«первый пошел», «господин»

Когда мир был моложе, а грань между живыми и мертвыми тоньше, из чистилища в мир живых вырвалась душа жесткого императора. При жизни император любил искусство и рисовал картины, на которых оставлял финальные штрихи кровью врагов. После побега он осознал, что только в чистилище мог искупить грехи и смыть кровь со своих рук, а после переродиться чистым, но было слишком поздно. В наказание за побег Боги лишили его памяти и заточили навечно на земле. Заблудшая душа, так и не получившая очищения и покоя, в итоге превратилась в озлобленного демона. И прозвали демона — Соджагу. Не помня ни своего лица, ни имени, нерикаянный Соджагу скитается по свету по сей день. В легендах говорится, что он появляется у тел усопших и рисует кровью на лицах слезы, которые не может выплакать. Люди боятся его потому, что так он отнимает память о жизни и они отправляются в мир иной пустыми, навсегда позабыв себя и тех, кого любили. Но Соджагу не жалеет никого, в надежде, что это поможет ему вспомнить, кто он и что с ним случилось.

Чонгук

Месяц. Этого времени достаточно, чтобы излечиться? В боку больше не болело. Только иногда при резком движении фантомная тяжесть напоминала о трещине в ребре. Шрам на щеке остался еле заметной розовой полоской, а коричневые корки от ссадин бесследно сошли. Да, для физического исцеления месяца оказалось предостаточно. А как же душа? Для этого не хватит и вечности. Осознание стало тюрьмой. Не толстые холодные стены завода, а сам Чонгук. Он повис между миров. И существовал и нет. И все что оставалось — это тонуть в мыслях, вспоминать, тосковать. Думал о Хване. О сообщении сухом и коротком: «Со мной все в порядке. Я перезвоню». О Хосоке, который иногда подолгу сидел в комнате, курил и даже не пытался начать разговор. Думал об омеге, его тонких бледных руках, что ставили жестяные подносы с едой на стол. О Джунки и том, как однажды старик стоял в дверях со шваброй и смотрел в его комнату. Наверное, осуждал… Кто бы не осудил? А об отце вспоминал редко. Старался, по крайней мере. Было стыдно прикасаться грязными мыслями к светлой памяти о нем. Как бы Чонгук ни старался, единственным, к кому он возвращался снова и снова, был Тэхён. И каждый раз становилось невыносимо от того, что он оставил его совсем одного без объяснений. Сначала поступил так, как никогда раньше себе не позволял. А потом… оставил. После будоражащей близости, которую сам спровоцировал, и влажных приоткрытых губ, что хотелось тогда поймать своими, чтобы перестали дрожать. Теперь Тэхён, должно быть, думает, что его избегают намеренно, потому что сделал что-то не так. Если бы он только знал, что момент той самой близости, единственной, вышедшей за все рамки дружбы, стал для Чонгука безопасным местом, в которое он возвращался опять и опять, чтобы не сойти с ума. Он возвращался и наконец разрешал себе посмотреть во влажные темные глаза, а потом освободить запястья и опуститься на Тэхёна, зарываясь носом в светлые завитки куда-то за ухом, где пахло теплом и чем-то неуловимо родным. И представлять, как его пальцы перебирают волосы на загривке, путаются в них, гладят. Чонгук разрешил себе… мечтать о Тэхёне. А может быть, спасаться, лежа у него на груди. Вначале это было чем-то далеким, мельком, с опаской, потом все ближе и теплее, будто стало правильным. Тот солнечный день на полу в гостиной отпечатался в памяти навсегда, потому что тогда он впервые допустил непростительную мысль о поцелуе. Раньше это было где-то на периферии, на задворках сознания. Они ведь просто лучшие друзья. Они альфа и бета. Это было законом нерушимым и обыденным, общепринятым и правильным. Но здесь между мирами добра и зла, когда красная граница, отделяющая хорошее и плохое, рухнула, эти чувства стали очевидными, и больше невозможно было игнорировать их. Почему стоит стыдиться? Какому закону следовать? Теперь Чонгуку было наплевать на все, кроме… Он сел на кровати, касаясь ногами пола. Единственный источник света — тусклый светильник с круглым белым плафоном, похожим на луну, — освещал пустую комнату. Глаза опустились на руки, вжатые в край полосатого матраса. И впервые за долгое время Чонгук вышел из комнаты. Кто-то окликнул, пока он проходил мимо столовой, но голосов было не разобрать. Он дошел до душевых и остановился у раковины. Взял размягший кусок из зеленой пластмассовой мыльницы и начал мыть руки. Он мылил и смывал. Снова мылил и смывал. Тер сильнее, тщательнее. Не пропускал ни одного сантиметра. Поднимался по запястьям, выше к локтям. Он был так сосредоточен, что не заметил Хосока, который неподвижно наблюдал из коридора: — Думаю, достаточно. Чонгук осекся, и спала пелена. Раковина перед ним вся была красной. Вода громко журчала, разлетаясь хаотичными брызгами из кривого носика, а с кончиков пальцев тонкими струйками бежала кровь. Чонгук не чувствовал боли, потому что не понимал, не отдавал себе отчета, что стер кожу от пальцев до запястий. Ничего не оставалось, как равнодушно хмыкнуть с сухим вопросом: — Думаешь, я уже отмылся? — Не думаю, — сказал альфа, — но раковину засрал. Джунки будет ворчать.

