Глава 61. ФРИГГА, ДЖЕЙН И ЛОКИ.

      Окончательный суд над Локи не сопровождался ни громогласными речами, ни помпезными церемониями.       Всё свершилось ясным утром следующего дня, в гулкой пустоте тронного зала, где не было никого, кроме Всеотца, Тора, самого подсудимого, Фригги и Гарри.       Вообще-то Поттеру на этом сугубо семейном совете присутствовать не полагалось, однако царица, с тем безмятежным достоинством, с каким она вершила всё, что считала правильным, просто велела юноше следовать за ней.       Теперь они вдвоём стояли чуть поодаль, скрываясь в тени массивной золотой колонны, от прохладного металла которой исходило едва уловимое, древнее гудение, и безмолвно наблюдали за происходящим.       Всеотец смотрел на младшего сына долго и пытливо. В его единственном оке читалось то особое, непроницаемое внимание, которое могло предвещать как суровый суд, так и глубокое понимание.       Гарри невольно вспомнил холодные своды зала заседаний Визенгамота и давящее ожидание собственного приговора, но здесь всё ощущалось иначе. Никакой суеты, никакой мелочной бюрократии — только чистая, абсолютная власть.       Локи выдержал этот тяжелый взгляд. Он не дрогнул, не отвёл глаз и, что было совсем уж удивительно, не попытался укрыться за привычной маской язвительной театральности.       Бог обмана застыл, лишив свою позу малейшего намёка на привычную вальяжность — только неестественно прямая спина и абсолютная неподвижность. Очевидно, трикстер прекрасно осознавал: любые уловки сейчас были бы совершенно неуместны.       Когда Один наконец заговорил, его голос прозвучал неожиданно тихо. Это был не тот грозный, рокочущий бас, что обычно сотрясал своды тронного зала, а голос куда более личный, почти отеческий.       — Время уловок, гнева и темниц подошло к концу. Сегодня мы здесь для того, чтобы решить твою дальнейшую судьбу, Локи, — произнёс Один, и эхо его слов мягко растворилось под высокими сводами. — Ты спас свою мать и помог отстоять Асгард. Это не стирает теней прошлого. — Последовала долгая, звенящая пауза. — Но это — часть нашего настоящего. Ты свободен, сын мой.       Слова прозвучали негромко, но Гарри вдруг почувствовал, как воздух в зале неуловимо уплотнился.       Магия Всеотца, древняя и неоспоримая, закрепила сказанное, вплетая прощение в саму реальность Асгарда.       Древко волшебной палочки в кармане Поттера едва заметно нагрелось, откликаясь на эту первородную мощь.       Поттер не сводил глаз с Локи и вдруг заметил, как на одно короткое, едва уловимое мгновение по бледному лицу бога скользнуло нечто настоящее. Нечто совершенно не отрепетированное, не выверенное тысячелетней привычкой прятать свои чувства.       Какая-то хрупкая эмоция, для которой, похоже, у самого Локи не нашлось бы подходящего слова. Секунду спустя его черты вновь разгладились, обретая прежнее спокойствие.       Однако теперь в этом контроле не было и следа былого холодного высокомерия.       — Благодарю тебя... отец, — едва заметно склонив голову, глухо отозвался Локи.       Один медленно кивнул. Тор, не произнося ни слова, шагнул к брату и опустил тяжелую, широкую ладонь ему на плечо. И Локи — к немалому удивлению Гарри — даже не подумал отстраниться.       Стоявшая подле Гарри Фригга тихо, почти беззвучно выдохнула — так выдыхает человек, который слишком долго нёс на своих плечах непомерно тяжелую ношу, и вот, наконец, смог опустить её на землю.       — Всё хорошо? — одними губами, стараясь не разрушить хрупкую атмосферу, спросил Гарри.       — Да, — так же еле слышно ответила царица, и в уголках её глаз, в которых отражались пробивающиеся сквозь стрельчатые окна лучи утреннего солнца, блеснули едва заметные слёзы облегчения. — Всё хорошо.

