Глава 4

Одна из главных христианских добродетелей — целомудрие. Священники, принимая сан, дают обет безбрачия и тщательно усмиряют плоть, что всеми силами старается отвлечь их от служения. Для Бадени это никогда не было проблемой: он в совершенстве контролировал сосуд своего духа, и гордился тем, что мог побороть любое искушение, вытерпеть любую боль. Так как же вышло, что он всем своим существом возжелал мужчину? Он едва помнил, как сбежал от окликающего его Очи, как поскользнулся на влажной тропинке, как упал, запачкав тунику и скапулярий, как поднимался, долго и неуклюже, размазывая по лицу слезы и грязь. Казалось, эти пятна теперь никогда не удастся смыть, как и позор с его души. Он вошел в церковь, надеясь найти в доме Божьем приют и покой, но нашел лишь пустоту и мрак. Бадени брел между скамьями, загнанно дыша, и каждый издаваемый им звук множился, дробясь меж каменных стен, осуждающим шепотом, пригибая все ниже к грешной земле, где ему было самое место. Он упал на пол, и тошнота, затаившаяся на время, взяла над ним верх. Его рвало долго и болезненно, все его существо будто выворачивалось наизнанку, являя миру накопленные за годы жизни грехи: гордыню, дерзость, сквернословие, убийство и, наконец, сладострастие, неодолимую похоть, что он испытал там, под взором тысяч звезд. Привлеченный шумом, вышел Грабовски. Должно быть, он занимался переписыванием взятых в библиотеке фолиантов, пользуясь тем, что Бадени не было и некому было занять кабинет. — Бадени! Что с вами? Вы больны? Грабовски опустился рядом, попытался заглянуть в лицо, но Бадени не мог этого позволить. Его живой глаз жгло слезами стыда и отчаяния, и признаваться сейчас кому-либо, кроме Господа, в своем грехе Бадени не хотел. Он помнил слова Грабовски о том, что любовь родственных душ — чудо, что не должно быть измерено людским мерилом, потому что она дарована свыше, но не мог принять это. То, что он чувствовал к Очи, никак не могло быть Даром Божьим. Эта низменная потребность, искушавшая душу и тело, требовала близости самой плотской и греховной, какую можно было представить. И, что самое ужасное, Бадени не находил в себе сил противостоять ей, и даже более того: осознал, что уже какое-то время потакал этому желанию, сам того не понимая. То, как он украдкой разглядывал Очи, как стремился продлить прикосновение, как все ближе подбирался к нему, словно змей-искуситель! Ох, его несчастная родственная душа не заслужила такого! Бадени стало ясно, что, находясь рядом, он рано или поздно не сможет удержаться от соблазна и развратит Очи, запятнает его своими грязными помыслами. Такого допустить нельзя. Из них двоих именно Бадени, как священнослужитель, обязан был усердно противостоять греху. Это его долг. — Бадени? Как вы себя чувствуете? Помочь вам подняться? — Не нужно. Принесите лучше воды и ведро с тряпкой, я уберу за собой. Возможно, таким образом его наказывали за гордыню. За то, что не считал Очи достойным себя, за злобу и спесь. За то, что он — Бадени. Той ночью он так и не сомкнул глаз, лежа на полу своей комнаты и глядя невидящим взором в потолок. За окном шумел ветер, плакали птицы, постепенно небо засветлело и по стене напротив окна расползлось солнечное пятно. Оно двинулось к двери, скользнуло на пол, а после — снова поднялось на стену и, прежде чем исчезнуть, застыло ненадолго на потолке обвиняюще багровым порталом, похожим на вход в преисподнюю, готовый поглотить его неправедную душу. В дверь несколько раз стучал Грабовски, но Бадени так и не ответил. Он чувствовал, что его язык, тело и разум онемели, прямо как сердце, которому он запретил трепетать при мыслях об Очи. Непослушное, оно нуждалось в усмирении и в конце концов научилось биться ровно и размеренно, как ему и было предписано. — Бадени, — снова стучал в дверь неугомонный Грабовски, — если вы сейчас же не ответите, я войду! Пришлось подниматься с пола, одолевая