Глава 7

Двадцать пять лет спустя Бадени открыл глаза на рассвете. Он никогда не чувствовал в себе любви к ранним подъемам, но уклад жизни священнослужителя был вбит в него так крепко, что даже спустя четверть века после сложения сана, он все еще просыпался в один и тот же час. Впрочем, это не значило, что он тут же вставал и шел умываться, чтобы поспеть к хвалениям. Став светским человеком, он решил, что вправе давать себе послабления, а то и откровенно потворствовать желаниям. Вот и сейчас он нежился в постели, наслаждаясь утренней истомой, и перебирал в пальцах черные с яркой проседью пряди своего возлюбленного. Очи старел красиво и благородно: хоть его черты заострились, они все еще были тверды и отчетливы, разве что в уголках глаз залегли морщины, да тени под ними стали виднее. Он оставался таким же крупным и, несмотря на появившееся за последние годы оседлой жизни небольшое брюшко, не потерял ни стати, ни силы. Темные волосы, отросшие за это время до прежней длины, красиво переливались серебром, что проступало порой целыми прядями. Бадени любил запускать в эти волосы пальцы и расчесывать их вечерами, пока Очи читал для него вслух. Сам Бадени уже лет пять как стал седой будто лунь, превратившись в совершенно обычного сухого старика, который мог разве что внушать трепет школярам и студентам своим строгим видом и хлесткими комментариями. Дыхание Очи всегда менялось, когда он просыпался, Бадени отметил это еще когда впервые принялся присматриваться к нему, многие годы назад. Вдохи становились короче, а паузы перед выдохами — длиннее. Бадени проследил самыми кончиками пальцев ложбинку позвоночника между лопаток, поднялся выше, отвел в сторону волосы и поцеловал за ухом, которое тут же начало пунцоветь. Он оставил несколько поцелуев на челюсти и слегка прихватил зубами кожу на шее. — Ммн-х... Очи сонно перевернулся, и Бадени, наконец, завладел его губами. Прошло столько лет, а оторваться от них было так же трудно, как и в первый раз. — Ты опять жег свечи почем зря, — ворчливо заметил Бадени. Его бестолковый возлюбленный никак не желал беречь глаза и прекращать свои творческие экзерсисы даже после захода солнца. — Простите, когда начинаю, не могу остановиться. Он заключил Бадени в медвежьи объятия, и тому не оставалось ничего другого, кроме как смягчиться, продолжая ворчать лишь для виду. — Госпоже Иоланте и впрямь не следовало учить тебя писать. Можно было сберечь столько чернил, бумаги и свечей. — Вы будете сетовать на это до самой смерти? — И даже дольше! Провалявшись еще с полчаса, они все-таки встали и начали собираться. Бадени быстро умылся холодной водой, собрал им завтрак из хлеба и сыра и сел позади Очи. Закинув ногу на ногу, он принялся любоваться тем, как ходят под кожей мышцы спины, пока тот собирает волосы в высокий хвост. — Мм, давай задержимся ненадолго, — он провел пальцами по контуру лопатки и остановил прикосновение, положив ладонь на шею. Он чувствовал, как сладострастно дрогнул Очи, но тут же повел плечами, стряхивая руку. — Ну уж нет, у нас обоих есть работа, не следует опаздывать, — и развернулся к Бадени с лукавой улыбкой: — К тому же алчность есть великий грех, не забывайте об этом. В ответ Бадени только цыкнул. Кроткий и добрый Очи после знакомства с ним открыл в себе настоящий талант поддразниваний и игривых уколов. Может, это была та частичка души, которой ему недоставало, но ей-богу, лучше бы он и дальше обходился без нее! — Кстати! Вчера, пока вы спали, приходил посланец с письмом от Иоланты. Я написал ответ сразу же, но, вероятно, она навестит нас раньше, чем он до нее дойдет. — О, и о чем же там было, в ее письме? — Говорят, в епархии грядут большие перемены. Ничего точно сказано не было, она обещала объяснить при личной встрече. — Славно будет увидеться спустя столько лет. Интересно, как у нее дела? Они оделись и уже собирались приступить к завтраку, как в дверь постучали. Бадени, не отпуская пальцев Очи, осторожно выглянул в окно и покачал головой. Оказалось, Очи уже успел вытащить из-под рубахи зазубренный наемничий нож, который по старой памяти носил с собой. — Давно не виделись, госпожа Иоланта, — Бадени открыл двери, пропуская гостью внутрь. С ней был невзрачный мужчина в дорожной одежде, который глядел на всех подозрительно и часто оборачивался. — Госпожа лидер, это надежные люди? — Надежней не бывает. Заходи уже, Симон, не стой на пороге. Стульев было всего два, так что гости сели на сундук в изножье кровати. — Госпожа лидер, значит? — удивился Очи. — Долго рассказывать, — Иоланта отмахнулась, улыбнувшись. У нее не хватало переднего зуба, и Бадени захотелось узнать, что за история за этим стоит. — Но ты расскажешь? — Обязательно, только в другой раз. Здесь я проездом, дела не ждут. — Может, хотя бы представишь своего спутника? — Бадени кивнул на мужчину, неуютно мнущего в руках подол дорожного плаща. — Это Симон. Я вам ничего толком не писала, чтобы не подвергать риску ни вас, ни себя, но после вашего побега меня тоже схватили, а Симон помог мне