Глава 2. ЗА ВСЁ НУЖНО ОТВЕЧАТЬ.

      Тисовая улица, дом 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Англия. 23 июля 1989 года, 9:47 утра.       Гарри Поттер лежал на выжженной солнцем траве и смотрел в бледно-голубое небо. Он не помнил, как здесь оказался.       Помнил только, как пальцы сами собой разжались, выпуская тяжёлые садовые ножницы, как мир вдруг накренился — и более ничего.       Теперь было странно спокойно. Голова больше не кружилась. Желудок не скручивало от голода. Даже мучительная жажда отступила.       Стало тихо, спокойно и умиротворённо.       «Наверное, это плохо», — подумал Гарри несколько отстранёно.       Над ним склонилось лицо. Старое, морщинистое, испуганное. Миссис Фигг, чудаковатая старуха, жившая через две улицы. Должно быть, проходила мимо.       «Как странно, — думал Гарри, — она кричит, но я почти её не слышу. Словно у меня вата в ушах».       Дрожащие руки женщины трогали его лоб, шею. Потом она вскочила — неожиданно проворно для своего возраста — и бросилась к дому Дурслей. Гарри смотрел в небо. Там медленно плыло облако, необычно похожее на собаку. Большую лохматую собаку.       «Мама, — подумал он вдруг. — Я хочу к маме».       Он не помнил свою маму. Совсем не помнил — ни её лица, ни голоса. Но сейчас почему-то очень хотел, чтобы она была рядом. Из дома выбежала тётя Петунья.       За ней — дядя Вернон. Лица чрезвычайно злые. Нет, скорее испуганные. Точнее, и злые, и испуганные одновременно.       Дядя Вернон грубо схватил его за плечи и рывком поднял с земли. Гарри не почувствовал боли, хотя знал, что с ним обращаются словно с мешком мусора.       — Что вы тут встали, миссис Фигг?! Идите домой, мы сами разберёмся! — рявкнул дядя Вернон.       Старуха испуганно отшатнулась и, держась за сердце, торопливо засеменила прочь по тротуару — в сторону телефонной будки на углу улицы. Мальчика понесли в дом.       — Никаких больниц, — сквозь пелену слышал Гарри голос дяди Вернона. — Никаких врачей. Сами справимся.       — Вернон, но посмотри на него...       — Справимся, я сказал!       Гарри положили на диван. Холодная мокрая тряпка опустилась на его горячий лоб. Голоса вокруг. Резкие, встревоженные голоса. А он просто лежал и смотрел в потолок. В гостиной был красивый потолок — белый, с узорчатым гипсовым кругом вокруг люстры.       Гарри никогда не лежал на диване в гостиной. Ему не разрешали. Это было место для Дадли.       «Как это необычно, — подумал Гарри. — Наконец-то мне разрешили здесь полежать».       Мир плыл. Становился нечётким. Голоса отдалялись. И вдруг стало очень легко. Так легко, как никогда раньше.       Словно он наконец сбросил очень тяжёлый рюкзак, который носил всю свою маленькую жизнь.       «А, наверное, это и есть... — подумал Гарри Поттер. — Наверное, это...»       Больше он ни о чём не думал.

