Вернутся к фанфику
Глава первая, в которой лучше знают
2 сентября 2025, 14:21Понедельник, раннее утро
Лукас
До подъема еще полчаса, и я нежусь в этой сладкой утренней полудреме, когда мозг вроде бы уже включился, но еще не гонит ленивое тело из мягкой постельки в жестокий мир.
Я лежу на боку, головой на плече моего любимого мужчины и думаю, как же это охуенно прекрасно. Сильные руки крепко держат меня — одна сверху, другая снизу — прижимая спиной к твердой груди. Она медленно поднимается и опускается, теплое дыхание греет шею — и это убаюкивает лучше любой колыбельной. В этом кольце из мышц и тепла я полностью растекаюсь от всепоглощающей нежности. Чувствую себя его любимой игрушкой, плюшевым медведем, без которого он не может уснуть — и мне это охренеть как нравится.
Ник шевелится, его губы касаются моей шеи сзади, скользят по плечу, оставляют ленивые мокрые поцелуи. Короткая щетина щекочет нежную кожу.
— Доброе утро, сладкий, — шепчет он мне в ухо, притягивая ближе к себе, хотя куда уже ближе.
Я чувствую, как его твердый хрен упирается мне в задницу. Ну вот. Теперь утро официально доброе.
— Чё, профессор, даже не позавтракал, а уже готов? — подначиваю я с ухмылкой.
Он усмехается, зубами прихватывает мочку уха.
— Сейчас позавтракаю, — говорит и проводит языком по моей шее, так что у меня пробегает электрический разряд от затылка до самых яиц. — Хочу моего сладкого мальчика.
И всё, нахрен. У меня перехватывает дыхание, мозг плавится от этой грязной нежности, а член встаёт мгновенно, будто его дёрнули за верёвочку. Я таю и взрываюсь одновременно. Обожаю, когда он так говорит. Когда он напоминает, что я — его.
Ник приподнимает мою верхнюю ногу, сгибает ее, раскрывая меня для себя. Влажный звук плевка — и его прохладные мокрые пальцы касаются моей дырочки. Я вздрагиваю, инстинктивно дёргаюсь, но он только сильнее прижимает к себе.
— Расслабься, малыш, — шепчет вкрадчиво. — Я войду медленно.
Его член упирается между моих булок — горячий, тяжёлый, и я чувствую каждую чертову пульсацию. Он давит на тугое, не разработанное колечко мышц, и у меня вырывается сдавленный стон. С усилием головка проталкивается внутрь, и я кусаю губу, чуть не хнычу от того, как он меня растягивает.
Он входит неторопливо, как будто нарочно мучает — дюйм за дюймом, пока я дёргаюсь и трясусь от напряжения.
— Бля… Ник… — умоляю я. — Давай уже, натяни меня, сука…
Он ухмыляется и целует меня в висок.
— Так хорошо справляешься, мой хороший, — шепчет сладко-садистски, продвигаясь глубже. — Хочу чувствовать, как ты открываешься для меня.
Наконец он вставляет полностью, сладко и тяжело выдыхая мне в затылок. Он весь внутри, до конца, до самой последней клеточки — и у меня всё тело горит, будто расплавленный металл разлился по венам. Я ерзаю на нём, тихо поскуливаю, насаживаясь жадно, до упора, вжимаясь задницей в его пах. Хочу чувствовать его глубже, сильнее, хочу, чтобы не осталось ни миллиметра пустоты.
Ник подтягивает меня к себе. Его рука подхватывает моё бедро, открывает меня шире, и он начинает двигаться — глубоко, размеренно, с беспощадным терпением. Выходит почти полностью и возвращается обратно, проталкиваясь в меня заново, и от этого у меня башку срывает.
— Такой горячий… мой мальчик, — шепчет он в волосы.
Я выворачиваю шею, тянусь к нему губами, и это похоже на отчаянное «возьми меня ещё». Он приподнимается на локте и целует меня — жадно, влажно, так, что мне не хватает воздуха. Я бы его целиком сожрал, если бы мог, вместе с дыханием, вместе с этим низким стоном, который он роняет мне в рот.
Его рука снизу гладит, поигрывает соском, и меня выгибает от кайфа. Я дрожу, трясусь, цепляюсь за его поцелуй и просто схожу с ума от того, что он делает со мной.
— Ник… — стону. — Ты… чертовски медленный.
— Тебе не нравится?
— Нравится. Но бесит, — бурчу я.
— Потерпи, сладкий, — усмехается он. — Я хочу насладиться тобой.
