Глава 4. КОГДА РУШАТСЯ ПЛАНЫ.

❝Опытные адвокаты никогда не задают прямых вопросов, на которые требуются столь же незамысловатые ответы. Наоборот, они стараются задать побольше на первый взгляд не относящихся к делу вопросов, чтобы заставить людей рассказать подробнее о себе и обнаружить свои истинные чувства❞

Сидни Шелдон.

      Школа Чародейства и Волшебства «Хогвартс», кабинет директора. 24 июля 1989 года, 07:25 утра.       Кабинет Альбуса Дамблдора располагался в Директорской башне замка.       Проход к нему в коридоре седьмого этажа преграждала уродливая каменная горгулья — лишь назвав этой безмолвной стражнице верный пароль, визитёр мог ступить на движущуюся винтовую лестницу, которая, плавно вращаясь подобно штопору, поднимала его всё выше и выше, к массивной дубовой двери с бронзовым молотком в виде грифона.       Сам кабинет представлял собой просторную круглую комнату с высокими готическими окнами, из которых открывался величественный вид на залитые утренним солнцем угодья школы, тёмную кромку Запретного леса вдали и горные вершины, опоясывающие долину.       Стены были сплошь увешаны портретами прежних директоров и директрис «Хогвартса» — волшебников и волшебниц в старинных мантиях, с благородными лицами и проницательными взглядами.       Некоторые из них мирно дремали в своих золочёных рамах, другие вполголоса перешёптывались между собой, а третьи не сводили глаз с нынешнего главы школы, оценивая каждое его решение с высоты прожитых столетий.       В центре зала возвышался громадный письменный стол на когтистых лапах, а позади него в затенённой нише покоилась потёртая, латаная-перелатаная Распределяющая шляпа.       Но подлинное великолепие кабинета заключалось не в убранстве.       Вдоль стен, на многочисленных резных этажерках, тонконогих столиках и в застеклённых витринах теснилась коллекция редчайших магических артефактов, которой позавидовал бы любой музей.       Серебряные приборы самого причудливого вида — мерно жужжащие, покачивающиеся, испускающие тонкие струйки цветного дыма и тихо посвистывающие в тишине.       Хрустальные сферы, внутри которых неспешно плыли созвездия.       Древние фолианты в потертых кожаных переплётах, иные из которых были намертво прикованы заговорёнными цепями к полкам.       Колбы и алхимические реторты с переливающимися эликсирами.       Старинные волшебные палочки под стеклом и загадочные механизмы из золота и меди, чьё истинное предназначение ведал один лишь директор.       На одной из дальних полок, в самом углу, скромно притулился ряд миниатюрных серебряных инструментов, каждый размером не больше карманных часов. Их было ровно семь, и все они тускло поблёскивали в косых лучах раннего утра.       Ни один из этих артефактов не издавал звуковых сигналов, чтобы не привлекать лишнего внимания посетителей кабинета, но каждый был тонко настроен Дамблдором на отслеживание конкретного аспекта жизни Гарри Поттера.       Второй прибор, напоминавший миниатюрный маятник в запаянной стеклянной колбе, отвечал за состояние кровных защитных чар.       Пока Гарри жил под кровлей дома, где текла кровь сестры его матери, маятник должен был светиться мягким золотистым светом и равномерно покачиваться, подтверждая, что древняя магия жертвы Лили Поттер неприступна.       Третий артефакт — крошечная сфера из горного хрусталя — отслеживал жизненные показатели ребёнка: в норме внутри неё мерно пульсировало красноватое свечение сердечного ритма, а рядом роились золотистые искорки дыхания.       Четвёртый инструмент, схожий с компасом о двух стрелках, фиксировал проявления чужеродной тёмной магии в радиусе ста метров от мальчика: пока обе стрелки держались в зелёном секторе циферблата, внешняя угроза со стороны недобитых сторонников Тёмного Лорда отсутствовала.       Пятый прибор — плоский серебряный диск с выгравированными по ободу рунами — регистрировал любые направленные на Гарри заклинания, проклятия или зелья, меняя цвет рунных знаков при малейшем магическом вмешательстве.       Шестой артефакт, самый сложный из всех, представлял собой миниатюрную серебряную клеть, внутри которой по кругу двигались четыре крошечные схематичные фигурки обитателей дома номер четыре по Тисовой улице: массивная мужская (Вернон Дурсль), угловатая женская (Петунья Дурсль), круглая детская (Дадли) и совсем маленькая, едва заметная — сам Гарри. Долгие годы они оставались внутри единого контура.       Седьмой же прибор — узкий серебряный стержень с гранёным кристаллом на конце — измерял глубину магического ядра ребёнка.       Наконечник его обычно светился ровным матовым светом, указывая на внушительный, но пока ещё спящий потенциал.       Альбус Дамблдор сидел за своим исполинским столом и в третий раз перечитывал доставленное на рассвете письмо, чувствуя, как с каждой строчкой в груди нарастает непривычный холод:

