Часть 12

— Я хочу, чтобы это был ты, — шепчет она в паузах мягких прикосновений к губам. Драко деликатен еще пару робких поцелуев, но на третьем он прихватывает кожу зубами, втягивает в рот, ловя сорвавшийся резкий выдох Гермионы. Пока язык проникает упругим напором, Малфой пальцами тянет подбородок ниже, открывая больше доступа, мажет губы чужой слюной. Движения его властные, уверенные, цепкие. Гермиона плавится, постанывает и с ответным желанием жмется к долгожданному голому телу — это даже приятней, чем она представляла. Грудь у Малфоя безволосая, с нежной, почти девичьей кожей, и прижиматься к ней сосками приятно до электрических вспышек. Гермиона жмется животом, её мягкость встречается с колючей дорожкой темных волос, уходящих под пояс школьных брюк, и у Гермионы от контраста кружится голова. Малфой проникает ладонями сразу и под ткань пижамных штанов, и под почти невесомое женское белье, чтобы сжать округлые ягодицы и дернуть Гермиону ближе к себе. Они оба стонут от тесного контакта кожи к коже, но ему суждено продлиться не дольше мгновения, прежде чем Малфой толкает Гермиону в плечи. Её спина встречает ледяную прохладу шелка, но Гермиона едва это замечает, всем вниманием сосредоточившись на нависающем над ней Малфоем. Выглядит он потрясающе. Острые ключицы, едва заметные кубики пресса на поджаром животе, выпирающие тазобедренные кости, набухшие от напряжения вены. Взгляд его темных глаз прослеживает по мягким грудям, впалому животу и слегка съехавшим вниз пижамным штанам. Без слов он дергает их вместе с трусами до лодыжек, торопливо выпутывает ноги и откидывает одежду на пол. Он снова замирает над Гермионой, рассматривая уже полностью голое тело и останавливается на темнеющих синяках засосов. Малфой шумно втягивает воздух, проводит по заживающим отметинам, пощипывает кожу и замечает пробежавшие по женским бедрам нервные мурашки. Он смотрит на Гермиону как будто в первый раз, как будто пытаясь запечатлеть, запомнить и вкусить, отпечатать на сетчатке. Взгляд его останавливается на правой коленке, там белеет шрам после глубокого пореза. — Неудачно упала со скейта в детстве, — тихо и хрипло говорит Гермиона, заметив его интерес. — Не бери в голову, — поспешно добавляет она, не желая, чтобы Малфой останавливался. Он согласно кивает, приподнимает её ногу за лодыжку и целует кончик каждого пальца, вызывая со стороны Гермионы удивленный вздох. Раньше ей казалось, что это странно – целовать ноги. Ноги, есть ли в них что-то сексуальное? Она думала, что её ноги вообще вряд ли когда-либо будут обласканы, но вот благородные губы единственного наследника рода Малфоев целуют большой палец, нежно касается кончик языка, невесомо царапают зубы, прежде чем Малфой движется вперед и целует кожу над тоненькими длинными косточками. Целует подтянутые икры, твердые колени, мягкие бедра, мажет влажным языком по синим следам и ведет вдоль места, где обычно проходит граница проймы трусов. Чем ваше Драко поднимается, тем тяжелее дышит Гермиона, наблюдая за парнем через полуопущенные ресницы. Всё слишком медленно, нежно, так не похоже на них. Даже Гермиона не подгоняет и не ёрничает, послушно замерев и ожидая, что ещё Малфой будет делать для расслабления её мышц, напряженных от ожидания нового и безвозвратного. Малфой это напряжение замечает. В голове мелькает бесполезное: надо было сделать всё тогда, под защитой чар и балдахина. Когда Гермиона была готова, расслаблена, все её мышцы были расстаявшим желе и не каменели от особенности происходящего. Мысль эта бесполезная, потому что ничего уже не исправить. Малфой знает, что ей будет больно, потому что сам добавил трагедии и пафоса в виде отложенной на самый конец демонстрации метки, шелковых простыней и живых незабудок, достать которые было особенно сложно в декабрьскую морось. — Ты напряжена, — говорит он, ложась на Гермиону сверху и лишь немного перенося вес на расставленные, по обе стороны от её тела, предплечья. Он наклоняется близко к лицу, видит едва заметные, давно не гретые солнцем веснушки, и бледную кожу щек, даже не укрытую румянцем. Кровь внутри тоже застыла. — Прости, я не знаю, что со мной, — она чувствует себя виноватой, вся сосредоточена на этом. — Гермиона, я же говорил: ты не обязана, — серьезно отвечает он, заглядывая ей в глаза. — Я хочу. Честно, — он рад, что на щеках её тут же расцветает румянец, пусть и происходит это от смущения, а не от удовольствия. — Я не понимаю, почему так реагирую, мне... я не знаю... — голос её вдруг вздрагивает, Малфой приближается, нежно целует в щеку, в кончик брови, в лоб, успокаивает. — Я буду очень нежен, — и как в подтверждение, он продолжает целовать её лицо, не пытаясь уйти в развязность и грязь, которая всегда горела в соединении их тел. Он переносит вес на правую руку, левую поднимает