Ник отпускает мою ногу, скользит рукой вниз, находит мой возбужденный член. Он не дрочит меня — он, сука, издевается: поглаживает головку, давит на уздечку, сжимает ствол пальцами. Я вою от этого сладкого мучения, дергаюсь, но он держит крепко, не даёт сбежать, трахает медленно и так глубоко, что у меня мозги кипят.
— Блядь… Ник, — я уже захлёбываюсь, почти рыдаю от удовольствия. — Пожалуйста… дай… дай кончить… умоляю, сука!
— Мне нравится, как ты просишь, мой маленький, — шипит он в ухо, толкаясь глубже. — Умоляй ещё.
Я стону, головой бьюсь о его плечо, весь горю и готов взорваться.
— Ник… прошу! — хнычу я. — Пусти меня… дай кончить, ну пожалуйста, я с ума схожу!
— Вот так, — довольно мурлычет он, — мой послушный мальчик. Кончи для меня, сладкий.
И вдруг темп срывается — он вбивается жёстко, глубоко, и ладонью резко сжимает мой член. Я даже не успеваю вдохнуть. Всего пара этих диких движений — и меня рвёт на куски. Я кончаю прямо в его руку, с криком, так, что в ушах звенит. Трясусь весь, прижатый к нему, выжатый до последней капли.
А он ещё двигается, тяжелее, грубее, добивая меня. Горячее дыхание в затылок, сдавленный стон — и он рвано спускает внутрь, прижимая меня к себе так крепко, что кажется, ребра сейчас треснут.
Я откидываю голову назад, на его плечо, задыхаясь, — весь мокрый, разъебанный до потери себя, но счастливый настолько, что сердце выворачивается.
И вот в эти секунды, когда его член еще внутри, рука лежит на моей груди, а губы едва касаются виска, я всегда поражаюсь: как, черт возьми, я вообще оказался здесь.
***
Меня зовут Лукас Эйвери, мне двадцать лет, и я только что закончил второй курс. А мужчина, который сейчас обнимает меня после секса, — мой преподаватель, профессор Николас Рассел. Руки прочь, сучки, этот сладкий красавчик мой! Я втюрился в него по уши с самой первой лекции — и ну серьёзно, кто бы не? У этого человека мозги философа, тело греческого бога и голос, от которого по спине бегут мурашки, а в штанах начинается оживление. Понадобилось немало времени и сил, чтобы соблазнить эту ледяную принцессу, я уже почти отчаялся, но Ник наконец разглядел свое счастье и увез меня на железном коне в свой небольшой, но стильный замок, где мы сейчас и прячемся от всего мира. Мы вместе уже полтора семестра — и я до сих пор офигеваю от этого. Понятно, что нам приходится держать все в секрете, нельзя же просто взять и заявить, что ты спишь с преподом. Во время учебы на выходные я оставался в его городской квартире, а по ночам иногда прокрадывался в его комнату в общежитии кампуса — тайком, замирая от каждого шороха в коридоре. Это было рискованно, опасно и пиздец как заводило. Но теперь — лето. Каникулы. Я не поехал домой, остался у него — и это официально лучшее лето в моей жизни. Каждое утро я просыпаюсь в его постели, пью его кофе, глажу его рубашки. Каждый вечер мы вместе ужинаем, а ночью он обнимает меня, целует, делает своим снова и снова. Мне все это безумно нравится. Это похоже на то, как будто мы — настоящая пара. Я знаю, что всё это звучит сомнительно. Профессор и студент. Он старше меня на пятнадцать лет и в тысячу раз умнее. А я рядом с ним — пацан зелёный, эмоциями захлёбываюсь. Но, мать его, я люблю этого мужчину так, что всё остальное просто перестаёт иметь значение. Обожаю — до дрожи, до звона в ушах, до потери пульса. И дело даже не в сексе. Хотя, блядь, если честно, секс с ним — это как выиграть джекпот. Ник — лучший. Но больше всего я ловлю кайф от его уверенности, от того, как он держит всё под контролем. Или, ладно, будем честны: как он одержим этим контролем. Ник — самый настоящий контрол-фрик. Дисциплина — его религия, контроль — его божество. Что бы он ни делал, он въёбывает в это с головой, до последней детали. Всегда готов, всегда собран, всегда в форме — и форма у него… охуенная. Он постоянно тренируется, и я вообще не уверен, что законно иметь такой идеальный пресс. Он держит под контролем свое тело, мысли, даже слабости — кроме