Глава 38. ЦЕНА ТОРЖЕСТВА.

      Ближе к четырем пополудни, когда за окнами уже сгущались ранние осенние сумерки, Сьюзен наконец отыскала мальчика в гостиной. Андрей сидел в глубоком кресле поближе к массивному канделябру, с головой погрузившись в чтение. Домовик Милли деловито суетилась у камина, разводя огонь и щелчком узловатых пальцев заставляя поленья вспыхивать ровным гудящим пламенем, при этом ворча себе под нос что-то о «сырости, которая так вредна для маленьких детских лёгких».       Девочка ворвалась в комнату с той неудержимой стремительностью, какая свойственна лишь девятилетним детям, абсолютно уверенным, что весь дом безраздельно принадлежит им.       Забравшись в соседнее кресло с высокой спинкой, она деловито водрузила на низкий чайный столик между ними изрядно потрёпанную картонную коробку.       — Гарри! Смотри, что мне сегодня прислала тётя Августа! — радостно объявила Сьюзен. — То есть она не совсем тётя, а троюродная сестра моей мамы, но в семье мы зовём её именно так. Это новый набор для игры во Взрывные карты! Полная колода, с золотым тиснением, а не та дурацкая, потрескавшаяся, которая вечно взрывается раньше времени!       Андрей отложил тяжёлый том «Истории магических договоров с гоблинами», с глухим стуком сомкнув окованный медью переплёт — в этот фолиант за эту неделю он зарывался уже дважды, с той же маниакальной одержимостью, с какой в своей прошлой жизни изучал материалы особенно запутанных судебных дел. Повернувшись к сидевшей напротив девочке, он подался вперёд в своём кресле.       — Взрывные карты, — произнёс он, чуть приподняв бровь, с той нарочитой, взрослой серьёзностью, которая неизменно заставляла Сьюзен фыркать от смеха. — Насколько я понимаю, это карточная игра, чей главный механизм заключается в непредсказуемом причинении лёгкого физического ущерба участникам.       — Ты говоришь точь-в-точь как дядюшка Тиберий из Визенгамота! — Сьюзен картинно закатила глаза, но её улыбка стала только шире. — Просто давай играть, Гарри, это же весело!       Андрей принялся играть. Поначалу выходило довольно неуклюже: отточенные рефлексы взрослого судебного оратора никуда не годились, когда требовалось вовремя отдёрнуть пальцы от колоды, то и дело норовившей полыхнуть снопом безобидных, но звонких искр.       Спустя двадцать минут тыльную сторону его левой ладони уже украшала россыпь крошечных сажевых крапинок. Сьюзен хохотала до упаду, едва не опрокинув пузатый заварочный чайник, который заботливая эльфийка-домовик Милли успела водрузить на низкий столик между ними.       И именно в этот момент, глядя на её раскрасневшееся от смеха лицо, обрамлённое выбившимися из косы рыжеватыми прядями, Андрей Сергеевич Кузнецов поймал себя на совершенно незнакомом чувстве. Оно было настолько непривычным, что его холодный рассудок не сразу сумел подобрать ему точное определение.       Он тоже смеялся. Искренне, по-настоящему. Не выдавливая из себя робкий смешок запуганного сироты для доктора Уилсона, не выверяя должный эффект от улыбки перед мадам Боунс и не выстраивая хитроумную линию поведения для Дамблдора. Он просто смеялся — от того, что искры щекотали пальцы, от нелепости происходящего и от заразительного хохота девятилетней девочки, сидевшей напротив него в тёплых отблесках каминного пламени.       «Это совершенно неприемлемо, — попытался методично одёрнуть себя внутренний голос солидного профессора и президента ассоциации. — Эмоциональная привязанность делает тебя уязвимым. Ты обязан сохранять дистанцию, анализировать и планировать...».       Но сейчас голос внутреннего цензора лишился своей привычной остроты. И, что особенно встревожило бы его адвокатский ум в любой другой день, — в нём не осталось и следа прежней непоколебимой убеждённости.       — Ты как-то странно на меня смотришь, — вдруг заметила Сьюзен, склонив голову набок совершенно детским, но при этом неожиданно проницательным жестом. — О чём ты думаешь?       Андрей на мгновение замешкался с ответом: привычка подбирать слова с той же предельной осторожностью, с какой сапёр выбирает, куда поставить ногу, никуда не исчезла.       — Думаю о том, — произнёс он наконец, — что Взрывные карты, при всей своей вопиющей несостоятельности с точки зрения техники безопасности, оказались значительно увлекательнее девяноста процентов документов, которые мне довелось прочесть сегодня.       Сьюзен снова рассмеялась — на этот раз просто потому, что не до конца поняла, шутит он или говорит всерьёз, а переспрашивать постеснялась, — и с деловитым видом принялась тасовать непокорную колоду для новой партии.       — Кстати, — бросила она, не отрывая взгляда от карт, — тётя вчера говорила, что скоро состоится заседание Визенгамота. По твоему поводу.       Андрей мгновенно подобрался, но не позволил ни единому мускулу дрогнуть на лице.       — Она упоминала какие-нибудь подробности?       — Не при мне, — пожала плечами Сьюзен с той обезоруживающей честностью, с которой девятилетние дети выбалтывают взрослые секреты, ничуть не подозревая об их ценности. — Но вчера вечером она была ужасно сердита. Топала так сильно, что Милли с перепугу спряталась в буфетной. Тётя произнесла одно очень плохое слово на букву «б», а потом строго-настрого запретила мне его повторять.       «Бюрократия, — с почти профессиональным сочувствием перевёл про себя Андрей. — Ну разумеется».       За минувшие недели он успел в полной мере постичь механику местной судебной волокиты — достаточно глубоко, чтобы перестать ей удивляться.       Пленарное слушание Комиссии по опеке, которое должно было состояться ещё в первых числах сентября — буквально на следующий день после его памятного прибытия в этот дом, — было сорвано в самый последний момент.       За час до начала заседания адвокаты Люциуса Малфоя подали протест. С тех пор процесс намертво увяз в процедурных препонах с такой методичностью, которая сделала бы честь самому изощрённому министерскому крючкотвору.       То вдруг выяснялось, что октябрьское заседание следует перенести из-за внезапного отсутствия кворума в подкомиссии. То всплывал очередной официальный запрос от некоего «заинтересованного лица» о проверке родословных линий. В такие моменты Амелия никого не называла по имени, но то, с какой силой она сжимала чайную чашку, ясно давало понять, чьё именно золото стоит за этими ходатайствами. То сам Альбус Дамблдор, глубокомысленно ссылаясь на необходимость дополнительной оценки состояния чар кровной защиты на Тисовой улице, мягко настаивал на переносе слушаний «вплоть до полного выяснения обстоятельств».       Андрей прекрасно понимал логику каждой отдельно взятой отсрочки. Но в сумме эти бюрократические маневры складывались в картину, до боли знакомую ему по прошлой жизни: дело было выгодно затягивать тому, кто располагал временем, деньгами и безграничным терпением, — и крайне невыгодно тому, чья судьба висела на волоске.       «Почти два месяца, — подумал он, наблюдая за тем, как Сьюзен ловко сдаёт карты. — Два месяца я живу здесь на птичьих правах временного подопечного Отдела магического правопорядка. Будучи девятилетним ребёнком, я де-юре не могу представлять свои интересы в суде и вынужден просто ждать, пока министерские старцы соизволят собраться в одном зале. И мой контроль над собственным юридическим статусом сейчас столь же иллюзорен, как попытка предугадать, когда взорвётся следующая карта...»       — Гарри? — Сьюзен требовательно щёлкнула пальцами прямо у него перед носом. — Твой ход! Опять думаешь о своих скучных законах?       — Не в этот раз, — отозвался он с лёгкой, почти настоящей улыбкой и бесстрашно потянулся за верхней картой.