к мягкой груди, поглаживает округлость, ведет по ребрам, животу, опять к груди, большим пальцем случайно скользит по соску и сразу уводит руку вниз, не пугая давлением на чувствительные точки. — Я буду очень нежен, Гермиона. Я никогда, я клянусь тебе, Гермиона, я больше никогда не сделаю тебе плохо, — шепчет он в кудрявые волосы, прижимается к ним губами. Он свои чувства осознает окончательно, запечатывает их поглубже и замолкает. Гермиона под ним теплеет, становится пластичней, кровь приливает к тонкой коже ключ, окрашивает их, размытыми пятнами ползет по щекам и кончикам ушей. Малфой считывает это за знак, спускается к шее: облизывает, целует, кусает, жмется к ерзающему под ним телу. Он переносит вес на колени, освобождает обе руки, чтобы касаться обширней. Сжимает грудь снизу, втягивает сосок губами и прикусывает, отчего Гермиона вскрикивает, но не возражает. Малфой чувствует, как ноги под ним становятся расслабленней, как бёдра по природному наитию тянутся в стороны, хотя Гермиона борется: иногда впивается коленями в бока Малфоя, желая им же от него прикрыться. Он поднимает голову от её груди, чтобы посмотреть на порозовевшее лицо, и молча вытягивает руку, тычется пальцами в слегка блестящие от слюны губы. Гермиона приоткрывает рот и дает двум пальцам надавить на кончик её языка. Она стонет на выдохе, прикрывает веки от ударившего между ног тока. Язык её напряжен, так давление пальцев ощущается чувственней, сильнее, под языком твердая кромка зубного ряда впивается почти до боли. Малфой расслабляет её язык, схватив пальцами кончик, дает ему возможность скользнуть между фаланг, обвести ногтевые пластины по контуру, безболезненно царапаясь о тонкий край. Малфой глаз не сводит со зрелища. Ему всегда нравилась влага, нравилось в неё толкаться, пачкаться, оставлять свои следы. Он хочет кончить внутрь, лишить Гермиону возможности закрыть бедра и смотреть, как белые капли его семени сочатся из едва заметного отверстия. Он хочет кончить на её тело: куда угодно. Можно залить бедра, тогда получится собрать сперму пальцами и вторгнуться в расслабленные, горячие мышцы, ещё растянутые после его члена. Спермой вымазать стенки, насколько позволит длина пальцев, возбудиться от этого и войти членом до конца, запечатать глубоко, кончить внутрь еще раз. Или можно на живот: тогда получится накрыть белесые капли всей ладонью и размазать пахнущую мускусом влагу по потной коже. Грязными пальцами измазать соски, провести по длине нескольких ребер, каждый раз возвращаясь к невысохшим на теле разводам, чтобы набрать ещё немного жидкости. Можно кончить выше: на сиськи или лицо. Не на всё лицо – это Малфою не нравилось, было ощущение унижения в этом акте, которое он сам себе не мог объяснять. Но он мог бы приоткрыть ее рот, зафиксировать подбородок пальцами, лишая возможности закрыть или открыть сильнее челюсти. Сильнее ему не нужно: он не хочет кончать внутрь, он хочет кончить на губы, залить подбородок, позволить паре капель упасть ниже: на ключицы или грудь, как решит гравитация. А потом, отдышавшись, небрежно собрать несколько подтеков, скорее размазывая, чем очищая, и войти в горячий рот, вытереть сперму о послушный язык. Он пропустил момент, когда начал толкаться пальцами внутрь. Гермиона встречает его без возражений, щеки ее впадают и очерчивают скулы, когда она сосет длину, медленно двигает головой навстречу. Малфой склоняется и, не вынимая пальцев из ее рта, целует, проникает в жар языком, и Гермиона стонет в это тесное касание, чувствуя слишком много. Она пытается отвечать, наклоняет голову, шире открывает рот так, что нижняя челюсть начинает ныть, а слюна сочится из уголков губ, и Малфой от этого впервые за вечер протяжно стонет. Он вынимает пальцы, отклоняется от Гермионы: ещё немного тумана, и он бы не смог сдержать желание войти членом в мокрый, готовый к его размерам рот. Вместо этого, он возвращается к изначальному плану: снова припадает к груди губами, а влажные пальцы ведет вниз, останавливается на клиторе и поглаживает неспешно, распыляя желание Гермионы. Она расслабляется. Легкая дрожь волнения еще скручивается в животе, но Гермиона старается её игнорировать, сосредотачиваясь на других, приятных и тягучих ощущениях. На пальцах Малфоя, так нежно касающиеся её чувствительной точки, на его твердых зубах, контрастом безжалостно кусающих кожу груди и сосок, смешивая боль с разрастающимся по телу возбуждением. Щёки у Малфоя горят живым румянцем, волосы на лбу взъерошились от ладоней Гермионы, намокли от выступившего пота. Малфой выглядит увлеченным и дорвавшимся до еды, Гермиону от одного его вида ведет и ей начинает хотеться большего. Будто читая мысли, Малфой сдвигает еще влажные от слюны пальцы вниз и проводит вдоль половых губ, встречая густую, теплую смазку. Он не сдерживает