на весь земной шар.       Интересно, а о нём вообще кто-нибудь вспомнит?       Опять горит. Опять сердце шалит. Опять судорогой сжимается бедная мышца. Опять эти конвульсии, от которых обезболивающих ещё не придумали. Опять ему мучиться в этом водовороте страданий и горящих глаз. Он сгорает заживо, где-то провинившись. По ощущениям — будто он сам себя облил литрами керосина и, искупавшись в нём, бросил спичку, что подожгла огонь.       Что ещё остаётся ему в этом мире?       Гореть, стиснув зубы и забыв обо всяком послаблении своего строгого режима. Он, видимо, провинился в прошлой жизни, потому что иначе… Иначе…       Иначе за что его заставляют так мучиться?       Иначе за что принуждают просить на коленях неизвестных судий ослабить натиск?       Он не выдерживает. И эта боль… Она в нём прорастает как сорняк, что не вырвешь, даже приложив уйму сил. Эта боль течёт в нем вместо крови, обхватывая каждую свободную клеточку своими ужасно длинными когтями, раздирая на части. На куски. Будто оно так и должно быть. Будто оно нормально, когда человек расслаивается на множество полотен, сам не понимая, где какая его часть. Будто это нормально — стоять и смотреть на то, как собственная жизнь становится сюжетом для множества грёбаных сюрреалистичных картин.       И вот снова отфильтрованная кровь течёт к пищеводу вниз.       И вот снова кажется, что это щёлочь, постепенно разъедающая оболочку его органов.       Его травят изо дня в день, ожидая, когда же он всё-таки захлебнётся в собственных слезах. Его травят, а он лишь пытается жить. Если это так можно назвать. Его душа… Его душа — больше не душа. Так, порванный носок, в котором слишком много дыр. Всего лишь порванный лоскуток, который пытаются заштопать мысли. Но ни хера, если честно, не выходит. Ничего не выходит. Каждая положительная нить-мысль равняется двум выстрелам в новый слабенький стежок. Лучше бросить это дело, пока хватает мужества попрощаться. Пока хватает сил сдохнуть в дорогой квартире с высоко поднятой головой. Но нет, он старательно сам себя пытается заштопать, каждый раз морщась от выстрелов прямо в спину. Вот, кажется, что проделана идеальная работа, а потом уже снова пыль, пух и прах. Огромные, чёрные зияющие дыры в его душе, и он опять у разбитого корыта, снова собирает свои рассыпавшиеся позвонки в позвоночник, чтобы хотя бы попытаться тот срастить. Иногда возникает желание вогнать себе в кровь ртуть, чтобы было в нём хоть что-то стойкое. Возникает желание влить в собственную глотку расплавленное железо, чтобы он изнутри окреп и чтоб никакая шальная пуля-дура не брала его больше в плен загребущих лап боли. Только ведь не получается ни черта. Это всё опасно. Он от этого сдохнет быстрее, чем от каждого предательства, что вонзается ему ножом прямо в кожу.       Чёрный лебедь наших дней.       Вроде, злая копия.       Только кто его так заколдовал, что он теперь настолько ненавидит всё вокруг?       Сердце всё сжимается. Сердце всё просит передышки. А он просто не может ему её дать, даже во сне. Он сам вызывает ишемию, чтобы побыстрее умереть. Чтобы побыстрее «бах» — и всё. Он холодный труп, на который можно даже не смотреть. Сердце… Оно его подводит. Доверяет не тому. Слезы льёт по тому, кто не достоин. Отвергает тех, кого бы в самом деле обласкать. Сердце — ещё тот нечестивый враг. Сердце глупое и, наверное, тупое. Оно — просто глупый орган, а мы говорим о нём, как о живом.       Оно вроде всего лишь мышца, что качает нашу кровь, но почему тогда оно чувствует такую боль?       Сердце вроде всего лишь плоть, но тогда почему оно вызывает такие судороги в грудине?       Почему тогда оно убивает каждый вдох?       Ответов нет. Только лишь отрава разуму на красивом блюдечке с голубой каёмочкой. Каждый вдох равно новый яд, поступивший в организм. И противоядий в этом мире точно нет. Не придумали ещё. А он не справляется и не справится никогда. Ведь на то же и расчёт?