***

— Может, хватит геройствовать? — Хосок прикурил и прислонился спиной к дверному косяку комнаты. — Пусть медик обработает. Чонгук даже не посмотрел в его сторону. Марлевые квадратные куски, пропитанные мазью, отваливались, пока он криво-косо заматывал поверх эластичный бинт. «Позволить Хилеру прикоснуться? Да черта с два!» Придержав конец бинта зубами, он упрямо поправил отвалившуюся от саднящей царапины марлю и вобрал носом воздух. Одной рукой получалось плохо. — Господин, время завтрака, — появился Юнги. Омега вошел в комнату и поставил поднос на стол. Потом посмотрел на Хосока, который не сводил с него глаз. Он не спрашивал разрешения, а просто присел перед Чонгуком. Чонгук сфокусировался на его лице: — Что? — Давай помогу, — Юнги потянулся и подцепил бинт у него изо рта. Омега выглядел бледным, худым, почти прозрачным и оттого жалким, словно его морят голодом. — Меня Юнги зовут, — сказал он, продолжая управляться с бинтом. — А тебя? — Чонгук. — Ты меня раньше не видел, — сказал Юнги, — потому что мы пришли в одно время. — Понятно. Чонгук следил за заботливыми движениями длинных пальцев, за лицом, которое омега старательно прятал под темными завитками челки, чтобы скрыть улыбку. Это ведь тот парнишка, что бросался ради него на амбразуру. Один только вопрос — зачем? Неужто героя перед собой разглядел? — Готово, — Юнги поднял голову. — Спасибо, — Чонгук чуть поморщился, сжимая и разжимая саднящие под тугой бинтовкой пальцы. — Ну, я пойду, — омега чуть ли не привстал на носочки, будто его распирало от восторга. — Чонгук? — М? — Покушай. Так заживет быстрее. Хоть он и не собирался отвечать, все равно бы не успел. Проводив Юнги взглядом, Хосок сказал: — Это мой новый повар. Он хороший, не обижай его. Чонгук забыл о Юнги, как только тот ушел. Было откровенно все равно на все, а на повара и подавно. Он молча лег, разглядывая ставшие родными трещинки в потолке — три маленьких и одна большая. За этот месяц он почти не разговаривал, но сейчас внутри промелькнула тусклая искра начать разговор первым, и он заполнил молчание отстраненным вопросом, на который честного ответа не ждал: — Кто создал все это? — Что? Клуб? — спросил Хосок. — Да. — Увы, имени назвать не могу, — подумав, ответил альфа. — Но скажу, что все за пределами ринга создал я. Человек в его положении сказал бы это гордо, нарочито явно показав причастность к созданию местечка такого класса, собственно как Хосок и делал при первой встрече. Но почему-то сейчас его слова звучали вяло и безразлично. — А зачем? — Чтобы после боя выжившие не умирали на бетонном полу от ран или пневмонии. Не очевидно? Очевидно, что Хосок пытается заботиться. И именно поэтому альфа был противоречив. Большинство его поступков шли во все разрезы с положением. Так что же им движет? К чему он добровольно обременяет себя чужими проблемами? — Ты реально в это веришь? Что помогаешь? — спросил Чонгук снова. Хосок отвечать не спешил, не переставая щелкать крышкой Zippo. Наверное, трудно в его положении подобрать правильные слова для неудобного вопроса. — Видишь ли, люди всегда найдут, в какое дерьмо вляпаться. И сюда они идут сами. Сами. А я просто… Кем ты меня считаешь? — вдруг спросил он. — Не знаю, — Чонгук хмыкнул, — точно не боссом. А ты? Альфа долго смотрел вниз на столовую: — Просто помогаю людям добиться желаемого и облегчаю последствия. Чонгук подумал, что, возможно, Хосок сам не знает ответа на этот вопрос, но в нем железно что-то не так. Альфа хотел казаться пожирателем душ, грозным управляющим, но по факту выяснилось, что весь его образ — фальшивая картинка, надорванная с угла. — Странный ты, — Чонгук перевел глаза с потолка на спину в дверях. — Для этого места. — Может быть, — Хосок так и не повернулся. — Но я хотя бы могу дать вам шанс. — Нам? Ты бы не обобщал. Альфа постоял еще какое-то время, будто комната обвалится, если он отойдет, но когда наконец отклеился от косяка, сказал: — Чем меня поправлять, лучше поешь. Терпеть не могу слабаков. Чонгук не считал себя тем, кто сдается. Но ведь, как ни крути, и внутри и снаружи он был в состоянии, когда оставалось только вырыть в земле яму, лечь, присыпаться землицей и смирно ждать, пока черви начнут делать свое дело. Да, он совершил непростительное. Неизвестно, как это исправить и возможно ли, но его судьба, как жертва, распятая на каменном столе, не должна быть напрасной. Пусть Чонгуку никогда не стать святым, переводя тысячи стариков через дорогу или спасая брошенных щенят по всему миру, но узнать правду об отце он теперь просто обязан. Планом было войти в звериное логово. Он вошел.