стон, когда приставляет один палец к горячему входу: кожа там раскалена, мокрая, почти алая от прилившей крови. Малфой не смотрит: для его изнывающего члена это было бы слишком. Он входит кончиком пальца, но, не чувствуя совершенно никакого сопротивления, скользит сразу всей длиной и слышит одобрительный, довольный стон. — Можешь принять ещё? — голос у него осип, на звонких буквах был особенно хриплым. Но Гермиона различает сказанное хорошо, отвечает сразу: «Да», и Малфой входит вторым пальцем, чувствуя уже небольшое сопротивление, и почти сразу мышечное расслабление, облегающее новую ширину. Она готова, Малфой не говорит этого вслух, чтобы не вернуть Гермиону в мандраж. Он свободной рукой расстегивает ширинку на брюках и приспускает их вместе с бельем. Он бы хотел войти и так, даже не раздеваясь, просто освободив от ткани член, но быстро ловит себя на мысли, что момент предполагает полную интимность. Поэтому он оставляет Гермиону, садится, чтобы удобней снять штаны, трусы и носки, всё скидывает на пол и возвращается к слегка сведенным от смущения ногам. Он раздвигает за колени, опускает голову между бедер, касается губами клитора, посасывает, входит сразу двумя пальцами и толкает стенки в стороны, ловя слухом громкие женские стоны. Гермиона изнывает и подмахивает навстречу. Но когда Малфой сдвигается вперед, лицо его оказывается напротив лица Гермионы. Он оставляет всё её тело без касаний, дарит только сосредоточенный взгляд глаза в глаза и опускается тазом вниз, прикасаясь твердым членом к её лобку. Гермиона чувствует исходящий от плоти жар, закрывает глаза от нового ощущения, а Малфой замечает, как к ней возвращается напряжение: вдыхает она резко, дрожаще и замирает, нескоро вспоминая о выдохе и новом цикле дыхания. Он рукой придерживает основание члена и приставляет головку ко входу, проникает внутрь кончиком, и тут Гермиона хватает его за плечи, все так и не открывая глаз. — Может, ты хочешь сверху? — Что? — она не ожидала вопроса. Она ожидала боли, что он войдет без лишних разговоров и даже не сразу поняла, что и зачем он спрашивает. — Ты можешь быть сверху и сама контролировать глубину... — Нет, Драко, просто... — лихорадочно шепчет она, жалея, что он начал диалог и сбил крупицы её расслабленности. Её раздражает собственное напряжение, ведь она знает, что хочет этого, но тревожный, вечно кипящий ум не дает расслабиться. В голове так быстро сменяются мысли, что ни на одной Гермиона задержаться не способна, всё это ощущается как шум, как спортивные, пролетающие на сверхскорости болиды. — Давай сделаем это, пожалуйста. Драко еле сдерживает вдох от передавшегося ему напряжения, но быстро берет себя в руки: он должен оставаться спокойным. Это нужно сделать, Гермиона хочет. Он тоже хочет. И лучшего момента не будет. С этой мыслью он толкается вперед, член обволакивают упрямые горячие стенки, пустившие его лишь до середины, а потом Гермиона замыкается от прорезавшей её боли. Она ойкает, впивается в мужские плечи, жмется щекой в подушку и сосредоточенно хмурится от искрящегося дискомфорта. Драко же расщепляется: своей душой он Гермиону хочет окутать, шептать признания, умолять простить его за посягательство. Но тело его желает разрезать плоть, вбиться до конца, упереться, почувствовать запах крови. Челюсти сжимаются до боли в молярах. Внутри Гермионы, как он и ожидал, жарко, словно в котле с густым зельем, двигаться хочется до звериного жестко, но Малфой замирает. Замирает в огне, сочащейся смазкой узости и дышит, раздув ноздри, запрокинув голову вверх, подальше от их тел, в попытке вернуть себя в чувства чистым кислородом. — Прости, — шепчет он в скулу, когда возвращает крупицы рассудка и наклоняется с мягким поцелуем в щеку. — Дыши, не задерживай дыхание. Дыши. Я ничего не делаю. Он действительно ничего не делает, не решается даже выйти, боясь побеспокоить саднящие участки. Опирается на локти и предплечья, но шевелит только ладонями, поглаживая Гермиону там, куда может дотянуться. Хочет успокоить, но не менять положения. Её скованность длится недолго, Гермиона делает очередной глубокий вдох и кивает. — Ты уверена? — Да, — всё, на что хватает у неё сил. Хотя хочется съязвить, но она прикусывает нижнюю губу, готовясь к новой волне разрезающей боли. — Прости, — снова шепчет он и скользит вперед. Гермиона протяжно выдыхает под его движение и это немного смягчает ощущения. Малфой же всеми силами сдерживает стон, потому что ему хорошо до одурения, пальцы на ногах поджимаются, член твердый, как камень, плотный и широкий от переизбытка прибывшей крови. Он входит до конца, старается лишь не тыкаться головкой в самую глубину, не желая вызвать боль ещё и этим. Он медленными, почти незаметными движениями толкается вперед и назад, хотя со стороны кажется, что он вовсе замер. Фрикции