      Уважаемый профессор Дамблдор!

Пишу Вам с Тисовой улицы в состоянии крайнего потрясения и тревоги.

Сейчас глубокая ночь, и я не могу уснуть после сегодняшних событий.

Утром, около половины десятого, проходя мимо дома номер четыре, я обнаружила Гарри Поттера лежащим без сознания на газоне под палящим солнцем. Ребёнок находился в критическом состоянии — мертвенно-бледный, с раскалённым лбом, едва дышащий.

Я немедленно бросилась к дверям Дурслей, чтобы поднять тревогу.

Миссис Дурсль и её супруг занесли мальчика в дом, однако — и это повергло меня в ужас — наотрез отказались вызывать врачей. Мистер Дурсль грубо выставил меня за калитку, заявив, что они „справятся сами“.

Не смея ослушаться Вашего приказа о соблюдении секретности, я весь день не спускала глаз с их дома, дежуря на улице за изгородью.

Профессор, скорую помощь они вызвали только вечером, в начале восьмого! Прошло более ДЕВЯТИ ЧАСОВ с момента, когда ребёнок потерял сознание.

Раньше Вы просили меня не вмешиваться в суровые методы воспитания этой семьи ради сохранения защиты, но после увиденного сегодня молчать я больше не имею права! То, о чём я вскользь упоминала в прежних отчётах, перешло все мыслимые границы.

Гарри Поттер подвергается систематическому истязанию. Его морят голодом — вблизи он выглядит как скелет, обтянутый кожей. На солнцепеке его заставляют выполнять непосильную работу. Я видела на его руках старые ожоги и синяки. С ним обращаются хуже, чем с бездомной собакой.

Их собственный сын, Дадли, — избалованный, раскормленный мальчишка, которому позволено абсолютно всё. А Гарри... Профессор, я случайно услышала их спор у порога: они держат его в чулане под лестницей. В ЧУЛАНЕ, где нормальные люди хранят мётлы и старую обувь!

Я знаю, что Вы оставили его под этой крышей по высшим соображениям безопасности. Но, профессор, если мальчик погибнет от истощения и побоев, никакая древняя защита уже не будет иметь смысла.

Вечером реанимобиль с сиреной увёз его в неизвестном мне направлении. Состояние мальчика было безнадёжным.

Умоляю Вас, примите меры немедленно.

С глубоким уважением и тревогой,

Арабелла Дорин Фигг.