***

      Вот на нём дорогой костюм. Рубашка из шёлка, что обнимает каждый сантиметр белоснежной кожи. Он чувствует каждую капельку пота, что стекает по позвоночнику, будто дождь.       Тело устало.       Тело в изнеможении.       Тело буквально готово сдаться.       Чимин готов признать, что не справляется. Что вдруг стал дистрофиком и все мышцы атрофировались от длительного испытания на выносливость боли. Но он упрямо продолжает двигаться под щелчками камер. Скоро выход альбома. Совсем скоро. И никто не должен узнать, что Чимин не в силах даже издать жалобный писк в микрофон на студии, где всегда одним из первых надрывал голос.       Никто не должен знать, что Чимин стал слишком слабым.       Это подстёгивает двигаться под кучей вентиляторов и камер. Это позволяет смотреть на вспышки, даже не щурясь. Когда свет слепит ему глаза, он только сильнее задирает подбородок, чтобы на фото в альбомах выглядеть надменной сучкой, коей его все считают. Чимин так старается. Выполняет каждую команду. Стучит каблуками по полу, перемещаясь из одной позы в другую. Старается, а этого всего как будто мало. Фотограф недоволен. Фотографу не нравится то, пятое, десятое. И плевать ему, что кто-то из них устал.       Они всего лишь расходный материал.       Всего лишь те, кто торгует симпатичными мордашками.       И это не даёт им даже право голоса. Сейчас бы хоть капельку воды и самую калорийную шоколадку в глотку. Но с этой мыслью приходит и тошнота. Она как волна морского бриза омывает его рот кислотой. Желчью. Хочется тотчас побежать в туалет, закрыться и рухнуть на колени. Вот до чего он себя довёл.       Жалкий анорексик.       Чимин бы пожалел себя, только вот от собственного бессилия уже начинает колотить, как при сорокаградусном морозе. От собственного бессилия где-то просыпается гнев, которого скоро пустят к пульту управления эмоциями.       — Мне нужен Чимин с кем-то в паре. — И он лишь щипает себя пальцами за переносицу. Не хочет он ни с кем из всех стоящих рядом фотографироваться в паре.       Но его разве кто-нибудь когда-нибудь слушает?       Конечно, нет.       И раздражение начинает бурлить с новой силой. Он чувствует, как каждая клеточка его больного тела преклоняется перед госпожой красного цвета, у которой из оружия — мощный крик и сарказм пассивный. Он буквально ощущает, как кровь наполняется гневом. Как гнев в нем поёт сиреной, призывая отпустить себя с ошейника, размотав цепь, что душит и ранит горло до крови, царапая острыми краями. Он чувствует так много, что того и гляди скоро упадет в обморок. Потому что… Потому что переизбыток. Слишком много всего. Пот, запахи, визги, крики, свет. Всё это надоедливой пластинкой вращается вокруг него, пока он пытается дышать. Пока он старается вдохнуть хоть капельку кислорода своими убитыми лёгкими.       Слишком душно.       Слишком мало места.       Слишком много людей на один квадратный метр.       — Давайте попробуем Чонгука… — предлагает менеджер, и его голос прорывается как из-под толщи воды. Он почти ничего не слышит. Только задыхается.       Пусть будет Чонгук.       Пусть будет он.       Лишь бы только это всё кончилось. Похуй на то, что Тэхён его ночью задушит в приступе ревности. Про Чимина и Чонгука в паре слишком часто упоминают. Они слишком хорошо смотрятся вместе из-за своей смазливости. И Чимин на самом деле совсем не против, но макне для него слишком слащав. А дыхание всё никак не приходит в норму. Всё не желает возвращаться в такт. И Чимину приходится вжимать ногти в ладонь, оставляя там синие следы. А в голове только одна мысль.       