часть 1

      

***

      он – самый любимый лисенок для своего парня, потому что он такой послушный и милый; стоит так неподвижно, когда на его шее стягивают ошейник, и так радостно бежит, когда его ведут на очередную изощренную расправу, и хулэю даже не нужно связывать его, потому что он стоит очень спокойно и только жмурится, когда тяжелая рука вновь заносится над ним. глаза цзяоцю – преданные, в них нет обвинения, и каждый раз, когда он просыпается на следующий день, он вновь смотрит влюбленно на своего суженого, и тот кладет широкую ладонь ему на макушку, поглаживая по ушам, чтобы успокоить лисенка, пока с его губ слетают слова остывающей злобы и ревности. он не делает так ни для кого, кроме цзяоцю, и из-за этого он чувствует себя крайне особенным и любимым.       все вокруг сокрушаются от беспокойства и пытаются разладить их отношения, твердят, что все зиждется на самых низких и недостойных инстинктах – на подчинении лис волкам и безоговорочно подавляющей ауре альфы. злые языки говорят, что у них не будет счастья, а цзяоцю прячет улыбку за красным веером, ведь он уверен в своем выборе, убежден, что находится на своем месте и рядом со своим человеком.

***

      воздух меняется – это подмечает цзяоцю. что-то крутится на кончике языка. пустота и отсутствие, первичное, бесформенное, то, к чему нельзя прикоснуться, потому что оно сразу же растает у тебя в руках, словно утренний туман. он уже сталкивался с этим раньше, чувствовал, как вакуум схватывает в пузырь, стоит только чему-то мелькнуть на периферии зрения.       фиолетовые одежды не оставляют никаких сомнений, вместе с ними рассеивается этот жутковатый парадокс.       — моцзе, — лис щурится и машет веером, за секунду складывая два и два. ничего, кроме техник этого человека, не вызывало в нем такого чувства, — нет нужды так пугать. рад видеть тебя в добром здравии.       ассасин молчит, как обычно, абсолютно безразлично или даже враждебно. смотрит из под линии капюшона сначала на цзяоцю, затем на волка, сопровождающего лекаря их генерала. его серые глаза сверкают сталью – это видит только хулэй. они думают друг о друге почти одинаково нелестно.       — давно шпионишь? — в излюбленной манере подшучивает цзяоцю, неосознанно покачивая пушистым хвостом. он всегда был рад перекинуться парой слов с коллегой, поинтересоваться его здоровьем или спросить, что он хочет сегодня на ужин, но сейчас каждое его слово отмеряло шаги до чего-то плохого. в воздухе ощущалось электричество, — неужто генерал хочет меня видеть? можно было просто написать, не следовало отлучаться от нее ради этого.       — я на службе, — кратко изъясняется моцзе.       тихое “о” слетает с губ лиса. теперь понятно, почему телохранитель фэйсяо ошивается на пустоватом рынке посреди дня. он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но хулэй – быстрее.       — может, тебе следует лучше выполнять свою работу? — мерзкая ухмылка оголяет острые клыки борисинца. он смотрит сначала на моцзе, который без интереса наблюдает за рождающейся искрой в любовной перепалке, а потом на своего лисенка, который уже начал оправдываться и лепетать что-то про верность.       рука на плече сжимается с животной силой, заставляя того прикусить язык. теперь понимание цзяоцю растет пропорционально боли в суставе – нужно закончить этот невинный диалог с моцзе и идти дальше. дискомфорт отражается на лице до тех пор, пока он не произносит спешное прощание и не отходит на пару шагов.       ассасин скрывается в тени.       лекарь шумно выдыхает, даже не пытаясь сосчитать звезд перед глазами, которые возникли в момент, когда ему почти сломали ключицу.       хулэй болел. болел необоснованной и острой ревностью, которую даже цзяоцю не мог вылечить. лис не решился это никак комментировать, потому что знал, что любая попытка доказать обратное – он вовсе не спит с моцзе и мыслей о том, чтобы это сделать, у него никогда не было, – но любой писк с его стороны был бы пресечен резким и бескомпромиссным: “что еще я должен думать, когда ты так машешь хвостом перед своим коллегой?”.       лис так привязан к своему возлюбленному и так много старается для того, чтобы сделать их отношения похожими на сказку, но этого иногда недостаточно. он старается еще сильнее, и этого все равно мало – чувство ничтожности медленно разъедает внутренний стержень, поглощает силу, которой цзяоцю горел.       пройдет еще немного времени, и рухнут остальные столпы, на которых держится гордость лиса, и он окажется запертым дома, один на один с деспотом, которому не хочется противостоять.