      ⚖️ ─── ✧ ─── § ─── ✧ ─── ⚖️

      Тисовая улица, дом 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Англия. 23 июля 1989 года, 19:15.       Петунья сидела на краешке стула в гостиной и не сводила глаз с племянника. Гарри всё ещё лежал на диване — неподвижный, мертвенно-бледный, едва дышащий.       «Надо было сразу же вызвать скорую, — лихорадочно думала она, и это была единственная связная мысль среди хаоса страха и паники. — Сразу же, как только прибежала миссис Фигг».       Но Вернон тогда отрезал:       «Нет».       Вернон всегда знал лучше. Вернон всегда был главным в доме. Он же мужчина. Вот только сейчас муж сидел в кресле напротив — багровый, взмокший от пота — и тоже буравил взглядом мальчишку. И Петунья отчётливо видела в его глазах тот же животный страх, который сжимал её собственное горло. Страх не за племянника. Страх за себя.       «Если он умрёт... если хоть кто-то узнает... жуткая худоба, синяки, следы старых ушибов... врачи всё увидят, начнут делать снимки, задавать лишние вопросы... Хорошо хоть Дадли ещё с утра уехал с Полкиссами на весь день и не видит этого кошмара».       — Вернон, — глухо произнесла она. — Надо вызвать скорую. Сейчас же.       — Петунья...       — Немедленно, Вернон! — В её голосе прорезалась визгливая истерика. — Если он умрёт у нас на диване, будут вопросы! Много вопросов! Полиция! Уголовное дело! Расследование! Они увидят... они увидят всё!       Вернон до белизны в костяшках сжал кулаки. Тяжёлая челюсть ходила ходуном, но спустя долгую секунду он медленно кивнул. Тяжело поднявшись с кресла, он прошагал в прихожую к телефонному столику, рывком снял трубку и набрал «999».       — Экстренная служба? Скорую помощь, соедините со скорой!.. Мальчик... мой племянник... он... он без сознания. Адрес: Тисовая улица, дом четыре, Литтл-Уингинг. Да. Быстрее, пожалуйста.       Бросив трубку на рычаг, Вернон вернулся в гостиную и тяжело посмотрел на жену.       — Будем говорить, что он сам ушёл на улицу. Играл на солнце несколько часов, а мы не думали, что сегодня настолько жарко. Воды он не просил. Мы не виноваты, слышишь? Мы здесь совершенно ни при чём.       Петунья судорожно кивнула. Они не были виноваты.       Конечно же, не были.       Машина скорой помощи примчалась уже через двенадцать минут — пугающе быстро для тихого пригорода.       Два парамедика — коренастый мужчина лет сорока и молодая девушка лет двадцати пяти — стремглав влетели в гостиную с тяжёлыми медицинскими укладками в руках.       — Как давно он без сознания? — бросила девушка, падая на колени у дивана и прижимая пальцы к сонной артерии мальчика, пока её напарник ловко затягивал на худеньком плече манжету тонометра.       — С... с полудня примерно, — жалко солгала Петунья. На самом деле Гарри упал без четверти десять утра — прошло почти десять часов.       — С полудня?! — Девушка-парамедик вскинула голову, глядя на неё с нескрываемым ужасом и возмущением. — Ребёнок в коме семь часов, и вы только сейчас соизволили позвонить?!       — Мы думали, он просто крепко уснул... перегрелся на солнышке...       Медики переглянулись, больше не тратя времени на разговоры с хозяевами дома.       — Пульс нитевидный, едва прощупывается. Дыхание поверхностное, редкое, — чеканно проговорила девушка, светя узким лучом фонарика в неподвижные зрачки Гарри. — Кожа сухая, температура за сорок. Обезвоживание и истощение крайней степени.       — Артериальное давление критически падает, семьдесят на сорок, — мрачно добавил её напарник, глядя на манометр. — Немедленно инфузию и кислород, иначе не довезём.       Они работали стремительно и слаженно, понимая друг друга с полуслова. На бледное лицо мальчика легла кислородная маска.       Девушка со жгутом и катетером в руках пыталась найти спавшуюся вену на пугающе тонкой, почти прозрачной детской руке — ввести иглу удалось лишь с третьего раза.       Закрепив капельницу с физраствором, мужчина и напарница бережно переложили бесчувственное тело на раскладные носилки.       — Едем в Королевскую больницу графства Суррей, — жёстко бросил старший парамедик, заметив, как супруги попятились при мысли о том, чтобы сесть в реанимобиль. — Это ближайший стационар с детской реанимацией, а в салоне нам сейчас нужен каждый сантиметр для реанимационных действий. Вы обязаны выехать следом за нами. И предупреждаю: если вас не будет у стойки приёмного покоя через двадцать минут, я лично свяжусь с полицией Суррея и подам рапорт об умышленном оставлении ребёнка в опасности.       Гарри вынесли из дома и закатили носилки в распахнутые двери реанимобиля. Взвыла сирена, разрывая сонную вечернюю тишину благополучного пригорода и заставляя соседей прильнуть к окнам.       Вернон и Петунья молча забрались в свой седан и тронулись вслед за мигающими синими огнями.