      Годы покрыли лицо директора сетью глубоких морщин, подчёркивая невероятный груз прожитых лет. Длинная серебристая борода спускалась почти до пряжки ремня, заправленная за шёлковый кушак мантии глубокого малинового цвета, расшитой золотыми звёздами и полумесяцами.       Очки-половинки в тонкой серебряной оправе съехали на кончик длинного, некогда сломанного крючковатого носа.       Светло-голубые глаза за ними — обычно лучащиеся мягким юмором и всепрощающей добротой — сейчас смотрели тяжело, мрачно и сосредоточенно.       На столешнице рядом с развёрнутым свитком покоилась его верная спутница — пятнадцатидюймовая бузинная палочка с сердцевиной из хвостового волоса фестрала.       Старшая Палочка. Один из трёх легендарных Даров Смерти, могущественнейшее оружие чародея в мире.       Но даже её сокрушительная мощь не могла изменить то, что было выведено дрожащим почерком старой сквибки.       За спиной директора, на высоком золочёном насесте, дремал Фоукс — великолепный феникс с ало-золотым оперением, величиной с взрослого лебедя. Птица изредка приоткрывала один тёмный глаз, тревожно косясь на хозяина. Внизу, под самым насестом, тускло поблёскивала широкая серебряная чаша с горсткой сизого пепла от прошлого перерождения: фениксы сгорали в час предела и восставали из праха вновь, воплощая собой вечное обновление и победу жизни над смертью.       Дамблдор тяжело опёрся ладонями о край стола и медленно поднялся.       Его высокая, сухощавая фигура выпрямилась во весь рост; тяжёлый подол мантии глухо зашуршал по толстым персидским коврам, устилавшим каменный пол.       Он быстро шагнул к угловой полке со следящими приборами, на которую не заглядывал уже несколько недель, всецело доверяя заведённому порядку.       И застыл как вкопанный.       Шестой артефакт — серебряная клеть окружения — пустовал: крошечная фигурка Гарри больше не кружила рядом с тремя фигурами Дурслей, а неподвижно лежала на самом краю решётки.       Но куда страшнее было то, что происходило с третьим прибором.       Хрустальная сфера жизненных сил вела себя пугающе: красноватый сгусток внутри неё бился в судорожной, рваной агонии — то вспыхивал отчаянным алым всполохом, то съёживался до едва различимой точки.       Искорки дыхания метались хаотично, теряя всякий ритм.       Дамблдор подался вперёд, и лицо его окаменело.       А через несколько секунд на его глазах произошло то, чего он боялся даже допустить в мыслях.       В семь двадцать восемь утра алое свечение внутри сферы разом погасло. Последние искорки дыхания рассыпались в пустоту.       Хрустальный шар стал абсолютно прозрачным, холодным и мёртвым.       В то же мгновение по всей полке прокатилась цепная реакция: коротко и страшно полыхнул багровым светом диск магических воздействий, а рядом с ним раздался сухой, режущий ухо треск.       Второй прибор — стеклянная колба с золотистым маятником, отвечавшая за Защиту Крови, — покрылся густой паутиной трещин.       Маятник судорожно дёрнулся и замер; золотое сияние мигнуло и погасло, а тонкое стекло колбы с тихим звоном осыпалось на деревянную полку мелким крошевом.       Фоукс на насесте резко взмахнул крыльями и огласил кабинет пронзительной, тоскливой трелью.       Директор судорожно схватил остывшую сферу обеими руками и поднёс к самым глазам, словно надеясь одним усилием воли вдохнуть жизнь обратно в мёртвый камень.       Длинные пальцы, покрытые старческими пигментными пятнами и мелкими давними шрамами, до побеления сжали ледяной хрусталь.       — Нет... нет, только не это... — едва слышно прошептал он побелевшими губами.       Он слишком хорошо знал, что означает разрушение этих артефактов.       Смерть.       Гарри Поттер умер. А вместе с последним ударом его сердца обратилась в прах древняя защита, возведённая на жертвенной крови Лили Эванс.

      «Мальчик, который выжил» — ключевая фигура Пророчества и единственная надежда магической Британии на окончательное избавление от Тёмного Лорда — был мёртв.