дают горячим мышцам возможность привыкнуть к ширине, облепить вторгшуюся твердость и перестать ей сопротивляться, в надежде вытолкнуть наружу. В Гермионе мокро, и член скользит легко, пока Малфой всячески пытается быть осторожным. Он знает, ей неприятно, но внутри так хорошо, что эрекция Драко не опадает ни на секунду. Ему от этого немного тошно и он гонит осознание прочь. — Как ты? — спрашивает Малфой, в надежде самому себе напомнить, как ужасно упиваться долгожданной узостью, пока Гермионе больно. Он склоняет голову, чтобы поцеловать закрытые веки. На губах остается соль. — Все хорошо, — отвечает Гермиона слабым голосом, открывает глаза и даже дарит еле заметную улыбку. — Необычно. — Мне ещё подождать? Гермиона задумывается на мгновение, а потом крутит головой. Драко прикасается к губам невинно, и, не отрывась, начинает двигаться более широкими мазками, всей длиной собирая тесное сопротивление. Гермиона напряжена и зажата в течении первой минуты. Ей уже не больно, но и приятным процесс она назвать не может. Член пока что дарит только раздражение. Гермиона даже успевает допустить мысль, что нет ничего приятного в сексе, разговоры о нем раздуты и, наверное, из-за этого они с Драко в итоге и разойдутся, ведь через силу заниматься подобным Гермиона себя заставить не сможет. Но вдруг Малфой стонет. Гермиона смотрит на него в приглушенном свете искусственных окон, тени красиво ложатся на зажмуренные в наслаждении глаза, напряженные челюсти и красивые впадины скул. Она завороженно тянет руку вверх и нежно касается выбритой щеки. Это заставляет Малфоя открыть глаза, посмотреть на неё, и, слегка повернув голову, губами обхватить кончики её пальцев, втянуть, посасывая, в рот. Касание посылает расслабляющее покалывание, и Малфой снова жмурится и громко стонет от вдруг растекшихся мышц, впускающих его целиком. Он будто проваливается внутрь, головка теперь в самой глубине, упирается в мягкое препятствие и глубже войти нельзя, от чего твердеет сильнее. Малфой даже замирает в этом положении, боясь кончить прям сейчас, да и Гермиона не двигается. Но в этот раз не от боли, а от долгожданного чувства наполненности, растянутой кожи входа, побежденных, сдвинутых в стороны мышц. Она чувствует длину, чувствует давление головки и подается ей навстречу, ловя особенно громкий стон Малфоя, ведь толкаться некуда, а толкнуться хочется. Хочется внутрь залезть, поглотить, стать одним целым, но чертовой головке некуда больше сунуться, и Малфой одновременно разозлен и ослеплен этим чувством. Ему не нужно спрашивать, а ей не нужно подтверждать, что всё в порядке. Это делают её бедра, распахнутые на всю длину растяжки, подкрученная навстречу члену поясница, стонущие звуки на каждый малфоевский толчок и, наконец, мокрые, голодные поцелуи, толкающиеся друг в друга языки и руки — руки — сжимающие всё до растекающихся красных пятен. Они стонут друг другу в рты, тяжелые выдохи смешиваются, комната заполняется запахом пота и мокрыми, хлюпающими звуками выскальзывающего и проникающего члена. Гермиона чувствует, как смазка собирается снизу отверстия, скатывается в промежность, ей от этого ощущения почему-то хорошо и хочется Малфоя попросить, чтобы и там коснулся, но пока стыдно, да и члена достаточно. Малфой поднимается над ней, возвышается между бедер, сжимает кожу под ягодицами и до боли тянет, не переставая толкаться в Гермиону. Та изнывает, уже забыла про боль и зажимы, Малфой смотрит сверху и борется с желанием перевернуть гриффиндорку, задрать задницу, заломить руки назад и трахать, не сводя глаз с погружающегося внутрь члена, с растянутой каемки входа. Малфою всегда нравилось смотреть. Он, конечно, сейчас так не делает. Неизвестно, какие будут ощущения для Гермионы в новой позе, да и оргазм уже близко. Он успевает даже погордиться собой, что продержался так долго в первый раз с ней, подсознательно боялся, что кончит сразу, как проникнет головкой. Но кончает он, когда Гермиона отрывает поясницу от кровати, в попытках насадиться глубже, и Малфою сносит крышу резко: никакой накатывающей волны, он кончает, когда ещё даже не осознает, что происходит. Вынимать уже поздно, и Малфой толкается в последних судорогах, втаптывает сперму в тот самый неприступный тупик, глубже в который не проникнуть, а так хочется. И он тыкает в него белой жидкостью, будто желая хотя бы каплями просочиться туда, куда тело не пускает. Он опускается на её грудь головой, поясница его замирает, член остается внутри, сжимаемый пульсирующими стенками. Гермиона обнимает его за спину, другой ладонью поглаживает затылок, перебирает белые пряди мягких волос. Они оба дышат тяжело, но Гермиона смотрит в потолок чуть усталым взглядом, как будто только сейчас начиная осознавать, что вообще произошло. А Малфой напоминает спящего своими закрытыми