Глава 3

Задержав руку при передаче пайки на следующий день после великого открытия, Бадени уверился в своей правоте: ему не показалось. Когда он касался Очи, зрение возвращалось, мертвый глаз, скрытый повязкой, оживал. Господь и впрямь самолично привел к нему того, кто сможет вернуть утраченное, пусть и обязан будет ради этого всегда оставаться рядом. Впрочем, компания Очи не была такой уж тягостной ношей: большую часть времени он был смиренным мирянином, покорным воли Бадени, имел понимание своего места и никогда не перечил, хотя порой и выкидывал всякие чудачества, как с раздачей милостыни нищим или желанием научиться грамоте. Но теперь Бадени находил эти странности почти милыми и готов был закрывать на них глаза. В последующие недели он молился куда чаще. Читал Pater Noster, Ave Maria или Gloria Patri, будто перебирал четки, каждый раз, когда собирался в очередной раз «случайно» коснуться Очи. Тот как-никак был закаленным в боях наемником, поэтому отлично чувствовал, когда к нему пытаются подкрасться и дотронуться без спросу. Однажды, когда Бадени протянул руку, чтобы убрать пожухлый лист из волос, Очи перехватил запястье, даже не обернувшись. Это был провал. Потому Бадени и пришлось исхитряться, придумывать абсурдные предлоги, вести себя показательно неуклюже, выставляя все так, чтобы прикосновение хотя бы с натяжкой можно было принять за простое совпадение. Подобная тактика требовала тщательного изучения объекта и всестороннего наблюдения, в чем, по мнению Бадени, он весьма преуспел. Он изучил распорядок дня Очи: узнал, во сколько он просыпается, что обязательно снимает жилет и закатывает рукава рубахи, прежде чем взяться за лопату, когда делает перерыв, сколько хлеба съедает и как много часов уделяет упражнениям в письме (используя для этого скомканные черновики Бадени), и даже то, что в жаркие дни на закате ходит обмыться в речке за холмом... Важна была каждая мелочь. То, как успокаивается его дыхание, когда он засыпает, как волнятся черные волосы, если выпустить их из хвоста и дать рассыпаться по плечам, как дрожат во сне ресницы, как белеют костяшки, когда он сжимает перо, и как залегает складка между бровей, стоит Очи столкнуться со словом, написание которого ему неизвестно. Все это было очень полезно и давало Бадени представление о том, с кем ему предстоит разделить... вероятно, остаток жизни? С каждым днем наблюдений Бадени находил в своей родственной душе все больше достоинств, которые не рассчитывал встретить в простом крестьянине, и все чаще молился о том, чтобы не впасть от этого в гордыню. На основе своих наблюдений Бадени сделал следующий вывод: Очи — человек, быстро адаптирующийся под обстоятельства и многое принимающий со смирением, однако перемены чересчур резкие могут его насторожить. Из этого следовало, что приучать Очи к его, Бадени, прикосновениям следует постепенно, шаг за шагом, и тогда тот ничего не заподозрит. Первым делом он приучил Очи к тому, что задерживает руку, отдавая пайку. Обычно в этот момент он отвлекал его ненавязчивой светской беседой: — Ты ведь понимаешь, что раздача хлеба нищим не приведет тебя в Рай? — Конечно, вы уже говорили об этом. — Просто надеюсь на то, что однажды ты образумишься и начнешь тратить свои силы на действительно стоящие того вещи. — Угу. — Кстати, не хочешь, чтобы я благословил тебя на дорогу? — Не стану вас утруждать. — Как знаешь. Когда Очи перестал выглядеть удивленным этими беседами, Бадени перешел к следующему шагу. — Очи, передай мне, пожалуйста, наблюдения за девятый и десятый месяцы позапрошлого года. — Но они ведь лежат прямо перед вами. Вон в той стопке. — Перестань упрямиться и сделай, как я сказал. — Да, конечно. Ухватив Очи за руку, Бадени пристально уставился на тисненые