каменную усталость и опираясь о стену, плестись к двери. Странно, эта комната всегда казалась такой маленькой, но теперь, чтобы преодолеть ее, требовались так много сил и шагов. — Слушаю вас. Дверь все-таки открылась. — Я уж думал, вы ушли куда-то, не сказав мне. — Испугались, что сбежал? Должно быть, ему показалось, но Грабовски как будто посмотрел с обидой. — Приходил тот наемник, искал вас. Я сказал, что вы заболели. — А. Хорошо. — Может, поделитесь тем, что вас волнует? Бадени фыркнул, не скрывая пренебрежения: — С такими вопросами можете обращаться к своей пастве. Они всегда рады трепать языками и слушать наивные байки, — он оттеснил Грабовски, вышел из комнаты и направился в счетовую. Тот увязался следом, поэтому Бадени продолжил говорить: — О чудесах, о родственных душах, о том, как прекрасна дарованная свыше любовь... Ха! Я не такой, как они. Мне нет нужды обманывать себя. Я достаточно силен духом, чтобы увидеть грех, когда сталкиваюсь с ним. А теперь уйдите, мне нечего больше вам сказать. Грабовски аж задохнулся от возмущения: — Как священник может быть таким!.. В своем высокомерии вы не видите, что есть люди, которым искренне небезразлична ваша судьба. Коли вы не в силах разглядеть даже это, вы и впрямь слепы. Мне вас жаль. Надо же, не промолчал, как обычно. Хоть Грабовски, рассерженный, ушел, Бадени это не обрадовало. Он чувствовал, что позже пожалеет о резкости своих слов, как случалось уже много раз, но таков уж он был. Пузырек чернил нашелся в нижнем ящике. Бадени сжал его в ладони и, сунув руки в скапулярий, вышел прочь из церкви. Раз уж это его ответственность, он обязан все прояснить раз и навсегда. Очи нашелся в сарае. Он сидел за письменным столом и грыз кончик пера, являя собой образчик сосредоточения и творческих мук. Увидев Бадени, он вскочил, едва не опрокинув стул, в его жесте читалась такая искренняя радость, что стало больно. Следовало положить конец всему здесь и сейчас, пока не поздно. Пока Бадени все еще чувствует в себе силы сопротивляться быстро разгорающемуся томлению в груди. — Я принес чернил. Он прошел мимо, со стуком поставив на стол баночку. Очи следил за его движениями, будто ожидая чего-то. — Покончим с этим, — собственный голос доносился будто бы издалека, словно произносимые слова шли от кого-то другого, кого-то куда более рассудительного и жестокого, чем он мог когда-либо стать, — Мой ответ «нет». Я не собираюсь связывать свою жизнь с неграмотным крестьянином. После того, как я закончу свой труд, мы разойдемся в разные стороны и никогда больше не встретимся. Это будет конец. — Я не верю вам. Вы можете убеждать себя в чем угодно, но ваши действия говорят об обратном. Удивительно! Сегодня что, все сговорились против него? И где только Очи отыскал храбрость противиться ему? Такого прежде не бывало, и это злило невероятно. Его глупая родственная душа не понимала, что они оба угодили в дьявольскую ловушку и находятся в плену опаснейшего заблуждения. — Если вы не хотели признавать меня как родственную душу, то почему касались? К чему было все это? И та ложь о необходимости наблюдений? У вас было более чем достаточно данных, чтобы... — Ты не понимаешь! — прервал Бадени, лишь бы не слышать его голоса. — Мне просто хотелось взглянуть на небо! Вот и все! Ты хоть знаешь, каково это? Быть ослепленным, оставленным в этом сером и мрачном мире теней? Годами не видеть звезд? Хотя откуда тебе... Очи молчал очень долго. Казалось, он вовсе передумал продолжать их ссору. Но, когда Бадени уже открыл рот, чтобы положить всему конец, вдруг тихо заговорил. — Я разочарован. Мне казалось, вы умнее. — Да что ты о себе возомнил? — В ваших словах столько ошибок, — Очи разжал пальцы, в которых все еще стискивал перо, и оно выпало из них, сломанное и измочаленное. — Я никогда не обрабатывал землю, а значит, меня нельзя назвать крестьянином. Благодаря госпоже Иоланте я научился писать и