глазами, расслабленной тяжестью головы на женской груди, и выдает его только тяжелое, всё ещё пытающееся прийти в норму, дыхание. Они лежат в полной тишине не меньше минуты, пока Малфой не смотрит на Гермиону со своего лежбища, категорически не желая поднимать голову с груди. Она смотрит в ответ, улыбается одними уголками губ, но молчит. — Ты в порядке? — спрашивает он хриплым голосом. Прочищает горло тихим откашливанием. — Я не смог дольше. Гермиона теперь улыбается широко. — Этого было достаточно. — Настолько не понравилось? — Малфой от переживания даже поднимается, смотрит теперь обеспокоено, а Гермиона смеется. — Понравилось. Правда. Он еле заметно улыбается, удовлетворенный ответом. Потом, завтра или, может, после сна, он обрушит на неё много вопросов, чтобы усилить то, что ей понравилось и исключить то, что ей показалось странным или болезненным. Но сейчас он на предплечьях подается вперед и мягко целует в губы, потом в плечо, в округлость груди, в ребра, бок, живот, лобок... — Что ты делаешь? — вдруг смущается Гермиона, хватает его за волосы и останавливает на последнем поцелуе. — Ты не кончила, — удивляется Малфой тому, что это вообще нужно объяснять. Он как ретивый конь взмахивает головой, в попытке смахнуть с волос остановившие его руки, но Гермиона напрягает пальцы сильнее. — Всё в порядке. Ты не обязан. Тут он фыркает, еще больше походя на разгоряченное животное, дергает головой особенно сильно, но уже вниз, не пытаясь столкнуть руки, а опускаясь вместе с запутанными в волосы ладонями. Когда всё случилось, к Малфою вернулась спесь и уверенность. Ему больше не страшно облажаться, поэтому тратить время на «Я хочу, чтобы тебе было приятно» или «Я обязан» он не собирается. Молча всасывает клитор, чувствует царапанье на скальпе, сжатые до боли корни волос, но толкается языком в чувствительную точку и не думает отстраняться. Он входит сразу с двумя, Гермиона напрягается, видимо, немного саднит, и, в подтверждение его догадке, раздражённо шепчет: — Полегче, Малфой. Но еще одна протяжная ласка языком, пару мягкий толчков, и вот Гермиона дышит глубже, и постанывает ещё робко, но уже от наслаждения. Она закидывает ноги на его плечи, Малфою так ещё удобней, он входит размашистей, пальцы внутри разводит в стороны, заполняя собой больше места, а в клитор толкается языком, и Гермионе от двойной стимуляции хорошо, под зажмуренными веками белые искры с размытыми краями, она чувствует сконцентрированное напряжение, которое всё настойчивей сгущается под малфоевским языком, и потом напряжения становится так много, что остается только кричать, выгибаться и совсем падше подаваться навстречу раскрасневшемуся, блестящему от разных жидкостей лицу. — О боже, — коротко вскрикивает она и кончается также резко, как Малфой. Ноги её по инерции сжимаются, бедра упираются в голову, замыкая лицо между собой, и Малфой довольно стонет. Он спускается в этой тесноте ниже, чтобы размашисто лизнуть вдоль половых губ, кончиком проникнуть в отверстие, но для Гермионы после оргазма это слишком чувствительно и она толкает Малфоя ногой в плечо, как бы говоря отвалить. Он расслабленно смеется, так часто бывает после столько яркого падения. Он вытягивается рядом с ней в полный рост, Гермиона, еще не приведя в порядок дыхание, утыкается лицом в его грудь, дарит невинный поцелуй под ключицу. — Спи, — на конце слога звук содрогается, будто Малфой хотел добавить что-то еще, но вовремя остановился. Он целует ее в лоб, но Гермиона не отвечает, после долгого дня и череды ярких событий уже не находя сил оставаться в сознании. Она засыпает, а он еще долго поглаживает угол её плеча и очень много думает.

***

Он ходит по комнате от двери до дальней стены, походя на нервного, запертого в клетке дикого зверя. Сжимает корни волос пальцами, потом трясет руками в воздухе, потом останавливается у окна и абсолютно опустошенно смотрит в темноту. Драко взвинченный. Он поднял кусок пергамента в темноте Астрономической башни, вычитал сначала список из имен восьми недоумков, а потом наткнулся на своё. Он машинально повернул голову в сторону уходящей вниз лестницы, по которой меньше минуты назад скрылась разъяренная гриффиндорка. Малфой сжал пергамент в неожиданно вспотевшей ладони и сорвался с места вниз, но за Гермионой не пошел, хотя и слышал её громкие от бешенства удаляющиеся шаги. Он свернул в коридор, прокладывающий короткую дорогу к подземельям. В комнате Тео и Блейз. Второй уже собирается лечь спать, как последний ботаник дочитывая в кровати книгу неизвестного Малфою магловского писателя. Драко врывается с громким стуком двери, та бьется о стену, Тео от неожиданности даже дергается и посылает пару словесных проклятий в Малфоя, прежде чем закрыть дверь заклинанием. — Смотри, — даже не слушая Нотта говорит Драко и