      И убили его собственные родственники, которым он, Альбус Дамблдор, восемь лет назад лично оставил ребёнка на пороге.              Дамблдор тяжело опустился в кресло, всё ещё сжимая в ладонях мёртвую хрустальную сферу. На грудь навалилась такая свинцовая пустота, словно за эти несколько секунд он постарел ещё на сотню лет.       «Я убил его, — мысль была чёткой и беспощадной, как удар топора. — Своими руками. Своими решениями. Своей слепотой».       Он ведь действовал из лучших побуждений.       Иногда в большой войне приходилось жертвовать малым ради великого.       Иногда один человек должен был пройти через лишения, чтобы спасти тысячи.       Но когда этот один человек — ребёнок?       Невинный, беззащитный мальчик, которого ты сам обрёк на медленную гибель?       — Геллерт был прав, — прошептал Дамблдор в пустоту кабинета, и голос его надломился. — «Ты слишком любишь строить планы, Альбус. Двигать живыми людьми, как фигурами на шахматной доске, и не замечать, когда они не выдерживают...».       Геллерт Гриндевальд.       Друг юности.       Возлюбленный.       Враг.       Узник.       Человек, с которым он когда-то на заре века мечтал изменить мир.       Геллерт жаждал установить открытую власть волшебников над маглами — разумеется, «ради высшего блага».       Всегда ради высшего блага.       Их пути разошлись в крови и трагедии. Дамблдор остановил Гриндевальда, победив его в легендарной дуэли тысяча девятьсот сорок пятого года, после чего бывший друг навечно стал узником собственной неприступной крепости — Нурменгарда.       Но слова Геллерта, сказанные во время их последней встречи, преследовали Альбуса долгое время:       «Ты всегда был таким же, Альбус. Ты готов жертвовать людьми ради высокой цели. Только твои идеалы благороднее моих, не так ли? Ты служишь Свету, а я — Тьме. Но методы... методы у нас с тобой всегда были одинаковыми».       Дамблдор яростно отвергал это обвинение тогда. Отвергал все эти годы.       Но сейчас, сжимая в старческих пальцах холодный символ угасшей детской жизни, он впервые больше не мог сказать себе: «Я — не такой».       Ведь последние три года свечение внутри сферы становилось всё тусклее и бледнее. Дамблдор подмечал это.       Всякий раз, когда после очередного сдержанного отчёта Фигг он подходил к заветной полке, он замечал, как истончается алый огонёк.       И всякий раз находил для своей совести безупречное оправдание:       «Но ведь мальчик жив. Ритм стабильный. Жизненные силы несколько ослаблены, однако в пределах допустимого.       Главное — работают кровные чары. Всё остальное мы исправим позже, когда он переступит порог Хогвартса: Поппи Помфри мигом поставит его на ноги. Несколько лет бытового дискомфорта против абсолютной неуязвимости от Волдеморта — разве это не справедливая цена?»              Справедливая цена. Как же легко произносить эти слова, когда по счетам платит кто-то другой.       А теперь мальчик мёртв. И все эти стройные оправдания, вся эта холодная расчётливость, все эти мысленные «потерпи ещё немного ради высшего блага» — в одночасье обратились в прах.       Фоукс бесшумно спланировал с насеста и опустился на край столешницы. Склонив венценосную голову набок, феникс посмотрел на хозяина глубоким тёмным глазом и тихо, почти неслышно запел.       Песня феникса обладала древней целительной магией: она врачевала душевные раны, унимала отчаяние и вдыхала надежду даже в самые непроглядные часы. Но сейчас даже неземной голос Фоукса не мог принести Альбусу прощения.