корешки книг, которые теперь мог разглядеть до последней трещинки. — Все верно. Пожалуй, то, что ты научился читать, не такая уж беда. Твой навык может быть полезен. — Я рад, что вы так думаете. — Но твое стремление писать собственные сочинения я все же не могу одобрить. — Тут уж ничего не поделать. Еще Очи завел дурную привычку помогать в церкви, чем гневил Бадени, но, как и от подачи милостыни, отказываться от нее и не думал. Должно быть, он подозревал о подобной реакции, иначе бы не стал скрывать. Об очередном чудачестве своей родственной души Бадени узнал случайно. — Как только закончите, вы сегодня вольны делать, что вздумается, — однажды, заглянув в сад, где Бадени занимался сбором яблок, оповестил Грабовски. — А как же конюшни? Нынче церквушка состояла при маленькой, вырождающейся деревне, но так было не всегда. Прежде тут стояло процветающее и обещавшее скоро разрастись в город село при торговом тракте. В рассчет на то и построили церковь: с кельями, счетовой, кухней, погребом, конюшнями, кладбищем и садом, яблони в котором, впрочем, без должного ухода уже более чем наполовину выродились в дичку. Но в одну дождливую весну река, через которую был перекинут ведущий на тракт мост, разлилась, подточила опоры, и тот рухнул прямо в бурные воды, унеся с собой жизни тех, кто проезжал по нему. После того случая мосты строили как выше, так и ниже по течению, но что-то постоянно мешало: то новый разлив, то гибель рабочих, то неурожай. Молва шептала, что это противятся возведению новых мостов неупокоенные души тех, кто сгинул при обрушении. Со временем у властителя местных земель просто закончилось терпение, а может, и деньги, — и он бросил затею восстановить этот торговый путь. Тракт в итоге пошел вдоль реки до предгорий, где она превращалась в мелкий ручей, пересечь который не составляло труда и ребенку, а выиграло от этого другое село, в добром часе пути отсюда, которое и впрямь быстро обзавелось стенами и стало зваться городом. На память о былом величии осталась лишь неуместно большая церковь, рассчитанная на несколько дюжин человек, которую нынче обслуживали только двое: Грабовски да Бадени. Посему на их плечах лежала уйма рутинной работы, которую Бадени выполнять ненавидел и всячески старался покончить с ней поскорее. Собрав яблоки, он рассчитывал перейти к чистке конюшен. Яблоки бы как раз пригодились: легче поладить с лошадью, когда у тебя в руках угощение. — О конюшнях не волнуйтесь. Добрый человек вызвался помочь с уборкой за пайку хлеба. — Уж не тот ли это добрый человек, — с подозрением прищурился Бадени, — что недавно помог вам донести из города книги? — Он самый! И как вы только узнали? — Глупцы довольно предсказуемы. Он сунул в скапулярий несколько яблок, мелких и кисловатых, и направился к конюшням. — Куда же вы? — Проверю, как идет работа. С этими словами он скрылся в церкви. Чем обходить, проще было пройти насквозь, через внутренние помещения, и выйти из неприметной дверцы, ведущей к мощеной площадке у конюшни. Тихо отворив створку, Бадени замер, скрытый тенью глубокой ниши, наблюдая. Очи уже закончил с конюшнями, благо жили при церкви всего две лошади: гнедой мерин, которого крестьяне с позволения Грабовски за небольшую сумму арендовали для пашни весной, да серая в яблоках кобылка, подаренная приходу для облегчения путешествий между деревнями и распространения Слова Божия. Стойла были вычищены и застелены свежим сеном, лошади топтались у коновязи и лениво жевали овес из ведер. Очи стоял к церкви спиной и водил щеткой по рыжеватой в свете солнца шерсти гнедого, время от времени легонько похлопывал его по холке и напевал что-то себе под нос. Он был в рубахе, а жилет перекинул через коновязь. Рубаха между лопатками промокла потом, а собранные