часть 2

      — мне больно, милый, — шепчет цзяоцю, не переставая улыбаться людям, которые подходили к ним, чтобы поклониться и сказать пару лестных слов.        — да что ты говоришь, — хулэй только сильнее стискивает его талию, будто держит не своего любовника, а плюшевую игрушку, и, удовлетворенный чужим дискомфортом, что-то фырчит.       — отпусти. фэйсяо смотрит, — единственный аргумент, который мог держать борисинца в узде – соколиная мощь, то и дело мелькающая где-то рядом. хватка на его боку моментально слабнет и лис вдыхает полной грудью, чего не мог сделать около десяти минут к ряду. генерал действительно подмигивала им.

***

      моцзе стоит особняком в плеяде видных представителей яоцина. с одной стороны, ему принадлежит заслуга безусловного отказа от любых страстей и политических интриг. с другой стороны, в поисках своего, личного спокойствия – из-за происшествий минувших дней его дом превратился в музей упорядоченности и чистоты, а руки болели из-за постоянного мытья – он развивает мысль, противоречащую любым законам логики.       они все относились к цзяоцю с благоговением и любовью, понимали, насколько тяжела его работа и как много он жертвует собой для того, чтобы никому больше не пришлось жертвовать на войне и в мире – это кажется безумным, потому что солдаты, только вставая с постели в лазарете, вновь отправлялись на передовую, но они были неразлучны с верой ходить в истине, с желанием не допустить, чтобы у их любимого лиса было слишком много пациентов.       как же он может позволять кому-то – не просто кому-то, а отбросу из борисинцев – так обращаться с собой? почему только моцзе видит, как этот огромный волк просто нависает над их лекарем без всякого трепета и страха сломать, как это делали все остальные?       хулэй – значимая фигура. после стольких распрей привести свой народ к мирному сосуществованию с остальными жителями альянса, наладить быт и добиться переписи многих законов – действительно подвиг. самобытное геройство вожака стаи, которое, в долгосрочной перспективе, когда-нибудь приведет к очередной войне или дворцовому перевороту.       мужчина улыбается так, словно скалит зубы, и кубок с вином принимает не иначе, чем оружие на дуэль; в его осанке устрашающая сила, а в голове – самые жестокие и грязные планы, моцзе в этом уверен. и цзяоцю рядом с хулэем вовсе не счастливый жених, ниспосланный богами из сада розовых цветов и яблок, а шахматная фигура на доске тех интриг, которые волк собирался разворачивать.       кто-то один начинает хлопать в ладоши, все остальные подхватывают, как стадо, выгоняя очередного чиновника произнести тост.       моцзе ищет глазами тех, с кем вообще пришел на это мероприятие. у их генерала ничего не меняется – фэйсяо снова братается с теми, кто боится ее до дрожи в ногах, и гоняет официантов внимательнее следить за фуршетом, ведь негоже, чтобы на столе не было еды, а цзяоцю, прикрыв глаза, подставляется солнцу, пока рядом с ним беспорядочно разливается алкоголь и шумят все подряд – борисинцы, лисы и долгожители.       лекарь изо всех сил старался поддаваться чужому веселью, жизнерадостно кивал, когда к нему кто-то обращался, чтобы поздравить с тем, что его суженого наконец назначили на такой высокий пост после всего того, что ему пришлось пережить и сделать ради себя и своих людей, но с каждой минутой чувствовал себя все хуже и хуже.       синяки на бедре, аккурат как прикосновение пальцев какой-то огромной ладони, расплывались под тканью брюк также быстро, как пьянел хулэй под боком. волк в каких-то душевных порывах сжимал его ногу под столом так сильно, что розовый хвост пушился от боли, а сам лис дергался, пытаясь отстраниться – хоть это и было бесполезно. он понимал, что не может на людях подрывать авторитет своей партии, не может показывать свое отвращение к пьяному дыханию на ухо и должен – клятвенно обязан – улыбаться, поддерживая настроение всеобщего восторга и обожания.       странно все завернулось…