Лишь бы только не пустить кровь…       — Нет. Давайте Юнги. Чонгука и Тэхёна слишком много. — Не было бы ему так хуёво, он наверное бы усмехнулся, потому что это первый человек, который осмелился такое сказать. Неужели кто-то и правда заметил, что из семи человек везде присутствуют только двое? А потом что-то внутри колет как иголкой. Не больно, но ощутимо. Юнги в паре с ним. Судьба опять над ним хохочет, и он слышит её мерзкий смех звоном в ушах. Опять ощущение беспомощности перехватывает глотку в удушающем. Опять он не смотрит на чёрный костюм и тело в нем, не желает поднимать глаз. Чимин сегодня отсюда не уйдет, нет. Он уползёт, потому что Юнги его не отпустит, пока не выпотрошит все чувства наизнанку.       Шум сменяется звуком шагов.       Шагов, которые эхом разносятся по его разуму. Как будто палач ступает по полу рядом с гильотиной. Будто ещё чуть-чуть, и он дёрнет рукой, чтобы спустить механизм ножа прямо на его голову. Он не слышит, как перед ним будто расступаются те, кто находился рядом. Не слышит ничего, кроме своей собственной паники и шагов. Желание как порыв буйного ветра диктует ему отступить назад. Отойти на десяток шагов. Отступить и трусливо сбежать, а его буйная гордость, наконец высунувшая свою голову из могилы, в которую её закопали, вдруг показывает свое «фи» и не даёт отойти даже на миллиметр. Она говорит ему, шепчет как демон на левом плече, чтобы не смел её позорить. Не смел позволять чужой гордости давить свою. Она становится у руля, пока паника сжимает его горло когтистыми лапами.       Всё это больше похоже на ад.       Адские котлы разгорелись, и пламя больше не потушить.       Чимин сгорает, пока к нему идут слишком медленным и вальяжным шагом, будто специально издеваясь. Вот она, его форма мучений за чужую задетую гордость. Игра в поддавки. Один раз он, во второй уже другой. Один-один, как цифры на табло, только почему-то никто не считает количество пропущенных ударов и побед. Как будто это всё в его голове, как разыгравшееся воображение. Словно не было официального объявления войны. Словно не было произнесено стольких слов, что уничтожили бы других, но почему-то всё-таки не их двоих. Эта устойчивость к яду у них почему-то обоюдная.       Почему-то хрупкая в особые моменты, когда нечем крыть.       Когда в этой партии у тебя лишь гуси-лебеди против флэш-рояля.       И вся война у них, как запечатанный в конверт ход, с которого начнется следующая партия в шахматы. Точнее, продолжится. Здесь не множество сражений. Оно всего одно, просто длится вечность. Вечность в размере двух человеческих жизней, где на кону стоят лишь желания удовлетворить собственную гордость и растоптать чужое самолюбие.       Чимин ощущает его рядом всем своим телом.       Вдыхает этот запах, который как лоза его обнимает, тотчас сжимая до нехватки кислорода.       Юнги слишком близко, а Чимин погибает под гипнотизирующим кошачьим взглядом. Слишком много всего. Тошнота возле горла. Тошнота рядом. И голова начинает болеть со звоном, а в носу аллергический запах гари от чужого аромата. Но при этом запах почему-то всё равно кажется привлекательным. Привлекает чем-то, что он знал намного раньше, чем сломался тысячи, миллионы раз. Он не слушает указаний фотографа, он просто старается дышать. Просто старается всю панику свести на нет. Старается свою паническую атаку угомонить и посадить на цепь. Взглядом в пол, ненавистно представляя в голове, как тысячу раз бьёт своего похитителя головой об асфальт.       До крови.       До снятого скальпа.       До размозжённых мозгов.       