в хвостик волосы раскачивались в такт простенькому напеву. Картина эта была до того мирной и пасторальной, что Бадени нашел себя улыбающимся, хотя совершенно не имел такого намерения, да и вовсе пришел Очи отчитать. Вспомнив об этом, он вернул своему лицу былую хмурость. — Ну и что же ты, бесстыдник, тут затеваешь? — Господин Бадени? Стоило Очи повернуться на голос, как в него тут же полетело яблоко. Он поймал его, кажется, даже не удивившись. — Вздумал конверзом заделаться? — И в мыслях не было. — Ты ведь не забыл, что служить должен мне, а не Грабовски? Тебе повезло, что он не узнал про бумаги из каменного циста, с которыми ты пришел ко мне. Иначе гореть тебе сейчас на костре. Очи кивнул и откусил от яблока половину, а вторую отдал мерину. — Лучше тебе не крутиться у церкви, чтобы никто и не думал связать нас как сообщников. Если одного схватят, пусть хоть другой уцелеет. — Как скажете. Очи заметно помрачнел. — Хотя против того, что ты будешь чистить стойла и ухаживать за лошадьми, я ничего не имею. Они пригодятся нам, если придется бежать. Но делай это так, чтобы я не знал. — Ох, конечно. — Верхом ездить умеешь? — Немного. — Если нам придется бежать, сможешь удержаться на лошади? — Угу, — кивнул он и, заметив, что Бадени такой ответ не удовлетворил, продолжил: — Чтобы оплатить свое обучение в гильдии, я брался за любую работу. Чистил конюшни, помогал объезжать лошадей... Я неплохо лажу с животными. — Хмм, понятно. — А вы? Бадени пожал плечами. — Я обучался верховой езде с детства. Но, честно сказать, считаю, что зря тратил время. Езда, музыка, фехтование — лишь способ пустить пыль в глаза. У меня никогда не было к ним таланта и надобности в них. — Впервые слышу, чтобы вы признавались, что к чему-то у вас нет таланта, — сказал Очи и тут же отвел взгляд, будто опасаясь, что ему достанется за дерзость. — Вот, держи еще яблок, — Бадени вложил ему в руки все, что оставалось в скапулярии, и с неудовольствием заметил вернувшимся зрением изумление на загорелом лице: — И съешь на этот раз сам, лошадям я еще принесу. Очи покрутил в руках маленькое красное яблочко, будто не зная, что с ним делать, и вновь обратился к Бадени: — Насчет тех документов из циста. Вы же добавите к ним свой труд, когда закончите? — С чего бы? Чтобы какой-нибудь бездельник спустя десять, двадцать, а то и пятьдесят лет мог нажиться на моей работе? Нет уж, мой труд будет только моим либо ничьим больше. Если инквизиция раскроет нас до того, как я смогу опубликовать свои изыскания, я их просто сожгу. До конца того дня Очи помогал Бадени скоблить лошадей да собирать яблоки, а к ночи вернулся в сарай и больше у церкви не появлялся, либо слишком уж умело подгадывал время. Впрочем, конюшни с тех пор Бадени чистить не приходилось, да и лошади в них стояли выглаженные и накормленные. По вечерам, после дня работы в тоннеле и мытья в реке, Очи возвращался расслабленным, во влажной рубахе, с распущенными по плечам волосами и с жилеткой в руках. Он вешал ее сушиться, а сам садился писать и часто засыпал прямо над рукописью. Такие моменты нравились Бадени больше всего: он мог беспрепятственно читать свеженаписанные строки вовсе без линзы, всего лишь склонившись у спящего Очи над плечом, запустив ладонь за ворот его рубахи и слушая спокойное дыхание. Ему удивительным образом льстило быть первым читателем сочинений этого чудака. — Гелиоцентрическая теория привела меня к мысли, что если миры земной и небесный едины, то и разделение людей на сословия по признаку рождения есть лишь искусственная преграда, призванная оградить власть имущих от гнева попираемых их пятой. Ведь если все люди созданы по единому образу и подобию, то во всех нас в равной степени живет земное и небесное, а значит, каждый человек