протягивает найденный пергамент Блейзу. Тот нехотя и лениво отрывает взгляд от книги. В глазах Забини столько напускного равнодушия, что Драко еле сдерживает желание схватить того за грудки дорогущей пижамы и встряхнуть, да с такой силой, чтобы у Блейза голова ударилась о полог кровати. Забини, будучи лучшим другом Малфоя, как будто угадывает настроение, более расторопно убирает в сторону книгу и берет листок. Тео бесцеремонно падает на кровать, придавливает Блейза, за что тот пихает однокурсника в сторону. Драко плевать, если это увидит еще и Тео. Он в курсе помешательства Малфоя на Грейнджер. Просто от Блейза можно получить ценный совет и поддержку, а вот Тео хорош только в своей неуместности. — Список твоих любовников? — первое, что ляпает Нотт, изучив пергамент. — Да, осталось трахнуть только себя самого, — зло выплевывает Драко, и тогда Тео обращает внимание на имя слизеринца в самом конце. Единственное невычеркнутое имя. — Я вообще-то читал, — поднимает Забини недоуменный взгляд на друга, намекая, что кусок пергамента даже менее интересен, чем наблюдение за реакций лиан вененумса на свет в теплицах мадам Спраут. — Я думаю, это список Грейнджер. Тео присвистывает, Драко все-таки жалеет, что сосед по комнате сам себя вписал в эту беседу. — Ну, если это список тех, с кем она уже трахнулась, то у меня для тебя хорошие новости: ты следующий, — ухмыляется Нотт. Драко от злости вырывает из руки Блейза пергамент и отходит от кровати, положив начало хаотичным петляниям по комнате. — С чего ты взял, что это Грейнджер? — серьезно спрашивает Забини. — Я столкнулся с ней в коридоре, — говорит полуправду Драко. — Нахамил. — Умоляю! — фыркает Тео и начинает хохотать. — Она ушла, конечно же, — игнорируя смех Нотта, продолжает Драко. — А потом я увидел этот пергамент. — Его могла обронить любая другая девушка, проходившая раньше, — приводит разумный аргумент Забини. — Или парень, — продолжает ерничать Нотт. Оба слизеринца его игнорируют, они уже привыкли, что Тео не может быть молчаливым или принимать серьезное участие в беседе – у друга нездоровая фиксация на том, что он обязан всех рассмешить, хотя над репликами его никто никогда не смеется. — Мало вероятно, — уклончиво парирует Малфой, и Блейз щурится в подозрении. — Почему же? Филч легко мог не заметить мусор, а пергамент могла обронить последняя, уходящая с ужина. Драко недолго молчит, ему некомфортно. Но все-таки признается: — Мы столкнулись в Астрономической башне. — Ты опять туда ходил? — Это не тема беседы, — начинает раздражаться Малфой на пытливость Блейза. — Мы столкнулись на лестнице. Как ты знаешь, в Башню после смерти Дамблдора ученики по своим делам не заглядывают, поэтому пергамент не может принадлежать кому-то еще! — Это правда, — подтверждает с тяжелым вздохом Тео. — Пытался недавно уломать пятикурсницу – Исидора, знаете? Нет? – ну в общем, я говорил, что можно на звезды посмотреть и хорошенько потрахаться, типа романтика, все дела, так она чуть ли не до истерики отказывалась со мной подняться на Башню. Пришлось ебаться в тупике на третьем, где гобелен с пастухом: так вот он никак не хотел затыкаться! — О твоей трагедии можно писать баллады, — равнодушно реагирует Блейз и возвращает внимание к Драко. — Хорошо, предположим, что это грейнджеровский. Что ты планируешь делать? — Делать? — восклицает снова Малфой с истеричным смешком. — Да что я могу сделать, Блейз?! Вернуть, блять, утерянное? Драко в тот вечер настоящая эмоциональная катастрофа. Он окончательно смирился со своим влечением к девушке, когда понял, что мысли его занимают три вещи: задание от Волдеморта, последствия, если он, Драко, облажается, и Гермиона. Мысли касательно Гермионы редко были целомудренные: он из-за них даже с Пенси видеться перестал. По большей части Драко Гермиону желал, нежели воспринимал как любовный интерес. И даже это желание он легко объяснял себе наступившим подростковым бунтом: он больше не хотел слушать отца, он больше не хотел подстраиваться под чужие ожидания и следовать идиотским указкам. Чем дольше он рефлексировал об убийстве Дамблдора, тем сильнее в нем просыпалось чувство бунта. Куда привела его слепая отцовская вера? Во что превращается его жизнь, когда он все время пытается соответствовать? Малфой отстраненный, одинокий и жизнь всей его семьи буквально легла на его подростковые плечи. И все потому что он никогда не имел сил пойти наперекор темному режиму. Он принимал ту темноту за свет, думал, что так правильно. Но по итогу Малфой даже не понял, за что Волдеморт сражался. Драко вспоминал Гермиону и во время войны. Когда он понял, что она не вернулась в Хогвартс, то ощутил, как в области груди ослаб тревожный узел, от которого ему всё лето было сложно дышать. Гермиона не вернулась и это было мудро. Хотя Малфой готов был