Глава 37. ОСЕНЬ.

      Миссис Гвендолин Ходжкин, специальный уполномоченный социальной службы графства Суррей, явилась на Тисовую улицу ровно в одиннадцать утра того же дня.       Это была сухая, немолодая женщина, крепко прижимавшая к себе толстую папку с документами. Выражение её лица ясно давало понять: за свою многолетнюю практику она повидала слишком много подобных семейств, чтобы дать обмануть себя показным благополучием идеально выстриженных лужаек и запахом дорогой полировки мебели.       Разговор с Дадли она провела наедине, за закрытыми дверями его спальни. Миссис Ходжкин задавала вопросы вежливо, но до того настойчиво, что в конце концов мальчик, громко всхлипывая, выложил ей всю правду. По крайней мере, ту её часть, которую сумел вспомнить.       Последовавшее за этим дознание тянулось долгими, мучительными неделями: предварительные слушания у магистрата, бесконечные психиатрические экспертизы, внезапные визиты инспекторов и, разумеется, статьи в «Вестнике Суррея», которые с каждым выпуском становились всё длиннее и безжалостнее.       Марджори Дурсль сдержала слово — она обосновалась в доме брата вплоть до самого начала судебных заседаний. Суровая и неумолимая, словно тюремная надзирательница, тётушка Мардж бдительно следила за тем, чтобы Вернон не свернул с единственного пути, который ему теперь оставался, — полного сотрудничества со следствием.       Впрочем, всё это было уже совершенно другой историей. Историей, которая уныло тянулась по ту сторону безупречной изгороди из бирючины, в самом обыкновенном мире, где стрелки часов исправно отсчитывают минуту за минутой и никогда не поворачивают вспять.       Мы же с вами вернёмся туда, где время текло по совершенно иным законам.