заслуживает своего шанса на счастье лишь потому, что он существует в этом полном надежды мире... Бадени, как священнослужителю, стоило бы задохнуться от возмущения лишь при виде этих строк, но он с удивлением нашел себя восхищенным смелостью мысли простого крестьянина. — Каков наглец! Вы только посмотрите, каков! Богохульник! — прошептал он в изумлении. — М-мнх... Господин Бадени? Очи под его ладонью шевельнулся, приподнял голову и заморгал заспанными глазами. Если бы Бадени сейчас резко отдернул руку, наверняка это выглядело бы подозрительно, так что он не стал, вместо этого с нажимом проведя большим пальцем по дуге крепкой шеи. — Ты так умаялся, что завалился спать прямо за столом. Даже будить жалко стало, так сладко сопел. — Простите, — сонно пробормотал Очи, вызывая у Бадени прилив странного жара в груди. — Я заметил, что устаю от чтения и письма куда сильнее, чем от рытья тоннеля или тренировок с мечом. — Разумеется. Умственное усилие требует навыка и концентрации, неподготовленному разуму оно трудно дается. Но твои попытки, несмотря на всю их абсурдность, достойны уважения. Очи положил свою грубую ладонь на ладонь Бадени и поднял голову со стола, глядя на него снизу вверх и явно смущенный неожиданной похвалой. — Слышать такое от вас... Очень вдохновляет. Спасибо. Благодаря их соприкосновению взор Бадени был ясен, потому он четко увидел, как под слоем крестьянского загара на щеках Очи зарделся румянец. И, должно быть, это каким-то образом оказалось заразно, раз уж вскорости Бадени ощутил, как и его щеки и шея горят, будто после полного дня работы под палящим солнцем. — Не зазнавайся. — Не буду. Очи кивнул, но в его темных глазах явно плясали бесы. — Сегодня я задержусь. Проконтролирую твои наблюдения за звездами. Мне нужны только точные сведения! — Разумеется. — Тогда прочь из-за стола, мне нужно работать. Очи уступил ему как всегда, без возражений. До наступления темноты Бадени только и делал, что без толку перекладывал записи и листал книги, погруженный в мысли о воплощении своего давнего несбыточного желания. Сегодня. Это случится сегодня. Он вновь увидит звезды! Его сердце колотилось от восторга, а разум бродил в воспоминаниях. Каково оно было прежде, ночное небо? Память указывала на схемы и измерения, четкий порядок движения небесных тел, на загадку попятного движения планет, которую он поклялся однажды разгадать... Но все не то! Он искал воспоминания о чистой радости созерцания, сродни той, что отразилась на лице Очи, когда он увидел Венеру в полной фазе. Постойте-ка. А разве прежде, до знакомства с Очи, Бадени тосковал так сильно по ночному небу? Разве его разум не был более умозрительным, чем созерцательным? Как же так случилось? По всему выходило, что острую тоску по наблюдению за звездами и любованию их величавым блеском пробудил в нем невежественный крестьянин, который каких-то полгода назад и читать-то не умел. Удивительно! Неужто ему Бадени обязан тем напором и вдохновением, что толкали его за стол и заставляли ночами напролет работать без отдыха, оттачивая методу и корректируя расчеты? Не могло же такого быть, в самом-то деле! Чтобы столь примитивное создание дарило искру озарения величавому Творению Божьему. И все же... — Господин Бадени! — в голосе Очи также слышалось волнение, будто он тоже с нетерпением ждал этой ночи. — Марс взошел, нам пора. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, унимая волнение и подступающую тошноту, которая всегда настигала его в самые роковые моменты жизни. — Иду! Когда он ступил за порог сарая и взглянул на небо, оно показалось ему мрачным пологом, что накрывал истлевший бесформенный мир. Невозможно было различить не только звезды, но даже линию горизонта. Луны сегодня не было, и потому ночной небосвод для глаза Бадени казался лишь монотонной пыльной декорацией, плохо отражающей реальность. Очи шел рядом, чуть впереди, и, чтобы не соблазниться возможностью коснуться его, Бадени пришлось спрятать руки в скапулярий и нахохлиться подобно озябшей птице. — Сегодня небо на диво чистое, ни облачка! Совсем не похоже на ту ночь, когда я впервые увидел Венеру в полной фазе. — Хмм... — Однако волнуюсь я почему-то совсем как тогда, — признался Очи зачем-то. — Ну, вот мы и пришли. Насколько Бадени мог судить, они стояли на возвышенности, и значительных помех вокруг не было. Ни деревьев, ни костров — ничего, что могло бы отвлечь от наблюдений. — Да, это место подходит. Голос его был спокоен, а вот руки дрожали в нетерпении и недостойно потели, словно он был прыщавым юнцом, впервые сдающим экзамен. Он стоял так, чтобы Очи не мог увидеть лица, изображая полнейшее равнодушие, но грудь то и дело сдавливало волнением. Едва послушными пальцами Бадени отстегнул от пояса астролябию и протянул Очи, ожидая, пока тот потянется, чтобы забрать инструмент. Он не подвел, и всего спустя миг живительное покалывание в висках сообщило Бадени о том, что его глаза готовы ожить. В порыве нетерпения он сорвал повязку, обычно скрывающую уродливую цену, что он заплатил за свое любопытство, и поднял лицо к небу. А в следующий миг он увидел. Горизонт, изрезанный неровной линией гор, легко читался благодаря разлитому по небосклону туману Млечного Пути. Звезды были еще ярче, чем Бадени их помнил: словно песчинки чистого света, рассыпанные по чернильному куполу над головой, величавые и прекрасные, они взирали на него, подобно взорам тысячи ангелов небесных, наполняя душу покоем и радостью. И в центре всего этого стоял Очи. Очи, который смотрел ему прямо в глаза и не отнимал руки. — Сегодняшняя ночь поистине прекрасна, не правда ли? И он улыбался, так радостно и спокойно, что хватка Бадени разжалась, и астролябия, забытая, бесшумно упала в траву под ногами. — Ты... Давно ты знаешь? Желудок снова сжимало волнение, а колени почему-то стали будто кукольные шарниры, неподвижные и чуждые воле. Шаг. — А это важно? Очи приблизился, перстом прочертил круг по раскрытой ладони Бадени, будто рисуя орбиту Земли, и скользнул пальцами меж его, переплетая их друг с другом. Все существо Бадени задрожало от этого жеста, от теплоты в блестящих темных глазах, от нежности, с которой они вглядывались в его в поисках чего-то. Еще шаг. Очи оказался так близко, что заслонил собой почти весь небосклон. Он был выше Бадени, и тому пришлось поднять голову, чтобы видеть его. Но как же отчетлива была каждая его черта! И длинные волосы, которые, играя, трепал ветер, и дурацкие густые ресницы, и печальные брови, и мягкая улыбка. И эта проклятая трещинка на нижней губе, которая так и манила взгляд. Во рту вдруг пересохло. Очи подошел вплотную, наклонился и остановился совсем близко, так что Бадени мог чувствовать тепло его дыхания. Сердце колотилось как у загнанной лошади. Все происходящее вдруг показалось безумием. Их переплетенные пальцы, губы Очи, остановившиеся на расстоянии поцелуя, и то, как сладко тянуло в груди от желания рвануть вперед и покрыть это расстояние в один миг. Уничтожить, смять его, будь оно неладно, ощутить, каковы на вкус эта проклятая трещинка и эти губы, прильнуть всем телом, вцепиться пальцами в волосы и потянуть их, не дать увернуться, уйти от того проклятого вдохновения, которое Очи будил в нем одним своим бестолковым существованием! Бадени отпрянул, испуганный силой обуявшей его жажды. Прежде он со всей свойственной ему логикой и рассудительностью полагал, что желает лишь ясного зрения, которое мог дать ему Очи. Теперь же он понял, что желал обладать самим Очи во сто крат сильнее.