читать, поэтому неграмотным я тоже более не являюсь. И я отлично знаю, каково это: не видеть небо годами. Кажется, дар речи исчез, и Бадени мог лишь вопрошать, словно болванчик, снова и снова: — Что? — В день нашего знакомства, когда вы велели мне продолжить наблюдения за Марсом, я пытался сказать вам: я не мог смотреть на небо. Мне казалось, что оно наполнено тысячами глаз, с презрением взирающих на нас, отвратительных созданий, копошащихся в грязи и пороках этого прогнившего мира, наполненного только болью и ужасом. Картина, нарисованная им, была так мрачна, что по спине пробежал холодок. Раньше Бадени не понимал, почему Очи, несмотря на свое кровавое ремесло, только и твердил что о желании увидеть Рай. Куда ему, наемнику, до райских кущей? Но теперь все стало на свои места: он всегда понимал, что на небеса ему путь заказан, но и тут, на земле, не мог найти ничего, ради чего стоило жить. Что за мучительное и жалкое существование было у его родственной души? Очи шагнул ближе с решимостью, которая заставила Бадени попятиться. — Но потом в моей жизни появились вы. И гелиоцентризм. Вы сказали, что сможете доказать единство неба и земли. Я сумел найти надежду в этом ужасном мире, и, хотите вы того или нет, но именно вы мне ее подарили! Он снова подошел слишком близко, и Бадени почти мог видеть его улыбку и протянутую руку, на которой этот глупый мирянин готов был преподнести ему свое сердце. — Быть может, Господь связал нас для того, чтобы мы оба могли показать друг другу красоту небес? В груди ныло. Хотелось взять эту руку, сжать ее и не отпускать никогда. — Ты не понимаешь, — Бадени отступил, запнулся, но сумел устоять. — Ты не священник, поэтому не можешь знать, как страшен грех, к которому ты по неведению готов склониться. Что ждет тебя в Аду... Лучше тебе и не знать. Пойми: я пытаюсь спасти твою бессмертную душу! — Вы все верно говорите. — Ну вот, ты, наконец, образумился! Очи прервал его прямым и твердым взглядом, который ощущался почти вещественно. — Я глуп и невежественен, и Святого Писания я не читал. Но я знаю, что вы хотите меня, а я — вас. И что сам Господь соединил нас узами родственных душ. Так почему вы продолжаете называть эти чувства грехом? — Ты так ничего и не понял! — Нет, это вы не можете понять. Даже собственное сердце остается для вас загадкой. Вы способны заставить Землю прийти в движение, но слишком боитесь довериться кому-либо, потому и прячетесь за своим саном, как за ширмой. — Вздор! Я не желаю более тратить свое время на пустые разговоры! — выпалил Бадени и, развернувшись, ушел прочь, довольно быстро убедив себя, что это вовсе не выглядело как побег. После этого дня мир потерял последние краски. Бадени искал отвлечения там, где привык: в работе. Чтобы не оставлять себе времени на ненужные размышления, он погрузился в нее полностью и без оглядки на нужды бренного тела. Он почти перестал есть, потому что это отнимало время. Зато теперь он мог отдавать Очи еще больше хлеба, что тот, впрочем, никак не прокомментировал. Сну Бадени позволял одолеть себя, лишь когда расчеты заходили в тупик, и лишь до мгновений, когда в его видения врывался Очи. Порой чудилось, что Очи осторожно поднимает его на руки и переносит на грубо сколоченную кровать. Снимает обувь и ослабляет пояс, накрывает одеялом, а сам садится рядом и невесомо гладит по волосам, задевая иногда тонзуру. Бадени всегда просыпался после таких снов отдохнувшим, но пристыженным слаботью духа, ищущего утешения в иллюзиях. Когда он работал в сарае, Очи часто приходил и молча садился рядом, не глядя на него. В одной руке он всегда держал книгу, в чтение которой погружался, а вторую предлагал Бадени. — Я же сказал, что отказываюсь. — Это не для вас, это для гелиоцентризма. Говоря это, Очи даже не поднял взора от книги — какого-то ужасного перевода La Commedia, который, по мнению Бадени, не должен был существовать, дабы не