* * *

      Прошло больше трёх часов глухой, вязкой тишины, нарушаемой лишь печальным пением птицы да тревожным шелестом мантий на портретах бывших директоров, которые растерянно перешёптывались в своих рамах.       Дамблдор сидел не шевелясь, скованный страшным параличом воли: он даже не знал, в какую именно из многочисленных клиник Суррея или Лондона увезли ребёнка, и понимал, что любое грубое вмешательство в магловский стационар сейчас, когда там наверняка работает полиция, приведёт к катастрофе.       А в десять сорок три утра произошло то, что разрушило устоявшиеся законы магии.       Мёртвая хрустальная сфера в ладонях Дамблдора внезапно обожгла кожу и вспыхнула. Не прежним робким красноватым тлением.       Ослепительным, пронзительно-белым светом, который ударил по глазам и залил весь полутёмный кабинет, заставив директора невольно зажмуриться.       Сияние билось в руках живым пульсом, меняя частоту, а внутри хрусталя вместо прежних редких искорок дыхания закружилась настоящая огненная вьюга из сотен крошечных светящихся точек.       Дамблдор недоверчиво вскинул брови, пытаясь постичь невозможное.       — Что... что происходит?!       Он резко перевёл взгляд на угловую полку, где стояли остальные шесть артефактов. Все они пришли в неистовство одновременно.       Осколки разрушенной стеклянной колбы второго прибора мелко задрожали и сами собой взметнулись с дерева, сливаясь воедино прямо в воздухе, — пусть и покрытые грубыми рубцами трещин.       Маятник защитных чар с тихим металлическим звоном возобновил ход, но теперь он отливал не мягким тёплым золотом, а ослепительным, холодным светом калёной стали.       Компас тёмной магии бесновался: обе его стрелки бешено вращались по кругу, срываясь с осей.       Серебряный диск воздействий слепил глаза каскадом рун, которые сменяли друг друга с такой немыслимой скоростью, что прочесть их не смог бы даже архимаг.       Внутри решётки социального окружения крошечная фигурка Гарри — прежде тусклая и забитая в угол — теперь сияла ярче всех остальных, словно маленькая звезда.       А седьмой прибор — стержень с хрустальным наконечником, измеряпвший магический потенциал ребёнка, — полыхал как факел.       Гранёный кристалл переливался всеми цветами спектра, расходясь по кабинету такими плотными волнами магической мощи, что Дамблдор физически ощутил их давление кожей.       На стенах испуганно зашумели портреты: величественные директора и директрисы прошлых веков инстинктивно отступали вглубь своих полотен, закрываясь рукавами мантий от этой чужеродной, пугающей ауры.       — Мерлин милосердный... — одними губами выдохнул директор.              Фоукс на столе воинственно распушил золотые перья и издал звонкую, торжествующую трель.       Дамблдор рывком поднялся и вплотную шагнул к полке. Его сердце колотилось о рёбра как пойманная птица.       «Но это же невозможно... Полная биологическая смерть длилась больше трёх часов!»       Он снова посмотрел на сферу жизни в своей руке.       Бушующее белое пламя внутри постепенно утихало, выравнивалось, обретая строгий, размеренный ритм... но цвет его изменился навсегда.       Теперь сфера светилась не бледно-красным, как у обычного человека. Она сияла чистым, густым золотом.              Дамблдор видел такой спектр магического свечения лишь однажды в своей долгой жизни — осенью восемьдесят первого года, когда на этом самом столе соприкоснулись два истинных Дара Смерти: его Бузинная палочка и взятая у Джеймса Поттера Мантия-невидимка Игнотуса Певерелла.       — Невозможно, — хрипло повторил он, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб. — Это совершенно невозможно.       Тем временем приборы на полке начали один за другим приходить в равновесие, замирая на новых, немыслимых прежде отметках.       Маятник кровной защиты бился с удвоенной силой.       Магический резерв мальчика вырос многократно, словно с его ядра убрали тяжёлые вериги.       Но сильнее всего директора поразил четвёртый артефакт — компас тёмной магии. Обе его стрелки, которые все эти восемь лет неизменно дрожали в жёлтом секторе скрытой угрозы, вдруг намертво застыли на абсолютном нуле — в самом центре безопасной зелёной зоны. Тёмный паразит, чью зловещую тень в шраме ребёнка Дамблдор подозревал с той самой роковой ночи в Годриковой Впадине, исчез без следа.       «Тёмная магия покинула мальчика навсегда. Она не пережила смерти сосуда».       Сейчас, однако, было не время для теоретических изысканий.       События неслись вскачь, и промедление грозило катастрофой.       Дамблдор стремительно вернулся к столу, придвинул лист плотного гербового пергамента и обмакнул перо в чернильницу. Пальцы его едва заметно вздрагивали — от потрясения, от немыслимого облегчения и от безотчётной тревоги перед тем, кем или чем теперь проснулся Гарри Поттер.       Он писал быстро, размашистым, острым почерком.       Первое письмо предназначалось Арабелле Фигг:

Дорогая Арабелла!

Ваше экстренное послание получено. Ситуация критическая, однако спешу сообщить главное: мальчик жив — мои приборы только что зафиксировали полное восстановление жизненных функций.

Тем не менее магловские власти и медики уже вовлечены в дело, и я не имею законного права вмешиваться в их действия напрямую. Любая попытка применить чары забвения к персоналу больницы или полиции сейчас будет расценена как воспрепятствование правосудию и грубое нарушение Статута о секретности.

Посему прошу Вас неукоснительно соблюдать следующие инструкции:

1. Ни под каким предлогом не приближайтесь к больнице. Вскоре туда прибудет официальный представитель Министерства магии, и ваше столкновение создаст ненужный риск.

2. Немедленно подготовьте подробные письменные показания обо всём, что Вы наблюдали на Тисовой улице за эти восемь лет. Каждый случай жестокости, каждая деталь, точные или примерные даты. Этот документ потребуется для официального разбирательства.      