***      

      Особняк Боунсов, графство Кембриджшир.       Вторая половина октября — начало ноября 1989 года.       Осень вступила в свои права тяжело и безапелляционно, словно Кембриджшир в одночасье сдался под тяжестью сырости. Казалось, будто кто-то под покровом ночи плеснул на графство ведром охры, безжалостно залив последние тлеющие угли лета.       Старые вязы, выстроившиеся вдоль подъездной аллеи к особняку, сбросили листву неровными, жалкими клочьями, и теперь их узловатые голые ветви царапали низкое, вечно сырое небо, цветом напоминавшее старое олово.       По утрам лужайки утопали в густом, как овечья шерсть, тумане. Из этой белесой пелены сиротливо выглядывали лишь верхушки самшитовых кустов — домовик Милли стригла их с тем же неистовым усердием, с каким полировала до блеска фамильное серебро — огромные садовые ножницы летали в воздухе сами по себе, повинуясь щелчкам её длинных узловатых пальцев.       Андрей Сергеевич Кузнецов — а отзываться на чужое имя он так и не привык, даже спустя три с половиной месяца в новом, всё ещё совершенно непривычном теле, — сидел за своим столом у высокого окна библиотеки.       За его спиной тихо шелестели страницы древних фолиантов, сами перелистываясь на сквозняке, а в воздухе висел густой запах старого пергамента и сушеной лаванды. Он задумчиво наблюдал, как туман медленно, дюйм за дюймом, растворяет в себе очертания старой конюшни на краю парка.       За минувшие недели мальчик успел вытянуться на добрых два сантиметра.       Целитель Сметвик, наведывавшийся с контрольным осмотром раз в месяц, неизменно ворчал себе под нос что-то о «компенсаторном скачке роста, типичном для истощенных детей при переходе на надлежащее питание». Впрочем, судя по тому, с каким самодовольным видом старый волшебник потирал при этом руки, ворчал он скорее ради проформы.       Впалые щеки округлились. Рёбра больше не проступали под кожей, словно клавиши ксилофона.       Тёмные полосы на запястьях, некогда так напугавшие доктора Уилсона, поблекли, превратившись в едва заметные тени. А плотность костей, если верить последнему колдомедицинскому заключению, достигла девяноста семи процентов от возрастной нормы.       Вместе с физическим здоровьем возвращалось и нечто иное — странное, покалывающее тепло на кончиках пальцев, словно по венам теперь текла не только кровь, но и пробегала слабая электрическая искра. Магия просыпалась в окрепшем теле.       Хотя заклинание Кингсли ещё летом вернуло оправе целостность, дешёвые круглые очки по-прежнему постоянно съезжали на кончик носа, а старые линзы никуда не годились.       Однажды Амелия, заметив, как мальчик отчаянно щурится, пытаясь разобрать мелкий шрифт «Магической юриспруденции», без лишних слов записала его на приём к оптику в Косом переулке.       В тесном кабинетике, помимо традиционного Зелья для снятия глазного напряжения, им предложили новую оправу — на вид совершенно магловскую, но надёжно зачарованную от сколов, царапин и оседающей пыли.       Новые линзы оказались настолько хороши, что Андрей мысленно вознёс небольшую, но совершенно искреннюю хвалу неведомому мастеру: его глазам, ежедневно «переваривающим» по три-четыре увесистых тома убористого готического шрифта, лишний повод для рези был абсолютно ни к чему.       Просторная библиотека особняка Боунсов на первом этаже, куда раньше он заглядывал лишь по официальным поводам, за эти месяцы незаметно превратилась в его личный кабинет.       Дубовые стеллажи, уходящие под самый потолок, слегка, но заметно прогибались под тяжестью затянутых в тисненую кожу сводов законов. Здесь покоились «Уложения Визенгамота» в семнадцати томах, пухлые фолианты с комментариями, датированными ещё эпохой принятия Статута о секретности, подшивки судебных прецедентов за два последних столетия и — что особенно грело педантичную душу Кузнецова — исчерпывающий индекс поправок, скрупулезно составляемый клерками Министерства из года в год.       Андрей с искренним профессиональным восхищением наблюдал, как на страницах этого огромного талмуда то и дело, прямо на листках, проступали новые строчки свежих министерских резолюций.       За тяжелым столом красного дерева, который стараниями неугомонной Милли перекочевал поближе к камину (домовик упрямо пропищала, что «маленький хозяин Гарри слишком долго сидит на сквозняке», и переставляла мебель с таким рвением, что спорить было решительно невозможно), возвышалась стопка пергаментов.       Суровые предки Боунсов с потемневших портретов над каминной полкой периодически неодобрительно косились на магловские замашки юного гостя, но благоразумно помалкивали, прекрасно зная крутой нрав Амелии.       Сами же пергаменты были исписаны мелким, но неуклонно выправляющимся почерком.       Моторика девятилетнего тела после месяцев изнурительной практики наконец-то начала подчиняться командам взрослого разума: буквы больше не расползались по пергаменту как пьяные муравьи, а выстраивались в ровные, пусть и немного тесноватые шеренги — обращаться с гусиным пером и чернильницей оказалось в разы сложнее, чем с привычной шариковой ручкой.       Тихий, ритмичный скрип пера о шероховатый пергамент стал теперь главным фоновым звуком в библиотеке.       Рядом под рукой всегда лежала тяжелая бронзовая песочница, чтобы присыпать свежие чернила, из-за чего над столом постоянно витал сухой, щекочущий ноздри запах мелкой каменной пыли.       Тема сегодняшнего эссе — «Институт эмансипации несовершеннолетних волшебников: сравнительный анализ прецедентов 1723–1989 годов» — была его собственной инициативой, а вовсе не заданием строгого репетитора.       Привыкшему к строгой логике магловского права, Андрею приходилось буквально продираться сквозь архаичные, а порой и откровенно абсурдные средневековые формулировки магических статутов.       Формального гувернера ему пока так и не подыскали: Амелия, разрываясь между службой в Отделе обеспечения магического правопорядка и попытками устроить его дальнейшую судьбу, ограничивалась тем, что раз в неделю проверяла конспекты и исправно снабжала новыми книгами.       Азам письма пером, счета и — как ни странно — этикета волшебного мира его исподволь учила Сьюзен, свято убежденная, что именно она является наставницей в их дуэте, а вовсе не наоборот.       Тихий, деликатный хлопок возвестил о появлении Милли. Пламя свечей в массивном канделябре на секунду дрогнуло от перепада давления, и домовик материализовалась у самого локтя, балансируя подносом с чашкой горячего чая и тарелкой домашнего имбирного печенья — того самого, что Андрей, к собственному удивлению, за эти месяцы полюбил едва ли не сильнее, чем когда-то свой крепкий турецкий кофе без сахара.       — Милли подумала, что маленький хозяин Гарри снова забыл про обед, — укоризненно пропищала она, аккуратно ставя поднос на самый край стола, свободный от пергаментов. — Целитель Сметвик велел: три раза в день, регулярно! А маленький хозяин Гарри читает уже четвертый час подряд.       — Спасибо, Милли, — мягко ответил Андрей, откладывая в сторону перо. — Ты совершенно права. Как и всегда.       Домовик просияла. Её и без того огромные выпуклые глаза стали размером с настоящие чайные блюдца. Коротко поклонившись так, что кончик её носа-кнопки едва не задел столешницу, она исчезла с очередным тихим хлопком.       «Забавно, — размышлял Кузнецов, отпивая горячий чай. — В прошлой жизни я железной рукой управлял целой конторой, где секретари дрожали от страха при одной лишь мысли о том, чтобы напомнить мне про обед. А теперь меня кормит строго по расписанию домовой эльф, едва достающий мне до пояса. И, что самое поразительное, я не испытываю по этому поводу ни малейшего ущемления профессиональной гордости. Должно быть, старость — не единственное, что способно примирить человека с тотальным абсурдом бытия».       За месяцы, миновавшие с их первого чаепития в стенах этого особняка, Андрей выработал для себя жесткий распорядок дня, почти такой же незыблемый, как расписание судебных заседаний в его прошлой жизни.       Утро неизменно начиналось с часа физической разминки в прохладном саду: целитель Сметвик был непреклонен, заявляя, что восстановление плотности костей требует осторожной, но упорной и регулярной нагрузки.       Поэтому Андрею приходилось упрямо делать приседания и растяжку под озадаченными взглядами садовых гномов, шныряющих в живой изгороди.       Затем следовали три-четыре часа усердных штудий в библиотеке.       Послеобеденное же время безраздельно принадлежало Сьюзен. Поначалу Андрей воспринимал эти часы (с их бесконечными разговорами и попытками освоить правила игры в магические шахматы, чьи фигуры то и дело норовили выкрикнуть непрошеный совет) как утомительную, хотя и неизбежную социальную повинность, но теперь, к своему собственному тайному изумлению, ловил себя на том, что ждёт их с неподдельным нетерпением, которое больше даже не пытался от себя скрывать.