оскорблять память великого поэта. Прикосновение Очи всегда дарило ясность взора, облегчение и спокойствие, но и заставляло постоянно сражаться с растущей жадностью. Ох, если бы Очи только знал, какие греховные мысли вызывало одно только касание пальцев, он бы с ужасом убежал прочь. Вспомнилось, как его перст провел круг по ладони Бадени, как пальцы скользнули меж его пальцев... Требовалось как минимум трижды прочесть про себя Pater Noster, дабы очистить разум от грешных мыслей, но и это помогало лишь на время. А, если не помогало, Бадени нарочно шумно отодвигал стул и сообщал: — Я пройдусь. Стол пока твой. Он шел в трущобы, чтобы навестить нищих, что по-прежнему были живы лишь благодаря нелепой доброте Очи. Те без ропота соглашались сделать все, о чем попросит Бадени, лишь бы и дальше получать хлеб, и он без зазрения совести пользовался их уязвимым положением. Кожа на их головах становилась пергаментом, а игла — пером. Этот способ спрятать от глаз инквизиции мятежную книгу Очи был настолько нелеп и абсурден, что едва ли кто-то вообще мог о таком помыслить. И именно потому он мог сработать. К счастью, память Бадени хранила каждую богохульную строчку прочитанного им труда, и воспроизвести его не составляло никакой сложности. Он приходил в трущобы день за днем, страница за страницей, покуда Очи не поставил в своем сочинении последнюю точку, а Бадени не повторил ее на скальпе нищего. Даже последняя смехотворная строчка была тщательно скопирована: «В случае публикации этой книги отдайте десять процентов от прибыли пану Потоцкому». Удивительно, как въелись Очи в память эти слова из письма, найденного среди документов в каменном цисте! В отличие от Бадени, который не собирался ни с кем сотрудничать и никому помогать в исследованиях, даже косвенно, Очи относился к содержанию каменного сундука с еретическими трудами как к реликвиям прошлого: с трепетом и почтением. Он называл это историей. Может, именно поэтому Бадени и решился на воплощение рискованного и ненадежного плана. Шансы очень малы, но, если удача будет ему благоволить, книга Очи тоже станет частью истории. Бадени знал, что должен был совершить далее, и даже то, что собственное исследование, такое обширное и тщательно выверенное, подошло к концу, не смогло развеять его мрачности. В другое время он, вероятно, пребывал бы в священном экстазе от понимания, что наконец совершил нечто, что сделает его по-настоящему особенным. Но отчего-то торжество оставляло на языке вкус пепла. Он не стал сообщать о завершение своего труда, решив дать себе немного времени на раздумья и обретение душевного покоя. Видно, выглядел он действительно скверно, раз даже Грабовски, дувшийся уже который месяц, вновь решил с ним заговорить. — Вы стали странно вести себя в последнее время. И тот добродетельный наемник, что раздает хлеб нищим, тоже мрачен будто туча. Неужто эти перемены как-то связаны между собой? Они развешивали белье за церковью, ветер трепал некрашенные полотна, и они напоминали флаги капитуляции, выкинутые над осажденным замком. — Меня удивило и то, что вы вызвались помочь в рутинных делах. Поведение для вас в высшей степени нетипичное. Это прихоть или вы наконец усмирили гордыню? — Если помощь не нужна, я сейчас же уйду. — Нет уж, останьтесь! Подумалось, что для Бадени Грабовски, наверное, был ближе всего к тому, что имели в виду, когда говорили слово «друг». По крайней мере, со времен учебы. Но та дружба — блистательная и правильная дружба двух равных по происхождению и интеллекту — закончилась предательством, болью и смертью. Бадени был рад своим шрамам: они служили хорошим напоминанием о том, чем могут обернуться искренность и доверие. — Вы так вздыхаете, будто хотите облегчить душу, но не знаете, с чего начать. Давайте я помогу вам. Тот праведный муж как-то относится к вашему душевному недугу? Руки замерзли от холодной воды и устали, пока выжимали