***

На следующий день Чонгук открыл глаза и почувствовал, что жизнь не переставала идти своим чередом. Здесь также тренируются, так же звенит посуда в столовой, и в лазарете кто-то борется за жизнь, как и он когда-то. Вернуться к тренировкам было нелегко. Сегодня пришлось делать частые перерывы, по почти десять минут, и висеть устало на боксерской груше, потому что дыхалки не хватало даже на элементарную устойчивость. Тело прекрасно помнило, чему упорно училось долгие годы, но Чонгук знал, что быстро выматывается не из-за усталости и отсутствия тренировок, а от того, что больше не мог назвать себя прежним. Ему не было страшно или грустно, он не скучал и не злился, вместо всего этого ощущая какую-то необъятную мертвую пустоту. Уже в коридоре было слышно смех, разговоры и как громко тарабанил ливень по единственному окну. Проходя к себе мимо столовой, он остановился на полпути, накинув на шею влажное после тренировки полотенце. Здесь собрались все обитатели клуба, но никто не посмотрел косо, никто не напал на него с вилами и факелами. Люди продолжали жить, словно ничего не произошло. Они разбредались от раздачи и заняли все восемь столов, расставленных по четыре у каждой стены. Только Хосок с Хилером сидели вдвоем. Когда врач встал, чтобы отнести тарелку, Хосок обратил внимание на Чонгука, но ничего не сказал и продолжил есть. Чонгук прошел к нему и отодвинул металлический стул, скрежетнув по полу. На кухне что-то звякнуло, после в дверях появился улыбающийся Юнги с плетеной хлебницей в руке, но когда заметил, кто сидит за столом, улыбка застыла на его лице вместе с ним. — Юнги, принеси суп и омлет, — не отрываясь от трапезы, сказал Хосок, — Чонгуку надо поесть, и сам тоже садись. Хватит бегать. Чонгук сел напротив, сложив руки на груди, и безразлично уставился в телевизор. Сквозь галдеж, чавканье и звяканье ложек о тарелки он ничего не слышал, но челюсти непроизвольно сжались, когда на экране появилось лицо Пак Ингука. Наверное, рассказывал, как усердно борется с преступностью в Сеуле и по всей стране. Ну какой же ублюдок. Поразительно, как батарея из пестрых орденов не утягивает его к земле? — Вот суп из морепродуктов, а это омлет, ты не говорил, нравятся ли тебе помидоры… надеюсь, будет вкусно. И еще вот сок. Чонгук медленно перевел взгляд на смущенного омегу и поблагодарил: — Все в порядке, спасибо. Юнги сел рядом с Хосоком, но есть не спешил. Он осторожно посмотрел на Чонгука, ковыряя пальцами палочки для еды. — Извини, пожалуйста, что я так замер. Просто никогда не видел тебя тут… в столовой. Поэтому немного удивился. — Приятного аппетита, — Чонгук коротко улыбнулся. — Спасибо, — омега опустил глаза, и его щеки вспыхнули бледно-розовыми пятнами. После лицезрения председателя следственного комитета аппетит куда-то улетучился. Чонгук вяло выковыривал из омлета кусочки помидорной кожицы и чувствовал, как что-то почти