меня, к счастью. И я не знаю, чего ему это стоит, ведь я — чистый сгусток хаоса, ввалившийся в его идеальный мир, как кот с грязными лапами на белый диван. Ник — фанат привычек. Каждый чертов день начинается одинаково: тренировка, душ, завтрак — здоровый, сбалансированный, без единого лишнего углевода. И у меня теперь тоже здоровый завтрак — без вариантов, даже если я хочу пожрать чипсов или заказать пиццу. Ник говорит, что дисциплина — это основа свободы. Звучит красиво, а на деле просто значит, что я не ем булочки по утрам, спасибо, профессор. Сон у нас тоже по графику — до двух часов ночи не посидишь. Вредности запрещены. Если мы заказываем доставку, еду выбирает он. Он решает, что мы будем смотреть вечером. И даже одежду для меня иногда подбирает. Хорошо хоть вкус у него безупречный. Иногда он перегибает. Как тогда, когда не отпустил меня в бар с друзьями — сказал, что мне рано пить алкоголь, что я вернусь поздно и пьяный, а это плохо и небезопасно. Я тогда психанул, конечно. Но в итоге мы посмотрели фильм, он уложил меня спать рядом с собой, и, если честно, это было в сто раз лучше любого бара. Да, иногда его контроль бесит. Но чаще… меня это устраивает. Мне кажется, что он просто не умеет по-другому, он так живет, а я теперь тоже часть его жизни — твою же мать, как охуительно это звучит. И мне хочется думать, что я для него важен, что он заботится обо мне, а не просто пытается удержать в собственных рамках или переделать так, как ему удобно. А когда он вот так прижимает меня к себе, когда целует в шею и шепчет на ухо «мой мальчик», я просто распадаюсь на атомы. Всё остальное испаряется, как будто и не существовало. Я таю, превращаюсь в пульсирующее «да», в бесконечную готовность быть рядом, принадлежать ему целиком. Я готов отказаться от пиццы пожизненно, лишь бы вот так держал. Лишь бы называл. Лишь бы шептал так, что внутри все переворачивается. Я поворачиваюсь к нему и утыкаюсь в плечо, стараясь удержать весь этот фонтан чувств внутри. — Ты опять сейчас уйдешь, — ворчу себе под нос. Ник привычно молчит. Он знает этот спектакль наизусть, я устраиваю его каждое утро, когда он собирается на работу. Но мне плевать — всё равно скажу. — У всех нормальных людей сейчас каникулы. Каникулы, Ник. А ты работаешь, как проклятый. — Каникулы только у студентов, Лукас, — усмехается он своим профессорским тоном и проводит ладонью по моей спине. — Взрослые люди вынуждены работать. Закатываю глаза, вздыхаю и сильнее прижимаюсь к нему, как будто могу таким образом удержать. — Не могу дождаться твоего отпуска, — признаюсь я. — Надеюсь, ты наконец будешь со мной. Много-много. Ник молчит пару секунд, а потом вдруг берет пальцами мой подбородок и приподнимает голову, чтобы посмотреть прямо на меня своими невероятно яркими зелеными глазами. — Буду, — спокойно говорит он. — Я взял нам билеты на Санторини. — Что?! — я почти подпрыгиваю. — Ты серьёзно? Ты реально повезёшь меня на море? У меня перехватывает дыхание — мы проведём отпуск вместе! Настоящий, офигенный отпуск! Значит, это уже как бы официально? Мы пара? Чёрт, мне хочется орать об этом всему миру. — Серьёзнее некуда, — отвечает Ник. — Будешь валяться на пляже и пить свои дурацкие коктейли с зонтиками. Но на пару экскурсий все равно придется сходить. Думает, что напугает меня, ха! Я готов все туристические маршруты Греции исходить, лишь бы продемонстрировать всем вокруг, какой у меня охуительный мужик. Боже, я уже представляю Ника в плавках, с мокрыми растрепанными волосами и каплями, стекающими по плечам — натуральный античный красавец на греческом острове, я начинаю снова заводиться от одной только мысли. Улыбаюсь, как идиот, и лезу с обнимашками. — Ты самый лучший, Ник! В его глазах загорается знакомый огонь. Он любит, когда я восхищаюсь им, кайфует от этого — а я готов восхищаться целыми днями, лишь бы ему было хорошо. — Вылетаем в пятницу вечером, — говорит он, гладя мою спину. Я хлопаю глазами. — Подожди… В пятницу? — переспрашиваю, уверенный, что