правую руку дать на отсечение, что не вернулась она не из-за страха, а потому что пошла за Поттером, движимая долгом. Гермиона смелая. Она бы вернулась. И Драко уверен, что уже к Рождеству Кэрроу замучили бы её до смерти. Золотая девочка Поттера, главная грязнокровка Хогвартса. Главная, потому что сам Малфой делал на ней акцент. Драгоценный мальчик чистокровной семьи, невольно нарисовавший мишень на однокурснице. Драко был рад, что не видел Гермиону в стенах школы. Ему самому помогли не сойти с ума Тео и Блейз. Когда нервы у всех сдавали, Блейз умел найти нужные слова. А шутки Тео только в тот период были уместны. Но ни Блейза, ни Тео не было рядом, когда Драко приехал домой на каникулы. Когда к нему подвели Поттера с изуродованным, раздутым лицом, которое Драко, конечно же, узнал. Он никогда не забудет тот сковавший его ужас. И, конечно, Гермиона была с ним. Золотая девочка Поттера. Малфой даже в своих самых смелых фантазиях о гриффиндорке понимал, что он не сможет тягаться с Поттером. Но если поражение на квиддичном поле Драко комом проглатывал, то осознание, что Гермиона всегда бы выбрала очкарика и нищего — душило до кровоподтеков из глаз. Драко не любит вспоминать пытки, её крики, смех Беллатрисы. По большей части, он не любит об этом вспоминать из-за душащего стыда. Он был в оцепенении, в состоянии только отвернуть голову от происходящего. Пока она принимала незаслуженную боль, он даже не нашел в себе силы за этим наблюдать. Он пытался понять, что ему делать, но ни одной мысли не было в голове, кроме собственной мольбы, чтобы кому-нибудь более смелому были также невыносимы крики Грейнджер и тот человек бы её спас. И её спасли. Малфой видел, как Гермиону, обессиленную, утягивает трансгрессия домовика. Беллатриса визжала, Люциус побежал в темницу, Нарцисса ледяной статуей стояла за спиной сына. А Драко все смотрел и смотрел на то место, где исчезла Грейнджер. И он впервые был благодарен Поттеру и его пустоголовому дружку, что те были более смелыми, чем он. Когда война заканчивается, то Люциуса забирают в Азкабан в течении нескольких часов. Даже каменная пыль от разрушенных стен Хогвартса не успела осесть, а его отца уже увезли. Грязного, с дикими, больными глазами, серой кожей и трясущимися губами. За Драко и Нарциссой явились утром на следующий день. Почему, не забрали сразу с отцом для Драко остается до сих пор загадкой. Всё лето шли разбирательства, давление прессы, суды, Драко даже отсидел в Азкабане 4 дня, которые показались ему вечностью. Седьмого сентября он вернулся в школу. Нарцисса планировала с помощью денег и благотворительных балов вернуть честное имя семьи Малфоев. Драко за свое имя не переживал: люди быстро всё забывают. А когда людей подкармливать – они становятся ручными. Малфои — древнейший чистокровный род из списка 28. Как бы волшебники не противились мыслям Волдеморта, они все равно не скоро избавятся от традиций и догм. И как они продолжат эксплуатировать домовиков, так и продолжат чтить древние чистокровные семьи только за факт их родословной. Поэтому Драко совсем не переживает за репутацию семьи: она восстановится. Не через год, не через два, но через пять лет люди забудут. Когда Драко вернулся в школу, то впервые за семь лет обучения он чувствовал себя свободным. Он чувствовал себя студентом. Он не красовался, не пытался удивить отца, не пытался добиться одобрения. Он дружил с кудрявым недотепой, который неровно дышал к девушкам-маглам, и молчаливым, рассудительным мулатом. И в этом тесном круге общения нашлось место для Грейнджер. Конечно, только в его голове. Она вернулась в школу. Еще красивее, чем прежде. Драко говорит об этом вслух, Блейз подкатывает глаза, Тео советует «завалить её», вызывая со стороны Драко нахмуренное ворчание. Он бы и не против «завалить», да вот только как это сделать? Наблюдая за Гермионой, Драко понимает, что та не встречается с Поттером. — Он мог бы выбрать любую, а выбрал рыжую Уизли? — делится своим недоумением Малфой, неодобрительно посматривая в сторону гриффиндорского стола. — А Блейз считает её горяченькой, — смеется Тео, на что Забини злобно зыркает. Драко приходит к Пенси. Они расстались на шестом курсе, потеряли контакт почти на весь седьмой и только в сентябре дополнительного года снова столкнулись телами. Они видятся часто, иногда по несколько раз в день, но уже не считая себя парнем и девушкой. Пенси красивая, уверенная в себе слизеринка, и она брала от Малфоя что хотела и когда хотела, совершенно варварски пресекая любые попытки Драко к ней подкатить, когда она была не в настроении. В тот день Пенси была в настроении. Она откровенно истосковалась по Малфою, его телу и желанию доставить удовольствие партнерше. В этом Драко не было равных, хотя Пенси считает это целиком и полностью своей заслугой. Она