Переброс I

AU Астарион — любимая игрушка Касадора Зарра. Касадор в ярости, когда внезапно исчезает Петрас. Он по одному допрашивает почти всех в поместье — жестоко, с пристрастием, но каждый из них воет, что ничего не знает, даже будучи доведённым до состояния кровавого, рыдающего месива. Петрас просто испарился: вышел на охоту и исчез без следа, словно его никогда и не было. Из руки Зарра исчез даже воображаемый, но оттого не менее реальный поводок, которым прежде можно было притащить любого из отродий обратно к ноге. Возможно, Петрас просто мёртв, но этот вариант почему-то даже не рассматривается. Астариону в целом плевать, что там с Петрасом. У него с другими отродьями уже двести лет как отвратительные отношения. Первый пытался дружить со всеми — и где он сейчас? Нет-нет, другие отродья могут сколько угодно считать его отвратительным, мерзким и каким угодно, но правда в том, что он, в отличие от остальных, знает правила игры и умеет по ним играть. Бесит ли это их? Конечно. Плевать ли ему на это? Ещё как. Поэтому Астарион, когда череда допросов доходит до дворецкого, выгадывает момент и, удобно устроившись на чужих коленях, напоминает Зарру про иллитидский корабль, который видели примерно в те дни, когда, собственно, Петрас и исчез. — Маршал Огненных Кулаков ищет сына, которого не видели уже больше декады, — шепчет он в острое ухо. — Быть может, иллитиды собрали жатву без разбора? Касадор сжимает руки на его заднице. Астарион не в курсе, почему тот не рассматривал такой вариант. Может, потому что глупее, чем хочет казаться? Возраст не всегда приходит с мудростью. Так же, как не приходит умение признавать чужие достижения: сколько Астарион здесь был, Касадор никого не хвалил. Максимум — подмечал какие-то детали или нагло врал. — Ты мешаешь мне работать, — говорит вампир, стуча когтем по бумаге. «Ох, извините», — едко думает Астарион, но вслух не издаёт ни звука. Аккуратно расстёгивает пуговицы на чужих штанах, приподнимает полы собственной ночной рубахи. Из-за чёртового восстановления организма он тратит кучу времени на подготовку разного рода и ношение внутри себя разнообразных штук, но это тоже входит в правила, по которым он играет. Как и то, что сейчас он в очередной раз садится на чужой член и больше ничего не делает в течение пары часов, пока Касадор разбирается со своими невероятно важными делами. Даже почти не дышит, глядя в обивку кресла, до того момента, пока его не уложат на стол и не трахнут среди бумаг и чернильниц. Касадор любит, когда Астарион беспомощно умоляет и выглядит изнывающим. Астарион достаточно хорош, чтобы не надоесть ему за двести лет. — Сучка, — шипит ему Далирия в спину часом позже. — Потаскуха, — отвечает ей Астарион тем же тоном. Крыть ей нечем: кто угодно чувствует от неё запах какого-то немытого мужика с Драконьего Перекрёстка, который ещё пятнадцать минут назад втрахивал её в матрас в «гостевой» комнате. Астарион готов дать руку на отсечение, что у того ещё и изо рта несло, как из помойки. Далирия может сколько угодно метать на него гневные взгляды, но они оба знают, что сейчас она полезет в холодную бадью отмывать с себя и из себя грязь. Возможно, будет беззвучно реветь. Сколь паршивым ни было бы его положение, Астарион чудесно осознаёт, что в этой жизни, по сути, он ещё выиграл в лотерею. У него даже есть своя собственная комната. Среди прочих отродий только один он может похвастаться такой роскошью, и привилегия эта временная и шаткая: через месяц кто-то другой может спихнуть счастливчика с престола обратно в общую спальню. Жильё Астариона, как личного любовника Касадора Зарра, по крайней мере постоянно. Пусть даже все они не более чем крысы в его глазах, у него есть собственная нора. Может, не слишком роскошная, но обжитая за два столетия. Достаточно уютная и безопасная, чтобы укрыться от всего мира. Соратники пропавшего Петраса с удовольствием набросали бы ему навоза в кровать, но, к счастью, попасть в спальню можно только через