***

      ароматы разных блюд смешивались между собой в гипнотизирующий запах, заставляя каждого, кто его почувствует, бездумно усесться за стол и с нетерпением ждать начала трапезы. чтобы фэйсяо, согласно этикету, как самая почетная фигура, кивнула и позволила взяться за палочки, нужно дождаться недостающего члена их команды.       цзяоцю наконец выходит, неторопливо сокращая расстояние, и разливает всем чай.       чайник в его руках слегка подрагивает, но это не то чтобы проблема, ведь чашки все равно будут полны.       моцзе не отрывает взгляд от лиса, отмечая легкую дрожь и едва заметное напряжение в обыкновенно расслабленной фигуре. ему не пристало лезть в чужие дела, поэтому он выбирает себе что-то более съедобное со стола и молча ужинает, воспринимая разговоры на фоне не более, чем белый шум.       генерал, как всегда, хохочет, что-то шумно рассказывает и не перестает жаловаться на то, как же ей скучно быть стесненной офисной работой. иногда у них бывали периоды затишья, спокойствие и размеренность уступали войне, бесконечной охоте и рекам крови. пусть фэйсяо и была недовольна отсутствием адреналина, в тайне она разделяла чувства своих подручных – тихую благодарность за возможность отдохнуть от авангарда и наслаждение ленивым бытом. только почему-то моцзе не слышит в этом бессмысленном информационном потоке голоса цзяоцю. тревога охватывает все более явственно, заставляет навязчиво рассортировывать овощи в собственной тарелке по цветам и размеру. пусть он и был телохранителем генерала, благополучие напарника занимало не последнее место в списке его приоритетов.       — ты не хочешь ничего сказать? — скрипит моцзе через силу, прежде подумав дважды, стоит ли вообще поднимать эту тему.       хвост цзяоцю беспокойно бьется о стул, и это настолько нагнетает, что приходится прижать его ногой покрепче и сделать вид, будто все в порядке, даже если сочетание слов, которое сейчас выдал моцзе, заставляло внутренности беспокойно скручиваться.

***

      — ты не хочешь ничего сказать? — в такие моменты взгляд хулэя был каким-то нечеловеческим. он смотрел как волк, загнавший свою добычу в угол и упивающийся ее ужасом.       цзяоцю знал, что у него есть только одна попытка угадать, что ему действительно нужно сказать, но это происходило так много раз, что он сразу же начал с извинений. с объяснения, что он не специально и не хотел этого делать – просто сложились обстоятельства, и он никак не мог на них повлиять.       а что, собственно, он сделал?       одному только борисинцу известно.       хулэй больше, выше и сильнее чуть ли не в десятки раз. пусть даже военный, но просто целитель, ничего не может противопоставить, когда его затаскивают на кухню – в личное, священное место – и ставят на колени, разбивая их в кровь. цзяоцю впервые трясет от страха и беспомощности, но он вынужден покорно принять правила игры, потому что инстинкты не позволяют ему сопротивляться.       и пока альфа-самец медленно и с садистским удовольствием втаптывает твое достоинство в грязь, ты послушно стоишь на коленях и глотаешь слезы, чтобы не получить еще сильнее.

***

      — о чем ты, моцзе? — скрещивает руки на груди лис, аккуратно придерживая за локоть ту, что назойливой болью отдавалась при каждом движении. он пытается закрыться, но под пронзительными взглядами двух человек это получается плохо, — разве я о чем-то забыл?       ассасину не нужно говорить. он просто смотрит на плечо лекаря, и этого достаточно, чтобы его поняли.       — я ушибся о дверной косяк, пока готовил. неожиданно, что тебя такое беспокоит, — улыбка расцветает на лице цзяоцю. обман и хитрость – исконные таланты его народа, поэтому он был более чем уверен, что успокоил всех присутствующих.       плечи моцзе слегка напряглись, когда цзяоцю объяснил причину своего дискомфорта. став свидетелем неприятной сцены несколькими часами ранее, он прекрасно понимал, что лекарь лжет. он внимательно наблюдал за лисом, отмечая, как тот избегал смотреть ему в глаза, как тихо себя вел и зажимался. как, в конце концов, держал руку, за которую его некогда дернул мерзкий бойфренд. ассасин понимает, что лезет не в свое дело, когда так наседает на их лекаря, но в силу своего характера он понимал, что если не разберется сейчас, то будет думать об этом месяцами без перерыва, иррационально и навязчиво.       — ты правда думаешь, что я поверю?       моцзе холоден и предвзят – глаза, переливающиеся серым и фиолетовым, словно зеркало отражают сцены, в которых он терпеливо вскрывает все раны цзяоцю в попытках добраться до сути.       резкая смена тона вводит лекаря в ступор. с некоторой регулярностью хулэй говорил точно такие же слова, смотрел точно так же, а лиса накрывало волной паники, мысли в голове путались, словно веревка, завязанная в тугой узел вины и страха. за столом в людьми, которые стали ему как родные, становилось все более напряженно и некомфортно.       — не прикидывайся дурачком, — моцзе раздражало, что цзяоцю вздрагивал каждый раз, когда он повышал голос или говорил слишком резко, потому что это только подтверждало его подозрения, что, в свою очередь, крепко убеждало его в своих мыслях, — ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.       беспричинно погруженный в тревогу, лис искал повод для побега.       — мальчики, о чем вы? что я опять пропустила? — кажется, судьба фэйсяо в том, чтобы никогда не понимать причин их перепалок, и в очередной раз она в этом убедилась.       — ничего не пропустили, генерал, моцзе перебрал с перцем. пойду отдам распоряжение техникам, чтобы лучше работали над вентиляцией в столовой.       и он сбегает, потому что не может доказать самому себе, что находится в безопасности. внутренняя система координат давно сместилась, стрелка на компасе адекватности металась из стороны в сторону, заставляя голову работать на износ в поиске хоть каких-то стойких тезисов, на которые можно было положиться.       упрямое молчание перекликалось со страхом за свою любовь. если хулэй узнает о том, что цзяоцю скулит кому-то на стороне о том, как ему, на самом деле, страшно и больно в этих отношениях, то всему придет конец.