3. Предельно осторожно и ненавязчиво побеседуйте с соседями-маглами.

Выясните, замечал ли кто-то ещё странности в обращении четы Дурслей с племянником и какие слухи ходят по улице после вчерашнего приезда скорой помощи.

Арабелла, я помню все Ваши прежние сигналы о неблагополучии в этом доме. Признаю: полагаясь на неприступность защитных чар, я недооценил угрозу, исходившую изнутри самой семьи. Теперь мой долг — исправить эту ошибку и обеспечить Гарри будущее, в котором его безопасность не будет покупаться ценой страданий.

Рассчитываю на Ваше полное содействие и благоразумие.

А. Д.

      Запечатав первый свиток, директор на мгновение задумался.       Официально уведомить Министерство магии означало собственными руками открыть ящик Пандоры. Стоит слуху просочиться в коридоры власти — и коррумпированные политиканы с чистокровными лордами стервятниками слетятся на опекунство над баснословно богатым и знаменитым Героем магической Британии. Но попытаться скрыть клиническую смерть Гарри и уголовное дело у маглов с помощью Обливиэйта означало поставить под удар и себя, и весь Орден.       Выход оставался один — сыграть на опережение через человека, чья неподкупность и преданность букве закона были известны всей стране.       Глава Отдела магического правопорядка мадам Амелия Боунс. Если кто-то и способен провести закрытое расследование без политических интриг и утечек в «Ежедневный пророк», то только она.       Дамблдор придвинул второй лист — со штампом Верховного чародея Визенгамота в верхнем углу:

      Достопочтенной мадам Амелии Сьюзан Боунс, Главе Отдела магического правопорядка Министерства магии.

Предписание под грифом „In Camera“ (Совершенно секретно).

Уважаемая мадам Боунс!

Настоящим уведомляю Вас о чрезвычайном происшествии, непосредственно затрагивающем жизнь и безопасность Гарри Джеймса Поттера, а также угрожающем соблюдению Международного статута о секретности.

По поступившим ко мне сегодня утром сведениям, мальчик подвергся жестокому обращению со стороны своих опекунов-маглов (семьи Дурсль) и в настоящий момент находится в одном из стационаров Национальной службы здравоохранения графства Суррей.

Сегодня утром ребёнок пережил клиническую и биологическую смерть, однако в 10:43 его жизненные показатели чудесным и пока не объяснимым образом восстановились.

Дело осложняется тремя критическими обстоятельствами:

Во-первых, передача ребёнка в указанную семью в ноябре 1981 года была произведена по моему единоличному решению в рамках Чрезвычайного декрета военного времени — с целью активации древних чар Кровной защиты его матери.

Во-вторых, к делу уже привлечены магловские врачи и, с высокой долей вероятности, полиция графства Суррей.

В силу Раздела 4 „Акта о взаимодействии с магловскими властями“ мы не вправе применить к ним чары изменения памяти без прямой санкции Министра магии и уведомления Премьер-министра маглов.

В-третьих, в момент возвращения мальчика к жизни мои артефакты зафиксировали мощнейший выброс магии и полное исчезновение остаточного тёмного следа в его шраме, что требует немедленной экспертной оценки.

На основании полномочий Верховного чародея Визенгамота ПРЕДПИСЫВАЮ:

1. Незамедлительно откомандировать старшего мракоборца Кингсли Бруствера (имеющего допуск к работе в мире маглов) в графство Суррей для установления местонахождения Гарри Поттера под легендой дальнего родственника семьи или инспектора ведомства. Его задачи: визуальная и магическая оценка состояния ребёнка, сбор копий медицинских и полицейских протоколов без применения магии на территории клиники.

2. Поручить юридическому сектору Вашего отдела подготовить правовое заключение о порядке изъятия Гарри Поттера из-под юрисдикции магловских органов опеки и социальных служб с последующей передачей под соответствующую магическую опеку, с учётом действующих протоколов взаимодействия Министерства магии с Премьер-министром Великобритании.

3. Ввести по данному делу режим абсолютной тайны до окончания первичной проверки. Любая утечка в прессу сведений о насилии над „Мальчиком, который выжил“ или его клинической смерти вызовет неуправляемую панику в обществе.