      ⚖️ ─── ✧ ─── § ─── ✧ ─── ⚖️

      Королевская больница графства Суррей, противошоковый зал отделения экстренной помощи. 23 июля 1989 года, 20:37.       Доктор Томас Уилсон работал в детской реанимации семнадцать лет. За эти годы он повидал многое: автомобильные аварии, тяжёлые ожоги, отравления, неизлечимые болезни. Видел он и жестокое обращение с детьми. Слишком часто.       Мальчика, которого доставили по скорой сорок минут назад, уже интубировали, подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких и поставили капельницы — крайне осторожно восполняя потерю жидкости, чтобы не вызвать отёк мозга при таком чудовищном обезвоживании.       Тепловой удар и крайнее истощение Уилсон определил с первого взгляда: ребёнок почти девяти лет весил как шестилетний. Но когда лаборант принёс проявленные снимки экстренного рентгена и закрепил их на световом экране, у видавшего виды врача похолодело внутри.       Клиническая картина складывалась в настоящий фильм ужасов.       На рентгенограммах отчётливо проступали множественные старые переломы, сросшиеся неправильно, без гипса и врачебной помощи: минимум три ребра, ключица, лучевая кость левого предплечья. На худенькой спине виднелись бледные линейные шрамы — явно от ремня, — а на ладонях и запястьях остались застарелые следы термических ожогов, словно ребёнка с малых лет заставляли работать у раскалённой плиты или хватать горячие сковороды.       «Господи, — подумал доктор Уилсон, и это была не просто мысль, а почти молитва. — Что же с тобой делали, малыш?»       Бригада продолжала бороться за его жизнь, неотрывно отслеживая показатели на мониторах.       Доктор Уилсон отдавал команды чётко и без промедления, а в голове билась одна-единственная мысль:       «Надо спасти его. Обязательно спасти ребёнка. А потом мы разберёмся, кто довёл его до такого состояния».       Но детский организм был слишком истощён — слишком измучен годами недоедания, побоев и хронического стресса.       Внутренних резервов больше не оставалось.       В 20:52 монитор сердечного ритма издал ровный, протяжный писк. Асистолия.       — Прямая линия! Качаем! Адреналин внутривенно, расчётную дозу, немедленно! — рявкнул доктор Уилсон.       Непрямой массаж сердца. Уилсон ритмично давил на хрупкую грудную клетку — предельно расчётливо, чтобы не сломать и без того травмированные рёбра, но достаточно глубоко, чувствуя сквозь латекс перчаток пугающую, неестественную податливость детских хрящей.       — Давай, малыш, давай, — шептал он сквозь сжатые зубы. — Не сдавайся. Только не сейчас.       Адреналин. Атропин. Полный протокол экстренной реанимации. Три минуты. Пять. Молоденькая медсестра, только-только закончившая колледж, дрожащими пальцами набирала в шприц следующую дозу адреналина и беззвучно молилась, даже не вполне осознавая, кому именно:       «Пожалуйста... ну пожалуйста... прошу... это не должно закончиться вот так... ну пожалуйста!»       По лбу реаниматолога градом катился липкий пот, застилая глаза, но он не сбивался с ритма ни на секунду.       На исходе седьмой минуты пронзительный писк монитора наконец оборвался, сменившись редкими, но чёткими зубцами вернувшегося сердцебиения.       — Есть! — хрипло выдохнул врач. — Молодец! Живи, маленький! Он стащил перчатки и повернулся к бригаде: — Стабилизируем и переводим его наверх, в отделение детской реанимации. Сестра, немедленно звоните в полицию Суррея по протоколу насилия над детьми и вызовите охрану в приёмный покой. А я пока выйду к его... родственничкам, — он с трудом проговорил это слово. — Они ответят за всё по закону.       Уилсон толкнул двустворчатые двери и вышел в коридор ожидания. Увидев сидящую у стены пару, он безо всяких предисловий, сухо и с ледяным презрением отчеканил:       — Вашего племянника переводят в блок интенсивной терапии. Только что у него произошла клиническая смерть — семь минут остановки сердца. В последний момент нам удалось его вытащить. Молитесь, чтобы мальчик выжил!       Вернон грузно дёрнулся, вскочил со стула и, демонстративно отворачиваясь от врача к выходу, буркнул:       — Петунья, идём отсюда!       Но та, застыв в ледяном ступоре, даже не шевельнулась.       Уилсон, опешив от подобной наглости, сделал широкий шаг вперёд и намертво преградил Вернону дорогу.       — Куда это вы собрались?! — От ярости доктор сжал кулаки так, что коротко остриженные ногти до боли впились в ладони. — Полиция уже вызвана. И вы не сделаете отсюда ни шагу.       Слово «полиция» сработало как удар хлыста: подгоняемый животной паникой, Дурсль попытался напролом протаранить врача и рвануть к спасительному выходу.       Но, несмотря на внушительную разницу в весовой категории, Томас Уилсон, в молодости пять лет отыгравший в регби за сборную медицинского факультета, оказался крепок и непреклонен как скала.       Короткое движение плечом на противоходе, жёсткий перехват за воротник — и грузная туша Дурсля по собственной инерции с грохотом рухнула на больничный линолеум.       — Сядьте на стул, живо! — Тихой, звенящей от ярости команде Вернон подчинился мгновенно, потрясённо хлопая глазами и послушно пятясь к скамье. — И не смейте вставать до прибытия констеблей.       Уилсон развернулся и, убедившись, что в конце коридора уже показались двое охранников больницы, быстро шагнул к сестринскому посту, где его ждала снятая трубка телефона на прямой линии с полицией.