***

      Последующие дни в Асгарде выдались на редкость безмятежными.       Гарри совершенно отвык применять подобные слова к собственной жизни. Всё хорошее обычно казалось ему лишь кратким, мимолётным затишьем, тревожным ожиданием очередной неминуемой катастрофы. Но здесь, в этих залитых светом чертогах, напряжение почему-то отступило.       Каждое утро он проводил в обществе Фригги. Здесь не было ни строгого расписания, ни жесткой учебной программы — он просто появлялся на пороге её личных покоев, когда сквозь высокие окна начинал струиться густой янтарный свет, и царица неизменно ждала его. Перед ней обычно дымилась чашка ароматного травяного чая, а на столе лежали древние манускрипты.       Вокруг Фригги всегда витала та особая, внимательная тишина, которую способны создавать лишь наделенные великой мудростью и глубоким внутренним покоем люди — тишина, совершенно не тяготящая и не требующая суетливой болтовни. В её покоях пахло сухим пергаментом и терпкими травами.       Она открывала ему тайны асгардских рун — не как сухой перечень защитных чар с сугубо практическим применением, а как древний, живой язык, где каждый символ обладал собственной историей, неповторимым характером и даже чем-то сродни личным предпочтениям. Гарри впитывал эти знания с тем же жадным, скрупулезным вниманием, с каким когда-то штудировал ветхий учебник по зельеварению Принца-полукровки — не ради хороших оценок, а из глубокого желания докопаться до самой сути: как именно работает эта магия и почему она устроена так, а не иначе.       — Вингардиум Левиоса, — негромко произнёс Гарри однажды утром, сделав короткое рассекающее движение и плавно взмахнув палочкой из остролиста.       Один из тяжелых пергаментных свитков Фригги послушно взмыл в воздух и принялся медленно вращаться на уровне их глаз. От кончика палочки исходило знакомое, послушное тепло, резко контрастирующее с древним, тяжелым гулом магии, которым были пропитаны стены дворца.       — Это базовые чары левитации, которые позволяют поднимать предметы в воздух и управлять их полётом. Изначально же я хотел показать тебе Левикорпус — его изобрели для того, чтобы подвешивать человека вверх тормашками за лодыжку, — пояснил Гарри, наблюдая за свитком. — Но это заклинание действует только на людей. Довольно неприятная штука.       Фригга наблюдала за парящим пергаментом с тем же предельно сосредоточенным выражением лица, с каким Гермиона когда-то вчитывалась в самые сложные и запутанные разделы «Стандартной книги заклинаний».       — Ваша магия весьма конкретна, — задумчиво проговорила царица.       — А ваша? — поинтересовался Гарри.       — Принцип, — Фригга едва заметно повела изящной рукой. Гарри кожей ощутил мягкую, но непреодолимую волну чужой силы, и свиток плавно опустился обратно на стол. — Глубинное понимание природы вещей. А уже из него проистекают возможности. Ваши волшебники проложили короткую дорогу к результату. Мы же предпочитаем идти длинной.       — Тем не менее, именно ваша длинная дорога в Изнанке миров спасла нам жизни, — справедливо заметил Гарри.       — А твоя короткая дорога помогла остановить Малекита, — парировала она.       Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, а затем на их губах одновременно заиграли лёгкие улыбки.       — Как знать, — мягко добавила Фригга, — возможно, обе эти дороги в конце концов ведут к одному и тому же месту.       Джейн же, напротив, посягала на его свободное время с неуёмным энтузиазмом исследователя, которого наконец-то пустили в строго засекреченный архив. Она материализовывалась со своим неизменным блокнотом в самые неожиданные моменты — посреди плотного обеда, сразу после занятий с Фриггой, а порой и прямо у дверей купальни — и без всяких предисловий возобновляла прерванный разговор ровно с того места, где, по её твёрдому убеждению, он должен был продолжиться. Её появление всегда разрушало древний покой Асгарда: она приносила с собой запах свежих чернил, статического электричества и суетливой земной энергии, а резкий скрип её ручки по бумаге казался неестественно громким.       — Выходит, вербальная компонента — это не просто произнесенная вслух команда, а некий звуковой ключ, генерирующий определенную магическую частоту? — тараторила она.       — Вроде того, — с осторожностью соглашался Гарри, тщетно пытаясь вспомнить, успел ли он сегодня вообще позавтракать перед началом этой дискуссии.       — А жест — направляет эту частоту к точке применения?       — И фокусирует намерение, — кивал он.       Джейн на секунду замерла, быстро строча в блокноте.       — Это же самая настоящая квантовая локализация! — торжествующе воскликнула она, подняв на него глаза. — Голос создает волновую частоту. Жест обеспечивает пространственную локализацию. Знаешь, Гарри, это невероятно элегантно.       — Никто из моих преподавателей никогда не употреблял слово «элегантно», — усмехнулся Гарри. — Чаще всего они ограничивались резким «правильно» или «неправильно». И уж тем более так не говорили люди, среди которых я вырос. Для моих родственников магия всегда была уродством и болезнью.       — Твоим преподавателям и родственникам следовало бы быть физиками, — безапелляционно заявила Джейн.       — Большинство из них были просто очень старыми волшебниками с весьма консервативными взглядами на педагогику, — ответил он, почувствовав странную, непривычную теплоту от того, что обычный человек смотрит на его способности с таким искренним восхищением.       Джейн замерла, оторвав кончик ручки от бумаги.       — Гарри, — совершенно серьёзно произнесла она. — Ты хоть понимаешь, что представляешь собой самый поразительный феномен, с которым я когда-либо сталкивалась за всю свою научную карьеру? И это говорю я, человек, который лично прикоснулся к Эфиру, древнейшей космической сингулярности.       При упоминании Эфира магия в крови Гарри — те самые мерцающие серебристо-золотые нити — едва заметно кольнула предплечья, словно узнав отголосок родственной силы в стоявшей перед ним землянке.       — Довольно необычный комплимент, — слегка смутившись, пробормотал Гарри.       — Зато самый искренний из всех, на которые я способна, — твёрдо отозвалась она. — Ученые других не делают.

