Глава 9. ДОРОГА В АД.

❝ Правосудие походит на девицу: её добивается истец, её манит прокурор, её соблазняет адвокат, её поддерживает судья; которые в конце концов и овладевают ею❞

Софи Арну.

      Поездка из полицейского участка в Гилфорде до дома заняла сорок минут.       Сорок минут абсолютной тишины.       Вернон вёл машину механически, глядя на дорогу невидящим взглядом. Его руки сжимали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Челюсть ходила ходуном — он скрипел зубами, даже не осознавая этого. В висках пульсировала головная боль, тупая и давящая. Рубашка прилипла к спине от пота, хотя в машине работал кондиционер.       Петунья, съёжившись, сидела на пассажирском сиденье, обхватив себя руками. Лицо было пепельно-серым. Глаза — красными и опухшими. Она уже не плакала: слёзы закончились где-то на середине пути. Осталось только тупое, давящее отчаяние. Во рту ощущался противный металлический привкус — от страха? Или же от того, что она не пила воду довольно давно?       Машина свернула на Тисовую улицу. Ровные домики, аккуратные лужайки, подстриженные изгороди. Образец британской пригородной респектабельности.       Всё то, чем так гордился прежний Вернон Дурсль.       Но сейчас, проезжая мимо этих домов, он чувствовал себя чужим. Изгоем.       Преступником.       «Они узнают, — думал он с тупой обречённостью. — Все узнают об этом. В газетах выльют бочку помоев. Соседи будут шептаться и тыкать пальцами. Коллеги на работе... Боже, коллеги... Директор буровой компании, арестованный за жестокое обращение с ребёнком. Меня уволят. Или же я сам подам в отставку, чтобы не позорить компанию. А потом... Кто возьмёт меня на работу? С таким клеймом? Никто. Дом. Ипотека. Машина. Счета. Школа Дадли. Всё это требует денег. А если я потеряю работу... Если нас посадят...».       Желудок свело от страха и голода одновременно.       Вернон не ел с самого обеда — прошло уже больше двенадцати часов. Но мысли о перекусе вызывали тошноту.       Машина остановилась у дома номер четыре. Вернон заглушил двигатель.       Тишина. Только тиканье остывающего мотора и далёкий лай собаки где-то на соседней улице.       — Идём, — глухо сказал он, толкая дверь.       Они вышли из машины и направились ко входной двери.       Ноги были словно ватными, каждый шаг давался с усилием.       Руки предательски дрожали. Дверь скрипнула, пуская их внутрь.       В прихожей горел ночник — тусклый жёлтый свет, отбрасывающий длинные тени.       Миссис Полкисс, соседка, которая согласилась посидеть с Дадли, поднялась с дивана в гостиной. Женщина лет сорока, в вязаном кардигане, с добрым, но слегка уставшим лицом.       — О, мистер Дурсль, миссис Дурсль! — Она шагнула навстречу. — Слава богу, вы приехали! Миссис Фигг весь вечер ходила по улице и рассказывала соседям какие-то ужасы... Как там ваш мальчик? Говорили, к вам днём приезжала скорая?       Вернон открыл было рот, но горло сжалось. Он не мог выдавить ни слова.       — В критическом состоянии, — деревянным голосом произнесла Петунья, не глядя на соседку. — Тепловой удар. Несчастный случай.       — Ох, бедняжка. — Миссис Полкисс покачала головой, прижав руку к груди. — Такой жаркий день был. Детям нельзя находиться долго на солнце, нужно следить... — Она осеклась, заметив выражение лиц Дурслей. Что-то в их глазах заставило её замолчать. — В общем... Дадли уже спит. Я уложила его в девять. Он хороший мальчик, с ним не возникло никаких проблем. Поужинал, посмотрел телевизор, почистил зубы и пошёл отдыхать.       — Спасибо, миссис Полкисс, — выдавила Петунья. — Мы... мы очень благодарны вам.       — Не за что, дорогая. Если нужна будет помощь — обращайтесь. — Миссис Полкисс взяла сумочку и направилась к двери. Но у порога обернулась, посмотрела на Дурслей с каким-то странным выражением. Не осуждение. Не подозрение. Что-то другое. Беспокойство? Сомнение? — Миссис Дурсль... если не секрет... мальчик часто болеет?       