мне послышалось. — Но в выходные же фестиваль! Студенческий фестиваль, который я ждал весь год. Два дня в пустыне — палатки, жара, танцы до утра под звездами, дешевый алкоголь и вонючие общие сортиры. Романтика! Ник недовольно морщится. — Жариться в пыли ради каких-то гаражных групп? Лукас, ты же понимаешь, это ерунда, трата времени, — говорит он снисходительно. — Грязь, шум, толпы людей, алкоголь. Это не отдых. Я замираю. Он же знал. Я рассказывал ему, как жду этого фестиваля, что ребята уже взяли билеты, палатку, что это как традиция… Я реально этого хотел. А он всё равно сделал по-своему, как будто моё «хотел» вообще ничего не значит. — Ерунда… — повторяю я тихо. — Класс. — Лукас, — Ник вздыхает, как будто я капризничаю. — Я подумал, что тебе будет лучше провести время со мной, а не в этом балагане. На пляже. По-настоящему отдохнуть. Я чувствую, как намокают глаза, и стараюсь удержать голос ровным, не сорваться на крик. — Ты подумал. Как всегда. Ты решил, что лучше для меня, вместо того чтобы спросить. Ты всегда так делаешь. Я вдруг очень ясно понимаю: это действительно так. Он не просто решает все сам, а никогда даже не пытается узнать, чего хочу я. Он всегда знает, что лучше. А я… что? Ребёнок? Глупый мальчишка с «ерундой» вместо желаний… Просто раньше мне было это не важно, вот я и не замечал. Игнорировал. Закрывал глаза. Меня накрывает злость, перемешанная с обидой. Вскакиваю, хватаю свои джинсы с дивана. — Ты хоть раз мог спросить? — выпаливаю в ярости. — Я для тебя вообще человек, или просто игрушка, которую ты берёшь с собой туда, куда тебе удобно? Он молча смотрит на меня — как профессор на студента, который задал дурацкий вопрос. Ожидая, наверно, что я сам осознаю: ответ очевиден. — Знаешь что, Ник? — голос у меня дрожит, и это раздражает ещё больше. — Ты… ты, блядь, идеальный. Ты для меня… выше всех. Я на тебя смотрю и… и каждый день охуеваю, какой ты и что ты со мной. Но я не могу жить с идеалом, я хочу человека. Хочу, чтобы меня тоже слушали. Хоть чуть-чуть. Он не отвечает, и у меня внутри как будто что-то проваливается. Я хватаю свой рюкзак и натягиваю кеды. Ник меня не останавливает. — Я пойду, — зло бросаю я, уже не в силах удерживать слезы. Горло сжимает так, что даже дышать больно. — Попробую сам понять, что для меня лучше. — Лукас, — произносит он с бесконечным терпением, будто я маленький ребенок, который обиделся на «ерунду». Я ухожу, громко хлопнув дверью.***
Профессор Рассел Дверь за Лукасом хлопает. Тишина. Я сижу неподвижно, в постели, голый, как будто жду, что он сейчас вернётся. Что откроет дверь, скажет своё привычное «ладно, ладно, я перегнул» и снова влезет ко мне на колени. Но дверь не открывается. Сердце бьётся быстрее, чем должно. И это неправильно. Это уже ошибка. Моё тело не имеет права так реагировать. Я поднимаюсь — слишком резко. Ловлю в себе дурацкий импульс выйти следом, догнать, схватить, прижать к себе, заставить остановиться. И это… это выводит меня из себя. Я не бегаю за мальчишками. Не умоляю. Не цепляюсь. Я всегда избегал подобных игр. Я знаю цену зависимости. Знаю, как люди теряют себя, растворяясь в других. Я строил себя всю жизнь — шаг за шагом, кирпич за кирпичом. Моё тело, мои привычки, мой ум — под контролем. Всё это — моё и только моё. Эйвери должен был стать тем же самым, чем является для меня курение. Маленькой уступкой. Пороком, который я держу в кулаке. Слабостью, которой я управляю, позволяя себе втянуть дым ровно тогда, когда я этого хочу. Но сейчас я смотрю на свои руки — и в одной из них зажжённая сигарета. Я даже не заметил, как достал её и закурил. Автоматически. Я не тот человек, который делает что-то автоматически. Делаю затяжку, слишком глубокую, злую — дым обжигает горло. Это не я управляю. Это мной управляют. Ты сам виноват, Ник. Мальчишка был слишком удобен, слишком послушен. Слишком… идеально подошел тебе — и ты расслабился. Отпустил контроль, позволил себе забыться, позволил ему