***

      У Локи вошло в привычку появляться по вечерам. Без предупреждений, без предварительных договоренностей — бог обмана просто возникал из ниоткуда, словно соткавшись из воздуха именно там, где в этот час находился парень.       То на просторном балконе, откуда открывался вид на сияющие золотые купола и пульсирующую радужную ленту Биврёста, то в тишине библиотеки, у высокого стрельчатого окна, выходящего на тренировочные площадки.       Первые несколько минут Локи всегда молчал, словно прислушиваясь к чему-то, известному лишь ему одному. А затем непринуждённо произносил какую-нибудь фразу, нарушая тишину.       Однажды вечером они играли в шахматы. Асгардская версия игры разительно отличалась от волшебных шахмат, к которым так привык мальчик. Фигуры здесь вели себя куда менее драматично: они не вопили дурным голосом, давая непрошеные советы, и не разносили друг друга в щепки с кровожадным восторгом при взятии. Зато сама доска, выточенная из тёмного камня, имела форму идеального шестиугольника, что меняло всю привычную стратегию до полной неузнаваемости.       Локи выиграл две партии подряд. Он играл легко и пугающе методично, с видом того, кто заранее знает исход, но из чистой вежливости делает несколько изящных ходов перед неминуемым финалом.       — Ты нарочно выстраиваешь комбинации так, чтобы показать мне закономерности, которых я не замечаю, — произнёс Гарри, когда его король оказался загнан в угол во второй раз.       — Разумеется, — невозмутимо отозвался трикстер.       — Зачем?       Вместо ответа Локи снял с доски одну из фигур — асгардский аналог коня, вырезанный в виде поджарого волка с пугающе осмысленными глазами, — и принялся медленно, задумчиво крутить её в длинных бледных пальцах.       — Потому что ты на удивление быстро учишься, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда от фигурки. — К третьей партии ты уже начнёшь видеть то, что я тебе показываю. — Локи выдержал эффектную паузу. — А к пятой, возможно, найдёшь то, чего не вижу я сам.       Гарри внимательно посмотрел на него.       — Это неожиданно честный ответ.       — Представь себе, я бываю честным, — сухо парировал Локи, изящным жестом возвращая волка на доску. — Крайне редко. Ценю этот ресурс.       И действительно, к третьей партии Гарри начал улавливать скрытые хитросплетения ходов, которые прежде ускользали от его внимания. А к середине четвертой мальчик нашел лазейку для такого маневра, которого Локи явно не предвидел: бог обмана замер, чуть склонил голову набок и несколько долгих секунд изучал доску с выражением заинтригованного исследователя, получившего редчайший артефакт.       — Как интересно, — тихо протянул он.       Пятую партию Гарри всё равно проиграл. Но на этот раз разрыв был крошечным, а сопротивление — ожесточенным.       Позже, тем же вечером, когда они вновь стояли на балконе, обдуваемые прохладным ночным ветром, Локи неожиданно заговорил:       — Там, в Изнанке миров, ты спросил, как я справляюсь с чужой силой внутри. Я ответил, что никак.       — Я помню, — кивнул Гарри.       — Так вот, это была не совсем правда. — Локи, не отрываясь, смотрел вдаль, туда, где во тьме мягко пульсировал свет Биврёста. — Я справляюсь с этим ровно тем же способом, каким делаю и всё остальное: нахожу этому применение. Это нельзя назвать ни смиренным принятием, ни полным контролем. Скорее... это соглашение. Ты признаёшь, что эта сила существует в тебе, а она, в свою очередь, признаёт твое право на существование.       Бог обмана замолчал, и повисшая тишина казалась тяжелее обычного.       — Поверь, это намного хуже, чем кажется на первый взгляд, — наконец добавил брат Тора. — Но это определённо лучше, чем ничего.       Много позже, лежа без сна в своей кровати, Гарри снова и снова возвращался мыслями к этому разговору. В густой темноте покоев он безмолвно разглядывал таинственные серебристо-золотые нити, проступающие на его собственных руках и издающие едва уловимое, призрачное свечение.       Соглашение.       Не триумфальная победа, но и не горькое поражение.       Хрупкий, обоюдоострый договор о сосуществовании.       Быть может, именно этого слова — такого простого и пугающе рационального — ему всё это время отчаянно не хватало.