помнит, как упрямо и требовательно объясняла Малфою, как именно её нужно касаться, что делать языком и под каким углом член особенно приятно давит внутри. И вот сейчас Пенси стоит перед ним на коленях, довольная, стонущая. Стонущая от боли в костях из-за каменного пола. Стонущая от стекающей по подбородку слюны. Стонущая от малфоевского захвата в её волосах. Малфой, несмотря на крышесносный минет, сразу замечает чужое присутствие. Видимо, последствия сожительства с психопатом: чуткостью к обстановке. Драко видит Грейнджер, которая застывает в дверях и смотрит на Пенси. Малфой тоже замирает, в глазах у него ужас и лихорадочные мысли, как же они забыли наложить Заглушающие чары? Он успевает взять себя в руки и опустить на лицо равнодушную маску за секунду до того, как Гермиона переводит взгляд на него. Они смотрят друг другу в глаза несколько мгновений, а потом Гермиона скрывается с места, и Драко слышит, как она убегает. — Что это было? — отвлекается Пенси на шум шагов, но Драко сильнее давит на её затылок, входит до протестующего кашля и громко стонет от неуместных мыслей далеко не о Пенси. Несправедливо по отношению к ней, но как же Малфой ярко кончает. Он старается на Гермиону больше не смотреть. Ему кажется, что гриффиндорка возненавидела его ещё сильнее, хотя планка изначально была задрана слишком высоко. Любые шансы на хотя бы здоровый разговор с ней аннулировались, когда Малфой спустил Паркинсон в рот, слава Мерлину, что не на глазах у гриффиндорки. Конечно, он делится своим крахом с Блейзом – Тео хохочет. Потом Малфой находит пергамент, Тео веселится особенно варварски, Блейз выдерживает малфоескую агонию ровно столько, сколько нужно, задергивает шторы балдахина и старается поскорее уснуть. Ему потребуются силы, чтобы, возможно, до конца учебного года, выдерживать нытье Малфоя по Грейнджер, рассуждения о возможностях, злость на Поттера и Уизли, что смеют так близко стоять к кучерявой девчонке, привлекательности в которой Блейз не видит ни на йоту. Но Блейза хранит Мерлин – других объяснений Забини не приемлет – когда Тео выдает не очередную глупость или шутку, а предлагает решение, впоследствии меняющее Малфою жизнь. — Сову? — злится Драко, скрипя кожаными лофферами по каменному полу в очередном бесконечном кружении по комнате. Его злит, что если он все-таки попал в список Грейнджер, то уже на протяжении неопределенного времени мог бы воплощать все свои фантазии и трахаться с гриффиндоркой в конце каждого учебного дня. Вместо этого он сходит с ума в окружении идиота Нотта и вечно читающего Забини. — Ну да, — беспечно отвечает Тео, каждый раз забавляясь от раздраженного Малфоя. — Отправь ей этот же пергамент – ты его еще не весь кончой залил? – можешь что-нибудь от себя подписать, типа послания. Если это пергамент Грейнджер, она его узнает и придет на место встречи. Она точно придет, Малфой, она побоится разоблачения или подобной пакости, которую ожидает от тебя. — Ну спасибо, — хмурится Драко. — А если пергамент не её, то она просто решит, что ты ебанутый и выкинет его. Скорее всего, даже не расскажет об этом своим дружкам. Ты успокоишься, выдохнешь и продолжишь ебаться с Пенс. Ничего не потеряешь. В комнате повисает тишина, а потом Блейз говорит: — Это очень хорошая идея, — он выносил невыносимого Малфоя уже несколько дней. Драко задумчиво кивает. — И рекомендую местом встречи выбрать кабинет Снейпа – туда тоже никто ебаться не хочет ходить, — печально добавляет Тео, Малфой вдруг чувствует на лице улыбку то ли от глупых шуток друга, то ли от накатившего на него облегчения. Предложение Тео – рабочий вариант, и, возможно, Малфою удастся хотя бы поговорить с Гермионой наедине. Самое ценное: избежать собственного позора и развязывания еще одного военного конфликта с Поттером. Главное, уединение и собственное напускное равнодушие. Когда Драко видит ее в дверях кабинета, он благодарен себе за попытки всю жизнь сохранять каменное выражение лица. Не будь он Малфоем, то посыпался бы в улыбке и нервном тике, как только Гермиона вошла в кабинет. Грозная, разгоряченная. — Зачем ты послал свою чертову птицу в библиотеку? Мерлин, это её список... он в её блядском, Мерлин помоги, списке!!! И ему совершенно все равно, если это список тех, с кем она спала. Он готов быть хоть сотым в этом унизительном перечне, если у него выпал шанс трахнуть девушку, не выходящую из его головы уже несколько лет. Сердце у Малфоя трепетало, уже давно не сжимаясь от ненависти к заучке-грязнокровке. Но на лице у Драко нет эмоций. Он подкатывает глаза и весь их диалог выглядит либо отстраненным, либо вспыльчивым. Когда Гермиона уходит, Драко ждут тревожные часы мыслей, вернется ли она в оговоренный день. А когда он снова видит Гермиону в кабинете, то сдерживать улыбку становится всё тяжелее и тяжелее.