личные покои Зарра. У Касадора странное понимание личного. Астарион мог бы сказать, что он для того игрушка, играть которой разрешено только одному вампиру, но среди его игрищ порой, хоть и очень редко, появляется какой-нибудь аристократ, которому позволено получить доступ к телу бледного эльфа. Одного такого — наверное, первого в этом десятилетии, — Касадор приводит после Зеленотравья. Астариону велено раздеваться. — Ха-ха… — аристократ, молодой ещё парень с золотистыми волосами красивого оттенка, с нервным любопытством смотрит, как Астарион разоблачается и складывает одежду. — Он… красивый. «Я здесь вообще-то», — думает Астарион, но виду не подаёт, искоса глядя на Касадора в ожидании новых приказов. Естественно, тот вроде как «просто хочет посмотреть», словно ему мало всех тех вещей, которые он делает с ним в другие дни. Или с другими — хотя там никогда не доходит до секса, только до пыток и издевательств. Трахать других отродий так же гигиенично, как трахать гнолла: за многие годы каждый из них обслужил столько местных, что счёт, наверное, идёт на тысячи. — Покажи, что ты умеешь, — приказывает Зарр без вкладывания силы, просто словами. Он знает, что Астарион всё сделает и так. Более того — постарается сделать это красиво, чтобы стороннему наблюдателю, занявшему кресло с высокой спинкой, было интересно. По сути, он даже не старается для юнца, который мало замечает, что ему не достаётся чужого внимания. Астарион берёт не слишком длинный, но вполне аккуратный по форме член в рот — и смотрит на своего хозяина. Позволяет уложить себя на спину, разводит ноги, почти театрально, — и снова смотрит на своего хозяина. — Ты… ах!.. Такой красивый, — бормочет юноша ему в шею. — Ох, Тимора… Д-да, вот так… с-сожмись… м-м… Астарион его почти не слышит — он смотрит на своего хозяина. Это тоже правило игры, которому он следует. В этом мире для него должен существовать только Касадор Зарр. Всё его внимание — на Касадора Зарра и никак иначе. Как и то, что, когда, кончив, парень вдруг встречает свою смерть, а Касадор, напившись его крови, смотрит на лежащего Астариона — на того попало несколько капель крови, но он не смеет их трогать, — и спрашивает, не убить ли ему и Астариона, тот улыбается счастливой улыбкой: — Да, если хозяин считает, что так правильно. Он умрёт, если будет не желать смерти. Поэтому этот ответ всегда верный. В награду Касадор протягивает ему испачканную кровью руку, и Астарион облизывает её дочиста. Ещё недавно горячая человеческая кровь на вкус словно лучший нектар из высших сфер или что-то столь же недостижимое. От мысли, что Касадор только что напился досыта, Астариона почти разрывает от зависти. — Хватит. Иди вымойся. В ванной Астарион украдкой собирает пальцами подсохшую кровь с живота и груди. Он всегда полуголоден. Как и у всех прочих, его рацион — в основном мелкие животные, чаще всего птицы. Крови в них мало, но Касадору отчего-то нравится наблюдать, как их едят, настолько, что порой он приносит клетки, полные маленьких существ, и «пир» Астариона превращается в какой-то шабаш с перьями. К его возвращению труп уже убрали, а постельное бельё поменяли. Касадор складывает в шкатулку запонки и прочее золото. Астарион трётся щекой о его спину, подобно большому коту. — Ты долго возился, — ворчит вампир. — Мне нужно было время, чтобы растянуть себя как следует. — Да? — Касадор разворачивается к нему лицом. — Твоей дырке мало того, что тебя только что уже трахнули? — Ох, хозяин, — Астарион возводит глаза к небу. — Даже при том, что моё тело стремится вернуться к исходному состоянию, я не то чтобы что-то почувствовал с этим юношей. Может, природа не одарила его размером, или талантом, или чем-то ещё… В любом случае — никакого удовольствия. Смотри, Касадор Зарр: он не кончил. Не смог, когда с ним был кто-то другой. Астарион знает, что после этого ему, вероятно, всё равно будет больно, как бы он ни старался это предотвратить. В своём возведённом в абсолют собственничестве