физически ощутимое давит ему между лопаток. Он резко обернулся и столкнулся глазами с Джунки. Уборщик часто смотрел из-под кустистых седых бровей, совершенно не скрывая прямого укора, но никогда ничего не говорил. Когда его обнаружили, встал и больше на Чонгука не посмотрел. Проковылял мимо до раздачи, оставил пустую тарелку и ушел. — Сону, Сону! — позвал Юнги и помахал кому-то. — Иди к нам! Со столиков позади перешептывались. Чонгук не обращал внимания, но за слух зацепилось какое-то знакомое слово. — Он же Соджагу, — шепнул один из людей. — Бля, жутковато, — сказал второй. После этого Хосок стал жевать медленнее, уперся прямой рукой в угол стола и собрал языком остатки еды под нижней губой, будто выжидал. — А вдруг… — продолжился шепот. И раздался оглушительный хлопок. Вся посуда на столе звякнула, из тарелки Хосока вылетели палочки, и наступила настолько оглушительная тишина, что даже дождь перестал биться об окно. — Господин, прошу… — побелевшими губами сказал Юнги. — Все доели? — спросил Хосок так спокойно, будто не он со всей дури саданул по столу секунду назад. Все резко повставали со своих мест, и кто-то из людей еле слышно сказал: — Простите, босс. Столовая опустела в считанные мгновения. Чонгук ощущал себя так странно. После звука, похожего на выстрел, он даже не моргнул, лишь обдумывая в голове причину. Чего такого неприятного в городской страшилке? — Что встал? — Хосок оторвал взгляд от тарелки и посмотрел за спину Чонгука. — Проходи. — Я сейчас все принесу, — подскочил Юнги. Хосок дернул из салфетницы белый треугольник, вытер рот и, смяв, кинул его в пустую тарелку. Когда Чонгук наконец увидел этого Сону, в животе что-то неприятно закопошилось. Неужели Сону тоже боец?… Сону сел справа от Чонгука, пока Юнги ставил перед ним еду. Откинувшись на стуле, Хосок курил и молча за ними наблюдал. — Как спалось? — спросил омега. — Неплохо, — ответил Сону, — ты сегодня прекрасно выглядишь. — Да брось, — засмущался Юнги и сразу перевел тему: — Кстати, Чонгук. Сону тоже боец. Чонгук промолчал. Он держался изо всех сил, чтобы не подорваться и не надавать щуплику таких оплеух, чтобы тот дорогу сюда забыл раз и навсегда. Щупленький блондин, на голову ниже Чонгука, имел тонкую талию, идеальную улыбку и природный запах сладкой сливы. Там есть хоть три капли альфа-тестостерона? Какой ринг? Какой бой? Размажут по этому рингу и не заметят. Ему в айдолы идти, а он… — Значит, новости такие, — сказал Хосок, — тебе, Сону, пока ищу подходящего оппонента, но бой плюс-минус через неделю-полторы, а пока набирайся сил. А тебе, — он впервые посмотрел на Чонгука в упор, и голос его в момент охрип, — бой назначен уже сегодня. Я узнал час назад. Поэтому не утомляйся и сходи к Хилеру за таблетками. Хосок встал и добавил: — Сону, после обеда жду в тренировочном. Чонгук сначала будто не расслышал, но когда увидел ужас в распахнутых глазах Юнги, дошло…