Отдаю себе полный отчёт в том, что как лицо, единолично распорядившееся судьбой сироты в 1981 году без должного попечительского надзора, я несу прямую правовую ответственность за случившееся.

По завершении первичных действий готов лично дать показания перед закрытой комиссией Визенгамота по вопросу возможной халатности.

Но прежде всего — мы обязаны защитить ребёнка.

С глубочайшим уважением,

Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, Верховный чародей Визенгамота.

      Он скрепил оба свитка личной серебряной печатью, вызвал двух самых быстрых и выносливых школьных сов и проводил их взглядом, когда птицы стрелой вылетели в распахнутое готическое окно.       Затем медленно вернулся к полке с артефактами.       Он ведь знал. В глубине души всегда знал, что Дурсли никогда не заменят мальчику настоящих родителей.       Петунья ненавидела свою сестру — ненавидела за магию, за талант, за то, что Лили была особенной, а она, Петунья, — нет. Эта ненависть, как ржавчина, разъедала душу женщины годами. Но Дамблдор надеялся... нет, он был уверен, что кровные узы возьмут своё. Что Петунья, при всей своей озлобленности, не станет мучить ребёнка сестры.       Арабелла писала ему исправно — раз в несколько месяцев присылала короткие, робкие сводки:       «Мальчик выглядит слишком худым и мелким для своих лет. Возможно, сказывается скудное питание».       «Сегодня заметила большой синяк на предплечье ребёнка. Миссис Дурсль объяснила, что он неудачно упал с велосипеда».       «Гарри выполняет удивительно много тяжёлой работы по саду и дому. Возможно, у маглов сейчас приняты столь строгие стандарты воспитания?»              Дамблдор пробегал эти строки глазами и откладывал письма в долгий ящик. Арабелла была сквибом — она мыслила категорией бытовой жалости, а не большой стратегии войны. К тому же она благоговела перед великим директором и боялась писать слишком резко, чтобы не показаться назойливой. А он... он охотно принимал её робость за доказательство того, что на Тисовой улице всё терпимо.       Самообман — страшная вещь. Даже самый могущественный разум верит в то, во что ему удобно верить, пока реальность не обрушивается на голову с беспощадностью Непростительного заклятия.       Сфера жизненных сил на полке излучала ровный, властный золотой свет.       Гарри Поттер был жив. Но прежний ли это Гарри Поттер?       И что за сила пробудилась в его теле в тот миг, когда оборвалась нить его жизни? В памяти невольно всплыли выжженные огнём строки, произнесённые Сивиллой Трелони холодной ночью восемьдесят первого года:       «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда... рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могущественен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...»       Пророчество. Единственная причина, по которой Волдеморт лично явился в Годрикову Впадину. Причина, по которой Лили встала между мальчиком и зелёным лучом Авады Кедавры.       И причина, по которой Дамблдор так тщательно оберегал мальчика все эти годы.       Только он оберегал от внешних врагов, не подумав о том, что худший враг может жить под одной крышей с ребёнком.       — Фоукс, — тихо позвал Дамблдор.       Феникс вскинул голову, внимательно глядя на хозяина.       — Мне могут понадобиться твои слёзы, старый друг. На случай, если... если мальчику снова станет хуже.              Слёзы феникса обладали мощными целительными свойствами, могли исцелять смертельные раны, исцелять от яда, даже от яда василиска, и удержать человека на грани смерти. В тайнике директора всегда хранилось два хрустальных фиала на крайний случай.       Но феникс не мог вылечить психологические травмы. Не мог стереть несколько лет страданий.       Не мог вернуть детство, которого мальчик лишился.       Дамблдор опустился обратно в кресло. Чувствовал себя невыносимо усталым. Десятилетия борьбы с Тьмой, высокие речи в Визенгамоте, забота о благе всего магического мира — и каков итог?       — Прости меня, Лили... — глухо прошептал он, глядя в пустоту перед собой. — Если сможешь, прости...       В круглом кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем серебряных приборов да сонным дыханием древних портретов.       За окном полуденное солнце стояло уже высоко в зените, заливая ослепительным светом зелёную долину, башни Хогвартса и далёкие шотландские вершины.