Он представляет. Он думает об этом. Картинка слишком яркая. Слишком реалистичная, и на губах растягивается улыбка. Сумасшедшая улыбка. Нервный срыв — вот что с ним. И это уже не остановить. Лишь замедлить на сотую секунды. Но шёпот возле уха. Шёпот, как крик, прямо в ухо. Он от него глохнет всего на чуть-чуть. Совсем слегка покрываясь колючими ледяными мурашками.       — Дыши… — молвит он.       Он говорит: «Дыши», а сам забирает крупицы самообладания собственным присутствием.       Грёбаный кошмар, от которого теперь даже во сне не спрятаться. И Чимин вдруг понимает, что действительно дышит. Ощущает, как лёгкие начинают сгорать от каждого вдоха и мучительного выдоха. Тело подчиняется ему. Мысль, которая как несущийся поезд — сбивает сразу с ног. Остаётся только сжать зубы и вложить все силы, чтобы почти врасти в пол и позорной сукой не упасть к чужим ногам. Ирония и только. Мимолетный взгляд — и уже не оторвать взора от тела, что стоит рядом. Только руку протяни и коснись. Дорогой костюм, что оттеняет бледность кожи и показывает аристократичность внешности. Ах да, он же потомок почти Богов. Распущенные волосы, что как чёрный шелк блестят и откинуты назад. Профиль, которому остаётся только позавидовать, потому что он как работа талантливого мастера — прямой и очень мягкий. Он — как работа творца, что влюблён в собственную музу и готов ей отдаться без остатка. Запястья, руки, пальцы. Как самое настоящее искусство…       За тысячей мечт стоит одно желание: сбежать отсюда раз и навсегда.       Испариться из Сеула, как будто его и не было никогда. Пропасть из Кореи раз и навсегда. А лучше вообще ни разу не попадать ни в одну из стран, где ему делали больно. И тогда на планете останутся лишь маленькие кусочки островов, что разбросаны по океанам в разных концах света. Душой он где-то на необитаемых островах, где спокойно и легко, а телом там, где стоит нос к носу с убийцей душ.       Юнги напротив, и всё кажется будто сном.       Чёрные глаза смотрят прямо в душу, выжигая все плохое, но задевая и самое хорошее. Он как тот, кто, взявшись косить траву, срубает и цветы. Юнги смотрит, а у Чимина внутри просто апокалипсис без всадников, а значит — без управления и кнопки «стоп». Он кладёт руку на плечо Чимину, а у того — удар током и ощущение, что опять сгорит из-за чужих желаний. Только почему-то это прикосновение не кажется таким… Таким, от которого хочется содрать с себя кожу. Это просто прикосновение. Просто кожа соприкасается с тканью пиджака.       Вдох.       И запах табака, смешанный с парфюмом. Что-то ненавязчиво сладко-горькое. Что-то, от чего воздух становится гуще и плотнее, чем вязкость мёда. Свет будто приглушается на пару тонов, и он способен различать лишь человека перед собой.       Его прикосновения.       Его глаза.       Его руки.       Его тело.       Его бледную кожу.       Он будто больше не видит ничего. Что-то облизывает ему затылок, и становится горячо. Ещё не настолько, чтобы думать, что пламень способен выжечь кровь из вен. Но настолько, чтобы понимать, что это инородный огонь. Что это что-то, чего он не испытывал никогда. А может, и испытывал, но слишком и пиздец как давно. Щелчки камеры, а в голове пусто. Слышно только их дыхание. Только вдох одного и шумный выдох другого. Будто мир сузился. Стал намного меньше. Будто мир — это теперь только они вдвоём, стоящие в жалких сантиметрах друг от друга. Чимин почти чувствует это эфемерное желание сбежать, которое с каждой секундой только угасает.       Всё должно быть без слов понятно.       Всё должно быть…       Другим.       Не таким, как сейчас.       — Снимите пиджаки. — Крик, который прорывает их вселенную. Крик, который кажется лишь фоновым шумом и ничем больше. Просто как будто муха пролетела и обдала уши своим жужжанием. Ничего необычного. Пока…       — Нет… Чимин, сделай вид, будто раздеваешь Юнги. — Опять этот же голос, который доводит почти что до трясучки. У Чимина на мгновение всё внутри холодеет. Замораживается. А сердце того и гляди станет глыбой льда, которую можно разбить молотком. Он слишком быстро поворачивает голову и почти слышит хруст позвонков. Он смотрит на фотографа и чувствует взгляд на щеке.       Взгляд отнюдь не нежный.       Взгляд, что полосует ему кожу в кровь.       Вселенная становится ещё меньше. Никто не говорит и слова. Не роняет и буквы. Чимин смотрит на фотографа и менеджера. Юнги смотрит на него. А фотограф и менеджер не собираются уступать. Насилие. Вот как это называется. Заставлять делать то, чего он не хочет, насильно, ради денег. Ради удачных кадров. Ради дополнительных продаж.       — Сделай это, — приказ. Он ему опять приказывает своим тихим голосом. Голосом таким, что можно подумать, будто просит. А на самом деле он просто повелевает. И Чимин почему-то слушается. Чимин тянет своим руки к пуговицам. Первое прикосновение совсем несмелое. Совсем лёгкое, как перо. Он старается скрыть дрожь в руках. Старается скрыть собственную слабость. Не перед Юнги, нет. Тот его читает как открытую книгу своим чёрным взглядом демона из преисподней. Он старается скрыть слабость перед теми, кто будет смотреть на это фото чуть ли не под микроскопом, ища двойное дно. Он кидает взгляд чуть наверх, отрывая взор от пуговиц и пиджака. Смотрит на лицо.       Ухмылка.       Опять эта усмешка, как бы говорящая, что всё это его забавляет. Наглая ухмылка, которую просто так не сотрёшь. Даже белизной не смоешь. Она у него в крови. В императорском ДНК.       — Сделай вид, что ты этого хочешь… — голос бархатный. Чуть шепелявый на некоторых из букв. Звук его голоса — это как трогать бархат голой кожей. Подушечками пальцев прикасаться, чуть поглаживая. У Чимина спирает дыхание, и огонь начинает разгораться. Он смотрит прямо ему в глаза.       Юнги будто соблазняет.       Будто подталкивает сделать неверный шаг.       Будто специально измываясь советует то, чего сам, увы, не понимает.       Чимин в кулак сжимает ткань. Вдох. Шумный выдох. На ощупь ничего особенного, но он тянет, чтобы Юнги подошел ближе.       Игра началась.       Вспышка. Щелчок. И опять игра на камеру. Опять они играют в любимых друг другом. Щелчок, а у него в кулаке ткань сжимается всё сильнее.       Ну же, Чимин, ты умеешь так хорошо играть.       Только в этот раз всё иначе. В этот раз он слишком сломан, чтобы натянуть на себя новую маску. Он до скрипа зубов пытается, но всё будто бесполезно. Словно это всё — старания в пустоту. Куда-то на дно, где нет ничего. Маска на лицо не клеится, как бы ни старался. Прорывается желание куда-то сбежать, только вот… Только вот он замечает, что стоять рядом с Юнги тепло. Как-то по-ненормальному тепло. Это пугает, а потом заставляет прикрыть глаза и расслабить мышцы, что налились свинцом. Оказывается, было так холодно. Так зябко, что ладошки пачкали холодным пóтом ткань.       Тепло.       Как-то по-аномальному, до сумасшествия тепло.       Комфортно.       Каждый чужой выдох равно вдох Чимина. Воздух теперь вкуса мятной жвачки. Свежесть окутывает его как мягким пуховым одеялом.       — Ну и? Каково оно: трахаться с Намом? — Выстрел. Кажется, громыхнуло слишком громко. Но почему никто, кроме него самого, не слышал этого звука, раздирающего барабанные перепонки? Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И так по кругу. И так несколько минут.       — Лучше, чем можно себе представить. — И ткань в кулаке разжимается. Ладонь расслабляется. Он пальцами ведёт по кромке пуговиц, обводя некоторые указательным пальцем, на котором блестит невидимый для невооружённого глаза маникюр. Цепляет некоторые из них и игриво выталкивает из петель. Оголяет торс, позволяя себе впервые смотреть и видеть, а не просто стараться уйти в пространство.       