***

Чонгук не помнил, как дошел до комнаты. Целый месяц он существовал как зомби, а новость о бое стала электрическим разрядом, запустившим сердце в бешеный темп. Прижавшись спиной к двери, он глубоко дышал, но никак не мог надышаться. Здание кишит людьми Хосока, и возможно некоего господина, который по непонятным причинам имеет на него зуб. Сбежать не получиться, саботировать бой тоже. Он смахнул забинтованной рукой пот с лица и заметил на столе… Какого черта… Вялыми ногами подошел ближе, взял в руки свой телефон, под которым оказалась записка: «Никому не доверяй. Спрячь телефон под матрасом. Я заберу его, когда выйдешь из комнаты». Симки в телефоне не было, но тогда зачем он? Кто принес его сюда? Может быть, Юнги? Но он был в столовой. А может, Хосок? Но почему не отдал лично? А если никому нельзя доверять, то, может быть, это не Хосок? Кто же… Чонгук сел на кровать, машинально ввел пароль. Телефон был выключен долгое время, поэтому сообщений накопилось более сотни. Три пропущенных от Намджуна, пять от Сокджина. Непрочитанные от однокурсников, преподавателей, знакомых, Богома, Тэхёна и Хвана. Было страшнее всего открывать последние два диалога, но ровно настолько же и хотелось. В груди что-то влажно заныло, пока Чонгук читал, как Тэхён рассказывает о жизни, про уроки, про учителей, про то, как безуспешно ищет его и как сильно скучает. Он ведь никогда не писал что-то настолько отчаянное и откровенное. С каждым сообщением все больше слипались легкие. Он ковырял пальцами матрас, пока читал. Не мог оторваться. Это было так… больно. Тэхён хотя бы не винит его за исчезновение, а ищет… Хотелось ответить короткое «я скучаю». Нет! Чонгук хотел бы написать гораздо больше, но не мог. А если бы мог, написал бы? Но мысль, за которую он уцепился, — Тэхён в безопасности. Его друга никто не тронет, пока за спиной того стоит влиятельный отец Ким Намджун. Чат с Хваном он открыл следом. Там сообщения были похожи на Тэхёновы, но от самого последнего захотелось выть волком: «Сынок, если ты это читаешь, прошу, не приходи домой. За мной кто-то постоянно следит, возле ворот стоят подозрительные машины. Я не хочу думать о плохом, но мне кажется, они ищут тебя. Я чувствую сердцем, что ты в опасности. Мне так страшно, что с тобой может что-то случиться. Напиши хотя бы слово, иначе я просто сойду с ума». Они выслеживают не его, а… Хвана. Кто принес блядский телефон?! Кто хотел, чтобы он увидел все эти сообщения?! Для чего? Если целью было сбить с толку, то получилось ровно наоборот. Чонгук пришел в такую ярость, что чуть не сломал в руке мобильный. Что же он натворил? Чонгук засунул телефон под матрас, подскочил ходить по комнате кругами. А может, это все не из-за него? Может быть, это вина… отца? В каком ведре с дерьмом варился Чон Тхэгю? Кем был? Во что вляпался? Почему даже Намджун затягивал с расследованием? Может, они