ткань. Как и спина, и плечи, но подобная усталость была приятным разнообразием после месяцев тяжелой умственной работы. Бадени встряхнул простыню и перекинул через веревку. — Разве это имеет значение? Грабовски развернулся к нему всем телом, да так резко, что вода из небольшой бадьи, которую он нес, выплеснулась Бадени на босые ноги. — Да смотрите же вы, куда идете! Удивительно, но Грабовски проигнорировал его возмущение. — Только не говорите мне, что этот человек стал вам дорог и вы поссорились? Неужто он тронул ваше сердце? Да нет, это ведь просто абсурд... Вот на это уже впору было оскорбиться. — Что ж, по-вашему, у меня и сердца нет? — Бога ради, не обижайтесь! Грабовски, видно, хотел всплеснуть руками, но вместо этого лишь пролил из бадьи еще воды. К счастью, Бадени успел увернуться, наученный прошлым опытом. — Просто вы всегда так холодны и нелюдимы, что трудно поверить, будто кто-то может вызвать вашу симпатию. — Видимо, у меня слабость к дуракам, — пробормотал Бадени себе под нос. К сожалению, слух у Грабовски оказался достаточно острым. — Вы так сильно им дорожите? Новая простыня, как белый флаг, взметнулась к небу и повисла на веревке. — Не понимаю, о чем вы. — Ну надо же... Чудно видеть вас, Бадени, в таком смятении духа. Если хотите моего совета, то попробуйте честно рассказать ему, что у вас на душе. Уверен, он вас выслушает. — Не думаю, что так будет. Даже у его доброты есть предел. Тем же вечером он сжег книгу Очи у него на глазах. Вероятно, это бы легче далось ему, знай он, что Очи по-прежнему обижен на него, но за последние месяцы он почти полностью вернулся к прежнему отношению. Более он не пытался говорить об их связи и приближаться к нему. Даже пайку принимал так, чтобы не столкнуться случайно руками. В этом не ощущалось неприязни, только уважение к решению Бадени, но все равно трудно было не чувствовать невидимую линию отчуждения, что теперь лежала между ними. Порой казалось, будто взгляд Очи слишком долго задерживается на нем, но каждый раз, стоило Бадени обернуться, оказывалось, Очи и вовсе не смотрит в его сторону. Что это было? Тайное желание? Очередной дьявольский соблазн, призванный сбить с пути истинного? Или то с восприятием играл разум самого Бадени? — Когда вы завершите свой труд, давайте вместе с госпожой Иолантой отпразднуем это событие? — Просто признайся, что в тебе говорит мещанское желание напиться. Они стояли у костра, который охотно пожирал черновики. Существование их для Бадени было сродни пятну позора. Его труд должен был быть безупречен, посему не было смысла оставлять нечто столь несовершенное, как черновые записи, полные ошибок и помарок. — А вас разве не прельщает эта мысль? Я слышал, раньше вы были монахом, а в монастырях варят лучшее пиво и вкушают причастное вино самого высокого качества. Хоть сказанное, по опыту Бадени, являлось чистой правдой, он, как служитель Господа, обязан был возмутиться хотя бы для вида. — Бесстыдник, да как у тебя только наглости хватает? Совсем от рук отбился. — И почему я совершенно не верю вашим словам? — Потому что не знаешь своего места. Улыбка, появившаяся на губах Очи, ножом резанула по сердцу. Нельзя было более откладывать. Бадени утешал себя тем, что спасает жизнь Очи и, что важнее, его душу. — Кстати, твоя книга. Ты закончил ее? — Да, закончил. — Принеси, хочу взглянуть. На минуту Очи исчез в сарае и вернулся, обеими руками нежно и торжественно удерживая оформленную в твердый переплет тетрадь. Подойдя ближе, он с гордостью протянул ее Бадени. — Я думал, вам не интересна вульгарная писанина простого крестьянина. — Дай-ка сюда. — Знаете, я ведь совсем не сведущ в науках. Всего год назад я и подумать не смел, что научусь когда-нибудь читать, а уж тем более мне в голову не приходила мысль о собственном сочинении, — Очи смущенно потер шею, робко отведя глаза. — Это стало возможным только благодаря вам и госпоже Иоланте. В