Чимин впервые позволяет себе изучать с наслаждением.       Ведь сейчас можно.       Ведь сейчас игра.       Чуть отводит в сторону ткань, играясь. Открывая всё больше молочной кожи свету. И всё больше оголяя чужие нервы.       Через сколько он взорвётся?       Через сколько захочет задушить?       Через сколько захочет уничтожить морально, убивая каждым словом?       — Ревнуешь? — Всё это — игра. Игра, в которой правила не писаны. Игра, где должен быть только один победитель. Должно быть игрой. А оказывается на самом деле правдой. Правдой, которая впервые может выбраться на волю, не боясь, что Чимин себя за каждое лишнее слово потом изрежет. Исполосует. Заставит задыхаться в агонии собственноручно нанесённых увечий. Щелчки камеры и вспышки. Какие-то восклицания. Какие-то слова. Но ему всё равно. Ему так всё равно, что даже упади метеорит прямо на их студию, он бы не обратил внимания. И глазом бы не моргнул. Внутри полная неразбериха и разруха, что выжигается огнём, который с каждой секундой только обретает силу. По-прежнему тепло. По-прежнему, впервые с произошедшего, ему хорошо. Огонь внутри не обжигает. Он будто выжигает всё дурное из отравленных вен. Помогает узелкам внизу живота скрепиться сильнее. Заставляет железную выдержку топиться, как сливочное масло на солнце в самый жаркий июльский день.       — Хочу знать, как тебе нравится. — Боже, этот голос. Похоть снова в воздухе свернулась клубком желания. Снова хочется. Хочется и так сильно колется. Как ему нравится?       Чимину нравится по-разному.       Он смотрит ему в глаза, кажется, впервые за те несчастные минуты после того, как пришлось встать вместе. И только начинает замечать, что карие глаза тоже могут быть особенными. Не просто цвета грязи. А такими, как шоколад. Как переливы ви́ски на свету в хрустальном бокале. Карие глаза на самом деле бездонные. Они как пучина, в которую с каждой секундой проваливаешься всё дальше. Как Алиса, которая упала в нору кролика.       Он падает.       Падает.       Падает.       И, смотря в глаза, улыбается. Улыбается, как довольный хищник, пальцами прикасаясь к коже на груди. И улавливает движение глаз напротив, которые на долю мгновения смотрят вниз.       — По-разному. Всегда по-разному. Люблю, когда сильно. Когда нежно. Когда глаза в глаза и наоборот. Мне всё равно, главное — действия. — Куда это его приведет? Ему бы очнуться. Наконец открыть глаза. Попытаться войти в образ, сыграть. Но не показывать, что он по-настоящему увлёкся. По-настоящему закружился в этом вальсе из желания и запаха, что сжимает в свои тисках. А внутри винт закручивается всё сильнее. Всё становится ещё острее, чем было до. На языке чуть искрит.       — А если сейчас впечатать тебя в стену и насухую подрочить, чтобы до боли и искр в глазах? Что тебе нужно, чтобы сорвать глотку и не то, что петь, а говорить было немощно? — Чимин буквально чувствует, как его глаза расширяются. Как зрачок взрывается, заполняя собой белок и радужку, словно взрыв. У Чимина внутри всё сводит как судорогой от шёпота, который словно клинок рассекает пространство между их лицами. У него рот высыхает, и по ощущениям оттуда можно выскабливать песок лопатой. Зубы почти хрустят. Ещё чуть-чуть, и будет пыль. Пытается сглотнуть слюну, но не получается. Безуспешно. Внутри будто пустыня. Внутри будто жар, как на поверхности солнца: чуть тронь и обожжёт. Внутри лава, потому что обжигает каждый орган, обращая в прах. Внутри желание. Внутри бесево, от которого никуда не сбежать. Всё словно превращается в один красный цвет похоти, которым Юнги его обливает, будто кровью. Будто поливает его краской из ведра. Чимин теряется в глазах напротив. Но ладонями перемещается на голую грудь. Первое соприкосновение с чуть открытой кожей словно заставляет желание усилиться ещё примерно в сотню раз.       