как два друга были в одной лодке? Чонгук в глаза господина не видел, но почему тогда какой-то человек приказал взять именно его? Почему именно он не может уйти? Что сделал Чон Тхэгю? Кем. Он. Был. Чонгук вмиг проглотил все эмоции, когда дверь отворилась. Хосок вошел быстро, бесцеремонно. Он посмотрел на Чонгука пристально, наверное, пытался понять, почему он такой взвинченный и вспотевший. — Сходил к Хилеру? — Нет, — Чонгук повернулся к нему, — вот собирался. — Присядь, — альфа вошел и закрыл за собой дверь. Когда Чонгук сел на кровать, Хосок поставил перед ним деревянный стул и, сев, сказал быстро, четко, так словно за ним кто-то гнался: — На, возьми, — протянул сигарету, потом прикурил сам. — А теперь слушай сюда: когда будут давать порошок, не выебывайся — нюхай. Не вздумай ни на кого рыпаться. — Я не буду убивать, — глядя на взвинченного Хосока исподлобья, сказал Чонгук. — Я тоже этого не хочу. Если будешь паинькой, Хилер даст одну дорожку. Состояние будет похожим, но контролировать себя сможешь. Я не обещаю, что будет легко, но ты должен постараться. — Хосок говорил с опаской, словно рискует, выкладывая на стол украденное. — Я не выбирал второго бойца и не видел его, но сейчас узнал, что он будет слабее. — Почему? — Чонгук не знал, как реагировать. Удар за ударом выбивали из состояния шаткого равновесия, которое он изо всех сил пытался удержать. Хосок долго смотрел с прищуром, а потом затянулся: — Не знаю. Сам не знаю, — встал, поставил стул на место и, уперевшись руками в спинку, закрыл глаза: — Я сегодня должен быть в зале, а ты будешь у Хилера один. Поэтому держи себя в руках. Это ясно? Чонгук кивнул, не сводя с него застывшего взгляда. Что происходит? Он хочет помочь? Зачем? Мысли полетели со скоростью света, будто истина показалась за приоткрытыми кулисами. В животе жгучими импульсами что-то сжималось, точно он кипятка залпом напился. Ровно до этого момента поколеченное сознание почему-то скрывало от него вселенски важный факт: Хосок все знает. Все. Сначала Чонгуку захотелось замахнуться, вбить пару ударов ему куда-нибудь в печень, прижать башкой к полу и выдавить до последней капли все, что он мог бы знать, но потом образ Хвана затмил вырывающийся гнев. Если перед их домом стоят люди именно Хосока, то тогда папа будет в опасности… Чонгуку больше не хватало воздуха, как если бы его весь выкачали из темной комнаты. В глазах помутнело и невыносимо захотелось уснуть… а потом внутри все схлопнулось. В секунду. Как по щелчку пальцев. Он вдруг обнаружил, что сидел в комнате совсем один. Нет, не спал. Просто смотрел на стену напротив, а в ушах пищал заклинивший звук, похожий на угасающий радиосигнал, который и вовсе потом исчез. Пустое равнодушие вытеснило все, что нахлынуло огромным цунами, оставив за собой единственный вопрос: равнодушие это, оно к лучшему или к худшему? Кто же теперь разберет…