Петунья напряглась. Сердце ухнуло.       — Что вы имеете в виду?       — Ну... я просто заметила, что он такой худенький. И всегда какой-то бледный. Вижу его иногда в саду или на улице. — Миссис Полкисс говорила осторожно, подбирая слова. — Я подумала, может, у него какое-то заболевание? Или аллергия на что-то?       Вернон шагнул вперёд, выпрямился, пытаясь выглядеть уверенно, властно — как обычно. Но его голос предательски дрогнул:       — Нет. Никакого заболевания у него нет. Просто... такая уж у него комплекция. От матери унаследовал.       Это была ложь. Лили Поттер не была худой или болезненной.       Петунья помнила сестру — здоровую, цветущую, с румянцем на щеках и искрой в зелёных глазах. Гарри не унаследовал от матери худобу. Его истощение было результатом почти восьми лет недоедания.       Но миссис Полкисс не знала Лили.       — А, понятно. — Миссис Полкисс кивнула, но в глазах осталось сомнение. Она явно не поверила полностью, но не стала настаивать. — Ну, спокойной ночи тогда. И... держитесь. Надеюсь, мальчик поправится.       — Спокойной ночи, — эхом откликнулись Дурсли.       Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.       Вернон и Петунья остались одни в прихожей своего дома.       Дом, который ещё вчера был крепостью нормальности, респектабельности, порядка... сегодня казался местом преступления.       Петунья первой двинулась к лестнице. Медленно, держась за перила, стала подниматься. Каждая ступенька давалась с трудом — ноги, казалось, были наполнены свинцом, было тяжело, в голове кружилось. Когда она последний раз ела? Пила? Всё смешалось в одно размытое пятно непроходящего ужаса за последние двадцать четыре часа...       Женщина дошла до двери комнаты Дадли и приоткрыла её.       Лунный свет из окна падал на кровать. Широкую, мягкую кровать с горой подушек и толстым одеялом. Сын спал, раскинувшись, обнимая плюшевого медведя размером почти с него самого. Лицо спокойное, безмятежное. Светлые волосы растрепались на подушке. Одна пухлая рука свесилась с края кровати.       Вокруг кровати — полки с игрушками. Десятки, сотни фигурок. Машинки, конструкторы, настольные игры.       Телевизор в углу — собственный телевизор у мальчика.       Компьютер на столе — игровой, купленный на день рождения. Шкаф, набитый одеждой — новой, дорогой, модной.       Всё самое лучшее для Дадли.       Всегда было так.       А Гарри... Гарри довольствовался чуланом.       Петунья постояла какое-то время, глядя на сына.       Мальчик, который не знал, что его родители — чудовища.       Который жил в мире, где его любили, баловали, защищали от всего.       Но — какой ценой?       Петунья тихо закрыла дверь и, пошатываясь, прошла в их с Верноном спальню. Легла на кровать, не раздеваясь.       Закрыла глаза. Но спать не хотелось. Всплывали образы, прокручивающиеся в голове, как проклятая киноплёнка.       Гарри, маленький, лежащий на траве. Неподвижный.       Детектив, читающий медицинское заключение.       Вернон, бьющий ребёнка ремнём.       Она сама, запирающая мальчика в чулане.       Дадли, смеющийся, когда Гарри падал, споткнувшись о подставленную ножку.       «Что мы натворили?» — мысль была такой громкой в тишине спальни, что Петунье показалось, она произнесла это вслух.       «Что мы сделали с ребёнком моей сестры?»       Лили. Младшая сестра. Любимица родителей. Та, которая была волшебницей и которая уехала в свой волшебный мир, оставив Петунью в мире обычном, скучном, нормальном.       Петунья ненавидела её за это. Ненавидела годами. Даже после смерти Лили ненависть не исчезла.       И когда принесли Гарри... принесли этот живой символ того, что Лили была особенной, а Петунья — нет... ненависть перешла на ребёнка.       «Но он был ребёнком, — подумала Петунья. — Всего лишь ребёнком».       Слёзы снова потекли по щекам. Они же закончились ещё на полдороге?       Внизу послышались шаги — муж, очевидно, ходил по дому, будучи неспособным заснуть.