Жарко.       — Хочу, чтобы ты опустился на колени. Хочу, чтобы жадно отсосал. Я почти слышу эти звуки чавканья и удовольствия. Хочу, чтобы не было никаких мыслей, кроме как о способах принести мне удовольствие. — А напротив будто глыба льда. Будто никакой реакции. Будто слова на ветер, да и только. Чимину было бы обидно, если бы не так горячо. Чужой лёд не заставляет мерзнуть. Наоборот. Он заставляет покрываться по́том, эфемерно ощущая всё то, о чём говорят. Ощущения. Картинка — как старый чёрно-белый фильм в голове. Он у стены. И чужие длинные пальцы на члене. Насухую. Жар от сухой ладошки. Кожа к коже. Ощущения каждой трещинки на головке. Сбитое дыхание и сгорание внутри.       — А если разложить тебя прямо в студии? Прямо там, где ты вечно пытаешься сделать хоть что-то годное? Чтобы каждый раз, когда будешь драть глотку, как мартовский кот, вспоминал о том, в каких позах я тебя поимел? Чтобы воспоминания не давали тебе сосредоточиться и заставляли каждый раз сходить с ума от невозможности повторить? — у него воздух кончается. А одновременно с этим они упираются друг в друга лбами. Чимину хочется закрыть глаза и окунуться.       Представить это всё хотя бы раз.       Позволить себе.       Отпустить с цепи с шипами.       Изнутри вырывается мучительный выдох. Вот сейчас он готов признать. Вот сейчас. Жарко. Хочется обвиться змеёй вокруг Юнги и чтобы тот шептал ему это на ушко. Чтобы сводил с ума своей хрипотцой и почти мурчащим голосом. Ему мало. Но вместе с тем чудовищно много. Член стоит колом. Он почти чувствует, как истекает собственной смазкой. Боже.       — В каких позах? Ты разве знаешь много? Мне казалось, что у тебя коленно-локтевая по праздникам, а остальное по старинке… — Сукой быть ему дано с рождения. Но никогда прежде это не давалось ему с таким трудом. Прежде изощрённо-острый ум, что резал обидчиков ответами как катана, поплыл. Потёк. Сложно связать слова в предложения. Слишком сложно придумать нужный ответ, который заставит сохранить чужой интерес. Как хождение по стёклам. По раскалённым углям только-только догоревшего костра.       Больно.       Остро.       Сладко.       Хорошо.       Будто впервые вдохнули жизнь. Будто он забыл обо всём и осталось только одно. Одно-единственное. Желание, которое топит в себе, как в нефти, заставляя захлёбываться и кашлять чёрной жижей. Как наваждение, которое дурманит только запахом, но не даёт попробовать на вкус. А тем временем чужое колено подбирается слишком близко и поглаживает плоть.       Он пропал.       — Я знаю так много способов, как заставить тебя кончить, даже не прикоснувшись. Знаю, как разложить на любой поверхности, чтобы ты хныкал от боли возбуждения. Знаю, под каким углом мой член должен входить и выходить, чтобы ты визжал. Знаю, куда нужно нажимать, чтобы ты плакал, Квини… — Щека на щеке. Шёпот, что слишком близко к ушам. Взгляды в камеру. Щелчки. Чимин позорной шавкой чуть простанывает на выдохе, когда чувствует небольшое движение колена. Так хорошо, что даже больно.       — А если я хочу тебя трахнуть? Если я хочу тебя разложить на полу в танцевальном зале прямо перед этими большими зеркалами? Если я хочу, чтобы ты как сучка стонал от моего члена? — он говорит куда-то в шею, но чувствует, как всегда неприступный Юнги покрывается мурашками. Упирается лбом ему в плечо и повернув голову смотрит прямо в камеру, стараясь выглядеть как всегда. Как дорогая соблазнительная кукла, которую хочется купить. Он старается не выглядеть так, будто он хочет только одного. Трахаться с Юнги под прицелом этого самого объектива.       