***

Чонгук сделал, как было велено. Порошка, как и обещал Хосок, было сегодня меньше, но состояние было не лучше, чем в первый раз. Однако его никто не волок. Он шел на своих двоих, прямо смотря перед собой. Вокруг как и в прошлый раз строгим конвоем образовывали клетку трое уже знакомых мордоворотов, которые, как Чонгук отметил еще в медкабинете, подчинялись не Хосоку, а «господину». Но того самого, с вмятиной в голове, которому он обещал вырвать сердце, сегодня не было. После порошка, кстати, идея прикончить их всех казалась такой соблазнительной, а нож в сапоге у одного из них непреодолимо просился в руку. Их разговоры хриплым полубасом пролетали мимо ушей, превращаясь в шум, но только до момента, пока Чонгук не услышал: — Как же хочется попробовать сладкую дырку Хвана на вкус. Ноги моментально приросли к полу. Один из альф, что шел позади, пихнул в спину: — Шагай! Что произошло дальше, Чонгук осознать просто не успел. Все происходило рывками: хруст чьего-то носа, твердое ребро под кулаком. Он очнулся прижатый локтем за горло к стене. Один со стонами валялся на полу, второй сидел, подтирая пальцами разбитый нос, а третий нависал над Чонгуком, с бешеными глазами и кровью на губах. Горло, прижатое к стене крепким локтем, хрипело, пока Чонгук пытался испепелить амбала взглядом. — Сука! Как ты мне надоел! — шипел альфа, — Почему я вынужден охранять тебя в этой дыре? Может, прирежем ублюдка? Что думаете? — Заебал, — усмехнулся второй со свернутым набок носом. — Господин с нас шкуру спустит. — Да насрать, — он сильнее прижал Чонгука к стене. И тут по боку потекло что-то горячее, впитываясь в карго, ниже по колену и затекая в сапог. — Тогда балерун достанется мне быстрее, — альфа усмехнулся. Сначала Чонгук почувствовал щекотное чувство, будто водили холодной ложкой по голой коже торса, но потом понял — ему в живот всадили нож и теперь провернули. О чем они говорят? Кто, кому достанется? Балерун? Хван… Папа! Обернувшись к дружкам, альфа ослабил давление, наверное, решив, что противник повержен и сдачи уже не даст. — Сдохни, — сжато прохрипел Чонгук. — А? Когда он повернулся, Чонгук молниеносно выдернул из себя нож и вогнал в чужое пузо. Амбал резко убрал руку, но Чонгук прижал его голову к себе и держал, не позволяя отстраниться, словно в нем заключалась все зло на свете, вся опасность, которая нависла над папой. И Чонгук принял решение ее устранить. — Сдохни, солнышко, — шепнул он в чужое красное ухо. Удар. Еще. Сквозь руки, пытающиеся защититься, сквозь одежду, сквозь злобное шипение, до тех пор, пока тяжелое тело не повисло. После третьего удара их растащили. Последним, что Чонгук увидел, был чужой черный сапог, летящий ему в лицо. Он не успел уклониться или зажмуриться, но точно был уверен, что встретил удар с улыбкой: «Первый пошел».

Хосок

Повсюду была кровь. Море крови, размазанной по стенам и по белому кафелю, где лежали двое: боец в отключке и еле дышащий Чихун с ножевыми в животе. Хосок толкнул языком щеку и бросил окурок в рубиновую лужу. — Что это такое? — сдержанно спросил он. Самый борзый и крупный из троицы альфа по имени Мальчик — так господин любезно прозвал его, — демонстративно пнул ногу Чонгука: — Как видишь, твой любимчик решил повыебываться. Пришлось проучить. Хосок перевел взгляд с носка его сапога на лицо: — Напомни, с каких пор ты решаешь, кого учить? — Это приказ господина, — подал голос второй альфа Чонмин, деловито подпирая стену. — И это ты напомни, с каких пор спрашиваешь с нас в таком тоне? Мы тебе больше не подчиняемся. Хосок всегда испытывал к этим троим тихое тлеющее отвращение. Кто-то может подумать — опасные наемники, большие громилы. Но они трусливые гнилушки от носков до ушей, и то, что сейчас случилось, очередное тому доказательство. Мальчик покачнулся назад, когда Хосок резко шагнул к нему и прошипел: — Я спрашиваю еще раз, что это такое? — Да он блять сам! — рыкнул тот, но не успел договорить. Хосок засадил кулаком ему в поддых без замаха. Коротко и точно. И достаточно было одного взгляда на Чонмина, чтобы он прилип обратно к стене так же быстро, как и подорвался на помощь товарищу. Хосок сгреб челку в кулак, задрал голову Мальчика, заставляя смотреть на Чонгука: — Господин хотел зрелища, — сказал он, — а вы, три ебаных идиота, зарезали бойца прямо перед боем. Вы это понимаете? А потом отпустил Мальчика и выпрямился, окидывая их взглядом. У одного мало того что нос опух и набекрень, так еще и стонет как омега перед ним на коленях. Второй стоит с разбитой рожей, думая, что Хосок не знает, как тот ссыт и радуется, что Хосок стоит дальше и до него не достал. Чонгук хорошо постарался, жаль только не перебил их всех разом. — Бойца срочно к Хилеру, — сказал он тихо, — и молитесь, чтоб оклемался. А вашего… хуй знает. Можете на помойку отнести. Даже если эта бестолочь выживет, все равно толку ноль.