книге наверняка много ошибок, так что я был бы признателен вам, если бы вы указали на то, что можно исправить и улучшить... Это и впрямь была та самая книга. Каждая ее волнующая, богохульная мысль, каждая старательно выведенная строка въелась в память и, Бадени мог поклясться, останется с ним до самой смерти. Не давая себе времени на колебания, он бросил книгу в огонь. Она упала в самый жар раскрытыми страницами и занялась, как сухая ветошь. — Что вы делаете?! Ему пришлось встать между Очи и полыхающим результатом трудов многих месяцев его жизни. — Это ради твоего же блага. Как думаешь, что сделали бы с тобой инквизиторы, попадись им твоя книга? Нельзя так рисковать, особенно сейчас, когда теория гелиоцентризма почти завершена. Смотреть на Очи было больно: в его глазах Бадени видел то же опустошительное разочарование, что испытал когда-то сам. Он надеялся, что Очи накричит на него, а может, набросится с кулаками. Даже вызов на дуэль был бы предпочтительней тихого и бессильного шепота: — Как вы могли так поступить со мной? Как могли сотворить нечто столь жестокое? Хотелось рассказать о своем плане, о том, что оставил слова, написанные Очи на головах нищих, и что, возможно, однажды его книга будет восстановлена, и его вдохновение будет жить, заражая сердца и умы других людей. Но это лишь пробудит напрасную надежду и станет помехой для осуществления плана. Их пути должны разойтись, иначе Бадени однажды не выдержит и совершит то, что перечеркнет всю его прежнюю жизнь, все принесенные им жертвы тогда станут напрасной тратой сил. Нет, он не может этого допустить. Каждый из них обязан помнить об ужасной реальности их существования. Так будет лучше для всех. Только вернувшись в церковь, Бадени понял, что его вероломный поступок опустошил их обоих. Он мог сколько угодно твердить себе, что сделал все правильно, но его сердце знало правду: в предательстве не могло быть ничего правильного. Его все еще преследовал взгляд графитовых глаз, и взгляд этот болезненно напоминал ему о том, что он видел в зеркале после того, как узнал о поступке бывшего друга. Только для Бадени тогда все разрешилось дуэлью, на которой он убил своего обидчика. Очи же никогда так не поступит. Очи никогда не причинит ему вреда. Это было так же очевидно, как и то, что Земля движется вокруг Солнца. Не зная, куда деть себя, Бадени сел за стол и положил перед собой чистые листы, коих осталось не так уж много, перо и чернила. Он давно откладывал этот момент. Следовало написать письмо, которое, возможно, сможет отчасти искупить его вину. Строчки складывались трудно, хотя содержание едва ли можно было назвать сложным. Но Бадени не привык просить, а в случае с Грабовски, которому предназначалось послание, он даже не знал, имеет ли на это право. «...Когда я сказал, что не помню стихов Лукреция, я солгал. Разумеется, за давностью лет не могу вспомнить все должным образом, однако ниже я постараюсь воспроизвести избранные отрывки. Надеюсь, вы простите меня за высокомерие и гордыню. Как бы странно ни было мне это признавать, вы были мне добрым другом, и я благодарен вам за это...» Бадени перечеркнул последние строки и хотел взять новый лист, чтобы переписать без помарок, но оказалось, что этот последний. Пришлось поспешно высушить чернила над свечой, перевернуть и продолжить как есть. Закончив, он взял страницы, на которых запечатлел строки из De rerum natura. Забавно, что всплывшие в памяти фрагменты будто бы призваны были обличить его пороки: Ибо надежда живет, что способно то самое тело, Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть. Опровергает всегда заблуждение это природа. Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье, Тем все сильнее в груди распаляется дикая страстность. Закончив, он сложил записи в конверт и засунул между книг по садоводству и богословию, малодушно надеясь, что его послание никогда не будет прочитано.