***

      Вернон остался стоять в прихожей после того, как Петунья поднялась наверх.       Его взгляд медленно переместился вниз, к дверце чулана под лестницей.       Маленькая, неприметная дверца, покрашенная в тот же бежевый цвет, что и обшивка стен в коридоре. Никаких украшений. Никаких табличек. Просто дверца, ведущая в подсобное помещение. Которое не было обычным чуланом.       Там жил мальчик почти восемь лет. В темноте, без окон и отопления. Ночевавший на тонком матраце на полу. В пространстве размером метр на полтора.       Вернон медленно подошёл к дверце. Положил руку на ручку — холодную, медную. Он не открывал эту дверь несколько лет — Гарри сам входил и выходил по команде.       Не было в этом необходимости.       Повернул ручку. Открыл.       Запах тотчас ударил в лицо — затхлый, спёртый воздух замкнутого пространства.       Пыль. Старая ткань.       Чулан был крошечным. Тесным. Тёмным, если не считать слабого света из прихожей, который теперь проникал внутрь, выхватывая жалкие детали.       Под лестницей, на полу, лежал тонкий матрац с серой потёртой простынёй. Пятна на ткани — старые, неотстирываемые. Плоская подушка без наволочки — набивка пыталась вылезти из углов. Маленькое тонкое одеяло — бывшее когда-то синим, но теперь выцветшее до непонятного серого оттенка.       Полка над матрацем — грубо сколоченная из досок, неровная — на ней лежали несколько старых детских книжек, которые Дадли выбросил за ненадобностью, а Гарри зачитал до дыр, сломанная игрушечная машинка без одного колеса, два огрызка-карандаша и тетрадка в клетку с загнутыми углами.       Всё имущество Гарри Поттера.       На стене, на уровне матраца — детские рисунки.       Нацарапанные карандашом прямо на обоях. Домик.       Дерево. Фигурки людей — две большие, одна маленькая между ними.       Семья? Та семья, о которой он мечтал?       Вернон смотрел на эти рисунки, и что-то внутри него — что-то, что он давно похоронил под слоями праведного гнева и самооправданий — шевельнулось.       «Он рисовал здесь, в темноте, — медленно, как во сне, подумал Вернон. — Сидел один, в этом тесном помещении, и рисовал семью своей мечты. Потому что у него не было семьи. Потому что мы...».       Вернон медленно закрыл дверцу. Рука дрожала так сильно, что ручка выскальзывала из пальцев. Пришлось схватить её обеими руками.       Щелчок замка прозвучал как выстрел в ночной тишине.       Вернон стоял, прислонившись лбом к двери, тяжело дыша.       Сердце колотилось — часто, неровно. Ощущал боль в груди. От стресса? От страха? От чувства вины?       «Это было нормально, — пытался убедить себя Вернон. — Мы давали ему кров. Кормили. Одевали. Это больше, чем он заслуживал. Ублюдок, принёсший в наш дом проклятую магию. Угроза для Дадли. Для нашей нормальной жизни. Он должен был знать своё место. Мы просто... показывали ему место...»       Но голос в голове — тихий, противный, неумолимый — шептал:       «...Он был ребёнком. Младенцем, когда его отдали. Он ничего не сделал. Ничего. И ты бил его ремнём, когда он не мог дотянуться до плиты, готовя завтрак. Бил его, когда он разбил тарелку — случайно, потому что руки были слишком маленькие и слабые. Бил его, когда он получил оценку лучше, чем Дадли — потому что это было неправильно, ненормально, угрожало порядку вещей».       «...Ты морил его голодом, давая объедки с семейного стола».       «...Ты запирал его в чулане на целый день — а иногда и на два — за малейшую провинность».       «Ты позволял Дадли и его друзьям использовать Гарри как живую мишень в их "охоте на Гарри"».       «И кто здесь чудовище?»       «Он это заслужил!» — мысленно закричал Вернон, сжимая голову руками.       «Никто не заслуживает такого. Тем более — ребёнок. Тем более за то, в чём он не виноват. Он не выбирал "быть магом". Не выбирал быть сиротой. Не выбирал тебя — в родственники».       Вернон оттолкнулся от двери, пошатнулся. В горле пересохло — язык прилип к нёбу.       Когда он последний раз пил воду? Видимо, давно.       Прошёл на кухню. Включил свет — яркий, режущий глаза. Зажмурился, моргнул несколько раз, адаптируясь к свету.       Кухня была безупречно чистой. Гарри убирался здесь утром, перед тем, как... перед тем, как выйти на улицу и упасть на траву, умирая.       Вернон подошёл к раковине, открыл кран. Вода полилась с шумом. Он сунул голову под струю, жадно глотая воду прямо из-под крана. Холодная жидкость обожгла горло, желудок свело. Но он пил, не останавливаясь, пока не начал задыхаться.       Выпрямился. Вода стекала по лицу, капала на рубашку и пол.       Он стоял, тяжело дыша и держась за край раковины.       Взгляд упал на холодильник. На нём — календарь.       Завтра рабочий день. Ему нужно идти на работу. К девяти утра быть в офисе. Вести себя как обычно. Улыбаться.       Подписывать документы. Проводить совещания.       «Как будто всё нормально».       «Ничего нормального не осталось».       «Адвокат... нужен адвокат... Срочно!»       Вернон рывком выдвинул ящик кухонного стола и вытащил пухлый жёлтый телефонный справочник Большого Лондона.       Лихорадочно перелистал страницы до раздела:       «Юридические услуги. Солиситоры и барристеры по уголовным делам».       Глаза разбегались от десятков строгих объявлений.       Его взгляд зацепился за крупный блок в дорогой рамке:       «Кросс, Беннетт и партнёры. Элитная уголовная защита в Королевских судах. Специализация на делах особой тяжести. Конфиденциальность, влияние, результат».       Он вырвал листок из блокнота и трясущейся рукой переписал лондонский номер.       Как только откроется их офис, он позвонит. Запишется на экстренную консультацию. Назначит солиситора.       «Сколько это будет стоить? Тысячу фунтов в час? Пять тысяч?»       У них на семейном счёте было около двадцати тысяч фунтов — сбережения на колледж для Дадли.       «Этого не хватит, — с ужасом понял Вернон, вспоминая расценки королевских адвокатов из криминальных новостей. — Придётся заложить дом. Взять второй кредит. Выпотрошить все счета».       «Но если мы сядем за решётку... Дадли останется один».       Мардж, его сестра, ненавидит детей и живёт со своими бульдогами. Она не возьмёт племянника. Значит, опека передаст Дадли в государственный приют.       «Мой сын. В приюте для отбросов. По моей вине».       Тупая боль раскалённым гвоздём вонзилась в левую часть груди. Вернон охнул, сжав рубашку на сердце, и медленно осел на стул. Инфаркт? Паническая атака? Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Боль нехотя отступила, оставив после себя липкую испарину. Посмотрел на настенные часы.       Половина четвёртого ночи. Вернон с трудом поднялся и тяжело побрёл на второй этаж. В доме было тихо. Но это была тишина перед бурей, которая сметёт их жизни до основания. Он лёг поверх покрывала рядом с тихо всхлипывающей в темноте женой. Они лежали во мраке — каждый в своём персональном аду — и с содроганием ждали рассвета.