***

Хосок шел, считая шаги. Отмененный бой в клубе впервые. С тех пор как Чонгук появился — все тут впервые… а точнее, все впервые идет по пизде. Этот пацан — расплата и проклятье Хосока за все грехи. Хотелось придушить его и одновременно спасти. Миновав коридоры, он вошел в заполненный зал. Люди галдели, смеялись, пили, прямо как во время антракта в театре. Только вот этот театр иной — здесь все были на главных ролях в спектакле лицемерия. Хосок знал, что он один из них. И почему-то особенно ярко почувствовал это сейчас, поднимаясь по лестнице на второй ярус, когда машинально склонил голову в ответ на приветствие пастора католической церкви, идущего навстречу. Какая ирония… Наверху было особенно плотно. Здесь каждый хотел выпить и покурить за барной стойкой, но Хосоку никогда не приходилось «толкаться». Все как бы невзначай расступались, освобождая путь. Он подошел к красному креслу, спиной к которому стоял Шивон с замком из рук на животе. Он охранял того, кто сидел в кресле, как натренированный бульдог, отпугивая людей свирепой гримасой. Среди пестрящей пиджаками, рубашками и галстуками массы он выделялся черным атласным спортивным костюмом и глубокой вмятиной в лысой черепушке. И Хосок задержался глазами на его кривых мясистых губах, размышляя: а что, если бы Шивон был там в коридоре? Чонгук бы, наверное, не пострадал… Нет, Хосок презирал Шивона не меньше тех троих, но тут дело было в другом. — Присядешь? — спросил с кривой ухмылкой Шивон. — Нет. Равнодушно посмотрев на кресло, которое предназначалось для него самого, Хосок намеренно задел плечом Шивона, вынуждая отойти, и нагнулся к тому, кого Шивон так старательно и надежно охранял — к их Господину. Хосок смотрел куда-то вдаль рядов и прошипел, так чтобы это слышали только они: — Ты нахуя это сделал? Господин же ответил встречным вопросом: — Мой гладиатор уже готов? — Твоего гладиатора зарезали твои же идиоты! — сказал Хосок, вкладывая в шепот всю свою ярость. — Интересно… — господин неторопливо пригубил граненый бокал с виски. — Придумай что-нибудь, ты ведь управляющий, не я. — Боя сегодня не будет. У меня нет бойцов, — отрезал Хосок. Блуждая по залу, он неосознанно зацепился за мускулистого альфу на ринге, а через секунду почувствовал чужое дыхание на скуле. — Будет. И боец у тебя есть. Хосок хотел было ответить что-то резкое, но не успел, потому что за угол кожаного лацкана его медленно потянули вниз, вынуждая пригнуться ниже и ближе. Теперь ядовитый, почти ласковый шепот вливался прямо в ухо: — Ты забываешься, Хоби. Не заставляй меня нервничать и терять деньги. Уверен, с Сону бой будет не менее зрелищным. Пальцы разжались, и Хосок медленно выпрямился.