***

      Поздним вечером, когда Сьюзен уже отправилась спать, а за окнами гостиной сгустилась плотная, беззвездная тьма, мадам Боунс наконец вернулась домой. Она прибыла гораздо позже обычного и выглядела настолько измождённой, что тяжело опустилась в кресло у камина, даже не потрудившись снять помятую дорожную мантию, на подоле которой ещё серела каминная зола.       Кингсли Бруствер, заглянувший тем вечером с кратким, но явно не предназначенным для министерских ушей докладом, возвышался у окна в своей привычной позе бдительного часового. И хотя необходимость в круглосуточной охране особняка давно отпала, его визиты теперь служили скорее данью старой дружбе с хозяйкой дома, нежели строгой служебной обязанностью.       — Снова перенесли, — Амелия бросила короткий, тяжёлый взгляд на мракоборца. — Комиссия по опеке «не успела завершить рассмотрение сопутствующих материалов из магловского департамента».              Официальную отговорку она произнесла с той сухой, злой иронией, с какой обычно зачитывают заранее известный приговор.       — Ещё три недели, Кингсли. Как минимум. Слушание сдвинули на вторую половину ноября.       — Малфой? — проговорил своим низким, спокойным голосом Кингсли, чуть прищурив глаза.       — А кто же ещё, — Амелия вытащила монокль и, позволив ему безвольно повиснуть на цепочке, устало потёрла переносицу. — Впрочем, доказать ничего нельзя. Всё безупречно, всё строго по протоколу. Просто у некоторых министерских процедур, Кингсли, обнаруживается слишком много золотых рычагов. Люциус отчаянно ищет способ аннулировать моё временное опекунство.       Андрей, неприметно устроившийся с увесистым томом судебных прецедентов в кресле напротив, слушал этот разговор куда внимательнее, чем могло показаться, но благоразумно не вмешивался.       Недели, проведённые в доме мадам Боунс, научили его безошибочно нащупывать тонкую грань между уместным вопросом и бестактным вмешательством во взрослые разговоры. В своей прошлой жизни он, не задумываясь, переступил бы эту черту, ослеплённый профессиональным азартом переговорщика.       Но сейчас его внутренний голос лишь хладнокровно констатировал: «Очередная отсрочка. Классическая тактика изматывания. Что ж, раз противник сам даёт мне дополнительное время на изучение их процессуального кодекса — грех этим не воспользоваться. Посмотрим, какие лазейки найдутся в этих прецедентах».       Амелия, словно прочитав его мысли, повернула голову и смерила мальчика долгим, оценивающим взглядом. Точно так же она смотрела на него во время их самой первой встречи в больнице Святого Мунго, но теперь в её глазах читалось не столько настороженное любопытство, сколько нечто иное — куда более тёплое и сложное.       — Ты сегодня на редкость молчалив, Гарри, — заметила она. — Обычно после подобных новостей у тебя наготове как минимум три встречных вопроса.       — Я приберёг их на потом, — ровно ответил Андрей, аккуратно закладывая страницу пергаментом и позволяя тяжёлому фолианту закрыться с едва слышным, солидным шелестом. — Я вижу, как сильно вы устали. А хорошие вопросы заслуживают того, чтобы на них отвечали со свежей головой.       Уголки её губ едва заметно дрогнули — это была не совсем улыбка, но нечто весьма на неё похожее.       — Хороший законник умеет задавать правильные вопросы, — негромко произнесла она. — А по-настоящему умный — знает, когда их лучше придержать. Спасибо, Гарри.       Кингсли у окна издал звук, подозрительно напоминающий сдавленный смешок. Он-то прекрасно понимал всю иронию ситуации, в которой глава Отдела магического правопорядка всерьёз хвалит девятилетнего мальчика за профессиональную выдержку.       Андрей ничего не ответил, но что-то внутри него — то самое щемящее чувство, которое он поймал в себе днём, глядя на хохочущую Сьюзен, — шевельнулось снова, теперь уже куда настойчивее, чем прежде. Холодная броня юриста давала трещину.