У него внутри тысяча и одно противоречие.       У него в голове тысяча и одно подозрение.       У него в душе тысяча и один вопрос.       А внизу живота пекло и, наверное, тяжёлое ранение, потому что слишком жжёт. Потому что слишком горячо. Потому что будто в кровь кто-то залил минералки, и эти пузырьки теперь ему колют организм изнутри, пуская импульсы туда, где сейчас чужие руки. А руки где-то у него на талии, и подбородок на его макушке.       — Сучка здесь одна. И это ты. Могу поспорить, что ты любишь грязные разговорчики во время того, как обхватываешь чужой член своей нуждающейся дыркой. Думаю, я смогу довести тебя до скулежа и вытья, даже особо ничего не делая. — Так греховно. Так опасно. Их могут услышать. Могут увидеть сквозь брюки, как члены встали. Оттого так сладко. Оттого так возбуждающе. Чимин это списывает на адреналин. Он думает, что это — просто помутнение от невыплеснутых эмоций и чувства опасности. Он думает, что это потому, что он впервые за столько времени чувствует себя в своей тарелке. Но одновременно с этим — слишком инородно. Он всегда был тем, кто получал сальные намёки и горячие слова. Он всегда был тем, кого хотели даже самые заплесневелые натуралы. Но он никогда не был тем, кто ощущает такое желание, от которого буквально сносит крышу.       — Ну тебе же сучку и хочется. Я понимаю, это всё так надоедает. Ванильный секс с теми, кто тебе в рот заглядывает, так приедается. А тебе хочется, чтобы можно было грубо. Чтобы до синяков и стёртых коленей. Чтобы сильно и до хрипов. Чтобы душить и трахать, чувствуя, как принимающая дырка сжимается, как при смертных конвульсиях. Хочется грязно, чтобы сперма и слюни лились рекой… — как будто нет никого вокруг. Будто на них никто не смотрит.       Чимин просто теряется.       Чимин просто не понимает, что творит.       Это всё лишь задумывалось, как игра, а он уже явно ощущает потрескивания на кончиках пальцев от похоти. Юнги хочется затащить в самую светлую комнату с зеркалами и трахаться там часами. Видеть, как чужой член входит и выходит. Хочется медитативно представлять, что хоть что-то в этой жизни на пару часов принадлежит ему. От картинок мокрых тел мурашки бегут не табуном, нет. Они бегут словно целой страной, где живет не один миллиард душ.       — Мне хочется так много… Ты даже себе не представляешь. Ты в своей блондинистой и смазливой головке даже представить не сможешь… — и у Чимина будто рушится внутри дворец. Будто целый город падает ему на голову. А на одном из булыжников, из которых построен замок, написано «Тэхён».       Магия уходит.       А на языке будто тает таблетка из горечи. Становится горько-кисло. Он не заметил, как чужие руки стали чем-то комфортным, хотя пару часов назад чуть ли не был готов их отгрызть гримёру. Он не заметил, как дистанция сократилась до мизера сантиметров. Ещё чуть-чуть, и на фотографиях это казалось бы неприличным до такой степени, что их даже не показали бы группе. И даже лично ему. Всё как будто снова обретает прежние черты, а в глазах напротив больше нет омута. Чимин теперь там видит только своё отражение и понимание того, что Чимин даже не хотелка.       Для Юнги главная хотелка — совсем другой…       — Но я никогда не трону то, что до меня попользовал другой, как ненужную вещь. —Шёпотом между ними. Тошнота.       Разъебись, Чимин.       Подавись собственной блевотиной.       Он в момент чувствует себя опять грязным. В секунду понимает, что руки теперь —словно железные тиски, которые не дают продохнуть. Снова возвращается реальная жизнь, где он всего лишь поломанная кукла, которую изнасиловали.       Тебя никто и никогда не полюбит после такой грязи, Чимин.