Касадор толкает его к кровати, заканчивает с собственной одеждой и вставляет Астариону до упора. Берёт его быстрыми, резкими движениями, отчего тот проезжает спиной по покрывалу, кусая руку, чтобы не кричать совсем уж громко. — А так чувствуешь? — спрашивает Касадор, скаля зубы. — Да! Так… так… вот так правильно, хозяин, пожалуйста, сильнее… Астарион несёт что-то совсем безумное: восхваляет и превозносит. Вампир неплохой любовник. Надо просто убедить его, что он лучший любовник. Тогда, может быть, он отпустит пораньше, если повезёт. Правда, не в этот раз. Напившись крови, Касадор полон сил и желания заездить свою игрушку до изнеможения. Кончив первый раз, он переворачивает Астариона на живот и вжимает лицом в подушку. Затем заставляет открыть рот и пачкает его лицо и грудь. К утру Астарион может уже только хрипеть, пока чужие пальцы сжимают его шею. Задохнуться он не способен, но чувствует себя так, словно вот-вот потеряет сознание от усталости и сонливости. — Мхм… хоз… ах… Слова вместе с воздухом с трудом прорываются сквозь удушение. Давящее утро заставляет мир темнеть. — Кас… ах… до-о-ор… Движение на миг замирает. Отродья почти никогда не упоминают его имя вслух, и, наверное, Астарион сделал что-то не так. Он пытается рассмотреть нависающее над ним лицо сквозь ресницы, но видит только горящие алым светом глаза. О, чёрт. Новый толчок. Злее, резче, яростнее. — Ещё раз, — рычит Зарр. — Моё имя. — Касадо-о-ор, — стонет Астарион. — Ка-а-а-ас… ах! Он просто уже не может. Ему нужно поспать. Благо, кажется, всё закончилось. Астарион чувствует касание к своей скуле. — Спи, — приказ, который он готов выполнить с радостью. Особенно если ему разрешают в этот раз спать здесь, в господской кровати. — Спи, Велиот.

***

Другие отродья ненавидят Астариона; в свою очередь, он отвечает им тем же. Касадор регулярно устраивает им фестивали пыток, чтобы не допустить налаживания отношений между охотниками, но между ними и «личной игрушкой хозяина» особого тепла и не было. Они изначально на разных уровнях. Двести лет назад, почти умерев от рук гуров, Астарион опасался, что ему придётся, как и остальным, ходить в ночь, чтобы приводить в поместье еду для Зарра, но судьба распорядилась иначе. Касадор повертел его голову за подбородок так и эдак, после чего усмехнулся и сказал: — Оставлю тебя себе. Будешь вести себя плохо — окажешься вместе с остальными на улицах. Астарион намёк понял и проверять, правда ли это, не рискнул. Боялся, что в один момент просто надоест Касадору и тот его выбросит, но годы шли, а он отчего-то оставался его любимой игрушкой, которую даже мучили аккуратно и не у всех на виду. Со всех прочих Зарр не стеснялся снимать кожу чулком. Астариону везло быть подвешенным на крючьях, но только для того, чтобы поиметь его ещё и в таком виде. Может, он просто оказался достаточно гибким и понятливым любовником. Нет, правда: он отлично считывает малейшие изменения чужого настроения и умеет доставить удовольствие даже тогда, когда Касадор не в настроении. Может, пожелай он того, остальным бы доставалось куда меньше хозяйской жестокости, но… м-м, нет. — Лучше бы ты исчез, а не Петрас, — шипят ему как-то вечером. Астарион в ответ показывает средний палец, ещё не догадываясь, что Петрас найдётся быстрее, чем они думают. Его приволакивают обратно, и Касадор не желает слушать оправданий. Астарион смотрит, как от Петраса остаётся лишь оболочка — послушный, бездумный зомби. — Сволочь, — говорит Зарр тому, кто когда-то был Петрасом. — Если ты думал, что сорвёшь мои планы, то ошибался. Он готовится к какому-то ритуалу, пока по поместью ползут слухи о том, что Петраса поймали гуры, а до этого он якобы прибился к какой-то группе приключенцев и даже — что совсем уж бредово, — мог ходить под солнцем, словно его защищала какая-то древняя магия. Звучит невероятно — от первого до последнего слова. Но потом, в день ритуала, эти самые приключенцы откуда-то появляются. И убивают Касадора Зарра.