***

      внезапно ему становится еще более неуютно. будто чей-то взгляд выжигает маленькую точку на лбу, неторопливо прицеливается, готовясь выстрелить; тревога охватывает легкой дрожью в руках и урановой взвесью в легких – настолько трудно стало дышать. почему-то он чувствовал себя жертвой, священным оленем на празднике охоты, и даже ряды облачных рыцарей, выставленных по периметру всей площадки, не давали ему никакого успокоения. страх заставлял оглядываться, не всматриваясь в лица, крутить в руках палочки для еды, моментами вздрагивать – хулэй наклонялся, чтобы показательным поцелуем клюнуть белую щеку, оставляя вместе с прикосновением молчаливый намек на то, что дома их ждет очередной разговор, и даже это сейчас пугало меньше, чем ожидание чего-то страшного и непоправимого, которое топило лиса в беспокойстве.       он сидит за столом еще какое-то время, смиряясь с мыслью о том, что кто-то с ближайшей крыши обязательно выстрелит ему между глаз, а потом люди начинают медленно расходиться.       а моцзе держит в руках оружие, готовый прославить выстрелом свои чувства. чувства, которые сродни болезни – они не лечатся ни одним известным наркотиком в мире; яд, который они с цзяоцю пьют, звонко ударяя бокалы друг о друга. те самые, что долготерпят, милосердствуют, все покрывают и всему верят вместо пуль заряжены в барабан. за это стоит убивать. и когда в его дверь постучатся приставы и попробуют забрать у него это все – он будет стрелять.       возводя невидимый курок, ассасин выходит из тени, показываясь перед цзяоцю, за которым наблюдал настолько долго, что это можно было назвать нездоровой одержимостью.       — моцзе, — шумно выдыхает лис, наконец распознав в своей тревоге уже знакомое присутствие, — давно ты здесь?       цзяоцю поправляет рукава, снова и снова прикрывая несколько следов его личной жизни на руках, и улыбается тому, кто весь вечер держал прицел на его лице. даже хулэй не был настолько жесток в своих пытках.       — достаточно, — ассасин чувствует, что лиса что-то беспокоит, но он бессилен что-либо с этим поделать, поэтому пытается выразить свою молчаливую поддержку в простом нахождении рядом, когда это было возможно.       в его собственном положении есть что-то болезненное, надуманное, ненастоящее. но, с упорством маньяка, он продолжал говорить: “я помогу”, хоть сам уже с трудом в это верил. для рядового телохранителя лезть в политические интриги просто непозволительно, а пытаться сорвать цветок, растущий в саду страшного чудовища – сродни смертельному приговору.       — просто скажи уже, о чем ты думаешь, — цзяоцю не выдерживает первый. в их отношениях уже давно искрились какие-то недосказанности, предрассудки и подозрения, которые можно было решить одним разговором. всего несколько слов могли сбросить огромный камень с души лекаря и дать ему вздохнуть чуть свободнее.       моцзе много о чем думал, но его мысли были скрыты за осторожностью, а путь – затруднен невероятной сложностью аскетической борьбы – невидимой брани с самим собой и своими догмами, которые не позволяли просто так вмешиваться в чужие отношения.       спасение утопающих, в первую очередь, дело рук самих утопающих, и следовало надеяться, что он цзяоцю сделает усилие, чтобы отстоять себя в борьбе с бессмертным противником, иначе любое стороннее вмешательство могло закончиться крайне плачевно.       — мне не интересно, что происходит в твоей жизни, — слова, произнесенные ассасином, будто пустота и самый холодный ветер, постепенно вымораживающий кости. лис почувствовал, как внутри него что-то сжалось от этого, — но если тебе нужна помощь, то ты можешь попросить ее.       цзяоцю молча встает со стула, ощущая, как голова кружится из-за недомогания – это меньшее из зол, которые преследовали его весь этот день – и отворачивается, вздыхая. — все в порядке. нет ничего такого, с чем бы я не мог справиться самостоятельно, — его голос исполнен какого-то горького смирения.       — отлично, — кивает моцзе и хочет сказать что-то еще, но язык оказывается зажат между зубами. даже если бы он сейчас оказался в выдуманной вселенной без какой либо ответственности и морали, все равно не смог бы выдавить из себя то, о чем думал каждую секунду своей жизни.       это не его дело. ассасин предложил помощь, лекарь ее отверг. больше он в это вмешиваться не станет.       цзяоцю продолжал стоять спиной, и все в нем кричало, что помощь ему так нужна – потому что единолично он просто не справится. он слишком слаб, слишком бездарен, слишком мягок и подчиняется тому, кто отравляет его жизнь; ровно держит голову, понимая, что моцзе больше ничего не скажет.       они расходятся в разные стороны. лекарь сворачивает во внутренний двор, не желая присоединяться к звучным разговорам борисинцев. все равно он там лишний.

***

      хулэй любил рассказывать, медленно и вдумчиво, легенду о том, как яоши подарила бессмертие его народу, когда дуран пришел к ней на поклон и попросил за своих людей; цзяоцю же слушал, со спокойно и трепетно, даже если был безоговорочно предан… кому теперь он был предан?       ланю? яоши?       кому угодно, но точно не самому себе.       еще хулэй говорил, что в тот день дуран поставил лисий народ стеречь заветный сад – отвел им значимую роль в национальном самосознании для того, чтобы потом поработить. и пусть со стороны юридической, установленной самим адмиралом, все жители альянса были равны между собой, у тех, кто получил свое бессмертие от алого источника, сильно чувствовалось неравенство в отношениях.       так уж устроился социум. сначала лисий народ был силен в моменте, когда его интерес – и интерес каждого отдельного представителя – был подчинен единой идее и воле: “держать борисинцев подальше, изгнать их и клеймить преступниками до того, как они что-то сделают”. но когда с широкого жеста хулэя волки встали на одно место со всеми остальными народами сянчжоу, в лисах перевесили инстинкты – такой силы, что они, подсознательно, могли позволять волкам то, чего не позволил бы ни один здоровый человек.

***

      цзяоцю помнил, как из раза в раз хулэй называл его своим чудесным, милым лисенком. он говорил, что вёл себя по отношению к нему как грубое животное, но зато теперь, на весь остаток жизни, ляжет ему под ноги ковром — только не желтым, так как он возражал против этого цвета. ещё многое он говорил цзяоцю.       а к концу недели хулэй уже требовал, чтобы лис бросил дело всей своей жизни и похоронил карьеру на их домашней кухне. прям там, под котелком. вместе со всеми амбициями, страстями, горечью и болью, которую так полюбил обесценивать еще со среды.       помнил их первый раз, первую пощечину и разбитую губу, череду ночных кошмаров, которые вернулись вместе с военным неврозом – сам он не сильно верил в свой диагноз, но регулярные психологические тестирования на службе просто не позволяли от этого отмахнуться – даже то, что каждый божий день хулэй бросался в него самыми обидными и жестокими словами, которые только можно было придумать.       и, как ни странно, цзяоцю все прощал. все забывал, милосердно, терпеливо, надеялся, любил, всему, что ему говорили, верил без рассуждения. со временем он просто перестал думать логически и рационально о том, что вообще происходит и как это решать – вверил себя целиком в лапы возлюбленного, только укрепившись в вере в собственную бесполезность и ничтожность.       странно все завернулось… и ничего нельзя было поменять.