влезть глубже. Нарушил собственные правила. Сам не заметил, как он оказался везде. В моём расписании. В моём доме. В моей постели. И сейчас — в моей голове, потому что я не могу выбросить его взгляд, полный обиды. Я дал ему больше, чем собирался вообще когда-то дать. Но нет. Ему мало. Мало. Я ошибся в нём. Надеялся, что он будет моим. Простой. Управляемый. Что его энергию, его смех, его жадные глаза можно будет направить, обуздать, поставить в рамки. Думал, он будет частью системы. Но он её разломал. Он разломал меня. Какая-то дурацкая музыка, чёртов фестиваль в пустыне — и мальчишка бросает меня стоять одного посреди комнаты. Не верится, что я вообще позволяю этим мыслям грызть меня. Я хочу разозлиться — и злюсь. На него. На себя. На то, что он… уже влияет. Что моё настроение, самочувствие, моё ебаное дыхание зависят от него. Это невыносимо. Я ненавижу это. Но ещё больше ненавижу мысль, что он не вернётся. Что он решит, что без меня ему легче, свободнее. Я не должен бояться. Я никогда не боялся. Но сейчас боюсь. Боюсь потерять его. Глупо, глупо, Ник. Ни один человек не должен быть настолько необходим. Какая нелепость. Я гордился своим самоконтролем больше, чем чем-либо еще. И вот теперь мои руки дрожат, сердце колотится, и дым горчит во рту. Я тушу сигарету в пепельнице, не докурив и до половины. Хорошо, что я понял это сейчас. Хорошо, что мальчишка ушел. Я должен это задавить. Немедленно. Сжечь эту зависимость дотла, пока она не сожгла меня.***
Среда, поздний вечер Лукас Я иду по знакомой улице, и у меня внутри всё клокочет, сердце колотится и зубы сводит от страха, как перед экзаменом. Три дня — всего каких-то три дня, а кажется, будто вечность. Я живу у Фила, у него мягкий диван, бесконечные чипсы и приставка, он старается отвлечь меня, но… ничего не работает. Ни шутки, ни фильмы, ни шумные компании. Всё серое, пустое. Я пытался делал вид, что мне норм. Но мне не норм. Мне хреново без Ника. Я пробовал злиться. Повторял себе, что у него свои загоны, он всё время всё решает сам, даже мои планы для него — просто детский бред. Но злость сдувается, как проколотый шарик. Я люблю его. Я не могу без него. И чем дальше я от него, тем яснее понимаю: да нахер все эти фестивали, нахер всё. Мне нужен он. Скучаю так, что наизнанку выворачивает. Ник сложный, Ник всегда контролирует, Ник делает всё по-своему… но ведь он делает это потому, что думает обо мне. Потому что заботится. Может, даже — я почти боюсь об этом думать — потому что любит. Он ни разу не сказал этого. Но полгода… больше даже… мы вместе. Разве можно так держать рядом человека, если он для тебя — просто игрушка? Я вспоминаю своего бывшего, Майка. Мы тоже были вместе полгода, и это не помешало ему изменять мне. Ты и правда глупый наивный мальчишка, Эйвери. Но все равно… я иду и мечтаю — осторожно, чтобы не спугнуть. Представляю, что он действительно меня любит. Что это не только моя зависимость, что он тоже хоть чуть-чуть привязан ко мне. И от этой мысли у меня жарко щемит в груди. Сейчас я увижу его, снова буду с ним. И всё остальное перестанет иметь значение. Я стучу, на секунду пугаюсь, вдруг он решил остаться в общаге, не ехать в город, раз уж я свалил. Но дверь открывается. Ник стоит прямо передо мной, будто ничего не случилось. Немного уставший после работы, с легкой небритостью. Самый красивый, самый лучший на свете! Сердце взрывается от радости — я хочу броситься к нему, обнять, прижаться, никогда не отпускать. — К черту этот фестиваль! — выпаливаю я, едва успевая дышать. — К чёрту всё, Ник. Мне нужно только быть с тобой. Он смотрит на меня. Его зелёные глаза — холодные, ясные, непроницаемые. Ни слова. Ни жеста. И в этой чудовищной паузе моя радость ломается, как стекло. Я чувствую тяжесть этого взгляда — и не понимаю, что ждёт меня дальше. Объятия? Или дверь, захлопнувшаяся перед носом? Стою на пороге и думаю: если он прогонит меня сейчас — я не знаю, куда идти.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!