***

Поместье пустеет. Уходят в Подземье заключённые для ритуала отродья, исчезают охотники, разбегаются или погибают слуги. В какой-то момент Астарион остаётся совершенно один в огромном здании — свободный и не представляющий, что делать с этой самой свободой. Он может идти куда угодно, но знает, куда ему, собственно, нужно направляться. Он не помнит своего прошлого. Подозревает, что, раз эльфы живут долго, то где-то там должна быть какая-нибудь его родня, но на том месте, где были лица родителей или, может, братьев и сестёр, — пустота. Его семья — это мёртвый вампирский лорд: семья несчастливая и жестокая, но другой он не знает. Поэтому он бродит, как неприкаянный призрак, не зная, куда себя деть. Без привычного давления в голове непривычно пусто. С момента как Касадор Зарр превратился в пепел, Астарион больше не отродье вампира, но быть полноценным вампиром он не умеет. Он не представляет, как охотиться, и голод начинает всё сильнее захватывать его мысли. В конце декады он находит в кабинете Зарра несколько бутылок, от которых пахнет кровью. Вскрыть их не получается: на горлышках магические печати, а сами бутылки не разбиваются. Астарион возится с ними больше получаса и в конце концов швыряет одну в стену и кричит. — Ой, я не думал, что тут кто-то ещё будет, — раздаётся голос. Астарион вскакивает. Было самонадеянно считать, что пустое поместье не заинтересует любопытных и воров, но нет — лицо пришельца ему знакомо. — Ты один из тех приключенцев, — говорит вампир, поднимаясь. Точно, он. Полуэльф с кривым каре и разукрашенным линиями татуировки лицом. Был вместе с огромной женщиной-тифлингом и прочей разношёрстной компанией. — Ты друг Петраса? — спрашивает тот, разглядывая кабинет. — Вряд ли можно так сказать, — фыркает Астарион. — Наш хозяин делал всё, чтобы между отродьями не было тёплых отношений. Так что, наверное, это ты его друг. — Ха-ха, пожалуй. Мы… неплохо ладили. Я Тав, кстати. Жаль, что так вышло с ним. Астариону не жаль. — Меня зовут Астарион. — Он указывает на бардак. — Я хотел открыть бутылку с кровью, но её владелец даже после смерти желает, чтобы мы продолжали есть крыс и ворон. — Крыс? — в голосе Тава звучит отвращение. — Ага. Петрас тебе не рассказывал? Крысы, мыши, воробьи. Если повезёт — живые, если нет — стухшие. Касадор заливал себе в глотку лучшую кровь, но никто, никто в этом доме, кроме него, ни разу не ел досыта! И теперь он мёртв, я нашёл его заначку, но она заколдована. Астарион запускает пальцы в волосы, украдкой глядя на незваного гостя. Он мог бы попытаться напасть на него, но кто знает, насколько тот опытный боец. Может, испепелит его ещё до того, как он доберётся до чужой шеи. — Если ты очень голоден, я могу дать тебе немного крови, — вдруг предлагает Тав. — Когда было совсем трудно, Петраса я тоже подкармливал. Мне несложно, тем более что боли я не чувствую. Астарион не верит ему. — Что, просто так? — Ну а что, есть что-то, чем ты можешь отплатить? — Тав смеётся. Смех у него неожиданно приятный. Да и в целом он, если не брать дурацкую стрижку, весьма красив. — Ну, хотя бы поцелуй? — Астарион флиртует внаглую, на грани шутки. — Разве что поцелуй. Всё это ощущается как сон. Такая невероятная, наивная, глупая ситуация. Но вот же — ему предлагают шею, и в запахе Тава нет страха. Это не первый раз, когда он делится кровью. Наверняка у него есть какое-то заклинание, которое уберёт головокружение и закроет рану. Он не учитывает того, что Петрас был лишь отродьем, а Астарион с недавних пор — полноценный вампир. И когда он, сделав несколько глотков удивительно сладкой крови, отрывается от шеи и смотрит в глаза своей жертвы, в их зелени нет осмысленности — только туман очарованности. Астарион дарит ему обещанный поцелуй — куда мягче, чем какой-либо другой в его жизни, абсолютно нежный. — Я так долго ждал тебя, — шепчет он в заострённое ухо, прикрывая горящие алым глаза. — Прости, что так долго, — звучит ответ. — Ничего. Теперь мы вместе. И будем вместе навсегда. Астарион улыбается и делает ещё один маленький глоток, прежде чем зализать рану. Такое изысканное блюдо стоит растянуть на максимально долгий срок. Сейчас магия уляжется, станет частью чужого разума, и Тав сам придумает, откуда взялись его чувства и почему он готов умереть ради защиты Астариона. А там… а там, может, подтвердится и слух о том, что Петрас не боялся солнца по какой-то причине. — Наверное, тебе не нравится здесь, милый. — Астарион целует Тава ещё раз. — Давай найдём место поприятнее, пока ещё ночь. — Да, конечно. Давай уйдём отсюда. И они уходят.