***

      Первого ноября — в день, следующий за роковой годовщиной Хэллоуина, о которой Андрей знал лишь из больничных бесед с Кингсли, дом Боунсов осадила целая стая сов — их было никак не меньше семнадцати.       Несмотря на все усилия Амелии сохранить место пребывания мальчика в тайне, кто-то в Министерстве пустил слух, и теперь «Ежедневный Пророк» прозрачно намекал, где именно гостит Национальный Герой.       Милли встречала пернатых посланников у кухонного окна с непреклонным видом генерала, принимающего капитуляцию вражеского десанта. Она методично сортировала письма на три стопки: «безобидные поздравления от малознакомых семей», «требующие внимания хозяйки Амелии» и «явно нездоровые».       Некоторые конверты из третьей стопки подозрительно пульсировали или источали легкий запах серы — их домовиха, даже не распечатывая, брезгливо отправляла прямиком в огонь, где пергамент сгорал с тихим, зловещим шипением.       Андрей наблюдал за этой безжалостной сортировкой почты со своего места за кухонным столом. Им владело странное, отстранённое чувство, которое трудно было назвать иначе как сюрреалистическим.       Где-то там, за стенами этого защищённого особняка, тысячи незнакомых ему волшебников со вчерашней полуночи поднимали бокалы за годовщину гибели его — «не его», мысленно одёрнул он себя, — родителей мальчика, в чьём теле он теперь находился. Они шумно праздновали падение убийцы, даже не задумываясь, что цена этого торжества — жизни двух людей, чьих голосов, лиц и улыбок он никогда не знал и уже не узнает.       «Странное чувство, — размышлял он тем же вечером, сидя в полутемной библиотеке над раскрытым томом „Истории магии“. — Я не испытываю личной скорби. Я никогда не знал ни Джеймса, ни Лили Поттер, и предаваться выдуманному горю было бы глупо и лицемерно. Но тело помнит то, чего не помнит разум. Сегодня, когда за окном взрывались фейерверки в честь моего „геройства“, мне было не по себе. Словно я оказался на похоронах совершенно незнакомого человека и вынужден разыгрывать горе, которое все ожидают увидеть от единственного скорбящего родственника».       Именно за этими невеселыми мыслями его и застала Сьюзен. В библиотеке было темно, если не считать одинокой свечи на столе да тусклого лунного света из окна. Андрей сидел над так и не прочитанной страницей, в задумчивости наблюдая за далёкими разноцветными вспышками магического салюта, расцветавшими над горизонтом — искры не просто сыпались вниз, а на мгновение складывались в очертания причудливых цветов и птиц. Должно быть, там веселилась какая-то магическая деревушка.       Сьюзен не проронила ни слова. Она просто подошла к его креслу и, примостившись на широком подлокотнике, молча прижалась своим плечом к его плечу. В этом бесхитростном детском жесте таилось куда больше понимания — понимания девочки, чью семью та война тоже не пощадила, — чем в любых напыщенных министерских речах.       — Тебе, наверное, очень тяжело, — наконец робко нарушила тишину девочка. — Оттого, что все вокруг так радуются в день, когда твои родители...       Она осеклась, не решаясь произнести страшное слово вслух.       Андрей перевёл взгляд на её серьёзное, не по-детски внимательное личико, освещённое далёкими всполохами чужого торжества. И внезапно понял, что прямо сейчас ему совершенно не хочется лукавить. То, что он собирался произнести, было чистой правдой — пусть и не всей.       — Тяжело, — негромко согласился Андрей, тщательно взвешивая слова и балансируя на привычной грани между искренностью и впитавшейся в кровь осторожностью. — Но немного не так, как ты думаешь. Иногда самое трудное — это горевать не по тому, что помнишь, а по тому, чего у тебя никогда не было. И уже не будет.       Сьюзен надолго задумалась, осмысливая его ответ с той поразительной глубиной, с какой девятилетние дети порой понимают жизнь лучше иных взрослых.       — Тогда я очень рада, что теперь ты здесь, — просто ответила она. — С нами.       Андрей промолчал. Но когда чуть позже в библиотеку прошмыгнула Милли, виртуозно балансируя подносом с двумя огромными кружками горячего шоколада — «Милли решила, что маленькому хозяину Гарри и маленькой хозяйке Сьюзен сегодня просто необходимо выпить чего-нибудь сладенького», — он даже не подумал поморщиться. Домовиха назвала его «маленьким хозяином» с той уютной, домашней интонацией, которая прежде неизменно вызывала у него внутренний протест, но сегодня прозвучала на удивление правильно.       За окном медленно гасли последние отсветы чужого праздника. Начинал накрапывать первый в этом году ледяной ноябрьский дождь, а где-то в глубине дома тихо и мирно потрескивали дрова в каминах, в которых заботливая эльфийка ни на минуту не позволяла угаснуть жаркому огню.       «Три недели до ноябрьского слушания, — думал Андрей, согревая руки о кружку с шоколадом и чувствуя рядом тёплое плечо Сьюзен. — Вполне достаточно, чтобы как следует подготовиться».       Но следом пришла и другая мысль — совершенно новая, непривычная, с которой он пока не знал, что делать. Кажется, впервые за всю эту немыслимую историю с переселением душ ему совсем не хотелось торопить время.