сбежать. — Как же вас схватили? — удивился Очи. — Ведь ваш отец... — Как раз из-за отца и схватили. Хотели сместить его, чтобы ослабить влияние старого епископа. В какой-то мере им это удалось: я теперь печально известная еретичка, — Иоланта грустно улыбнулась, и только сейчас Бадени заметил, что на смену юной пылкой ученой пришла умудренная годами женщина со сталью во взгляде. — Неделю назад епископ скончался. — Он протянул долго. — Мог бы протянуть еще дольше, — подал голос Симон. — Если бы сын не стремился занять его место. Иоланта кивнула: — Официального объявления еще не было, но, по слухам, пост займет Антоний. Он скорее торгаш, чем священник, но нам это на руку. Трудно было поверить в то, к чему вела Иоланта. Нет-нет, не сейчас, не когда они с Очи, наконец, смогли осесть на одном месте и жить спокойно. У них обоих есть работа, Очи заканчивает университет, они так счастливы! — Думаю, пора обнародовать ваш труд, господин Бадени. Рукопись у вас? — Я сжег все при побеге. — Но вы сможете и восстановить, не так ли? — Мой труд слишком объемен и сложен для понимания, — он попытался найти способ охладить ее пыл. — Кто вообще станет публиковать такое исследование? — Его и не нужно публиковать. Только напечатать и распространить. — Напечатать? Ты говоришь о... — Печатном станке, — кивнула Иоланта. — Нам удалось раздобыть чертежи, и станок скоро будет завершен. Времена менялись столь стремительно, что Бадени и впрямь чувствовал себя стариком. Большую часть служения в монастыре он провел в скриптории, переписывая книги. Это было делом ответственным, почти священным. Он помнил, как постился и проводил долгие часы в молитвах, чтобы очистить разум перед тем, как сесть за писчий стол. Как ставил в конце особенно длинной книги Explicit Deo Gratias, хотя бывал бит за подобные вольности. Сейчас же работу скрипторов постепенно заменяли бездушные станки, и вместо месяцев труда просвещенного человека любой дурак мог наклепать сколько угодно экземпляров книг за пару недель. — Подумать только! Это замечательно! Значит, больше не нужно переписывать все вручную, и знания могут стать доступны для простых людей! А вот кто был рад подобному повороту истории, так это Очи. Этому Бадени не удивился: Очи всегда смотрел вперед, куда-то, куда взгляд Бадени, даже будь он снаряжен позаимствованной у Очи зоркостью, никогда не сможет проникнуть. — Все верно, — кивнула Иоланта и вернулась к прежней беседе. — Ваш труд, Бадени, можно распространить без указания авторства, чтобы не подвергать вас опасности. Со временем, когда идеи гелиоцентризма укрепятся в головах людей и станут общепризнанными, вы сможете объявить о том, что трактат принадлежит вам, а я помогу это подтвердить: у нас ведь будут все доказательства. Каждое слово будто вколачивало по гвоздю в помост, на котором их с Очи вздернут. Раньше, много лет назад, это бы не испугало Бадени, раньше он готов был потерять что угодно: статус, звание, глаза, лишь бы стать кем-то особенным! Но не сейчас. Возможно, он постарел, но теперь сама мысль о том, чтобы подвергнуть риску их с Очи тихое счастье, была невыносима. — Нет. — Но ведь... — Я сказал нет. Уходите. Очи, проводи. Он остался сидеть за столом, медленно и тщательно заворачивая несъеденные бутерброды в пергамент и перевязывая свертки нитью. Очи провожал гостей, Бадени слышал, как он весело болтает с Иолантой, пытаясь загладить неловкость, и даже голос подозрительного Симона звучал бодрее. — Проклятье! Бадени бросился к сундуку и откинул тяжелую крышку. Он принялся вытаскивать хранящиеся там тома и отбрасывать их без всякого почтения в надежде поскорее добраться до того, что лежал на самом дне. Копия De Rerum Natura, которую он снял с книги, что нашлась в библиотеке местного университета. Он даже не знал, зачем сделал это, ведь ему самому стихи Лукреция даже не нравились. Когда Очи, проводив гостей, вернулся в дом, Бадени проскочил у него под рукой, крикнув: — Иоланта! Постойте! — Господин Бадени? Он поспешил на голос, едва видя силуэты в ярком утреннем свете, и чуть не врезался в женщину. — Вот! Передайте это священнику по фамилии Грабовски из той церкви, где я служил когда-то, — Бадени протянул Иоланте De Rerum Natura, едва не насильно пихая в руки. — Если все сложилось благополучно, и мой замысел сработал, он взамен отдаст вам тетрадь. Труд под названием «О движении Земли». Это — та самая книга, которую написал Очи когда-то. Напечатайте ее! Иоланта молчала, и в тишине сонной улицы слышалось только шумное дыхание Бадени. Убедившись, что Очи не идет за ним, он добавил: — Этот неугомонный дурак понаписал много всякого, но по этим его историям нас могут отследить. А со времен тех событий, что описаны в его первой работе, прошло достаточно времени, чтобы найти нас стало невозможно. — И зачем вам это? — Когда-то я сжег эту книгу, — со стыдом признался Бадени. Иоланта взяла у него томик и тепло обняла, сказав напоследок: — Знаете, есть гораздо более простые способы попросить прощения. Через два месяца от нее пришло пухлое письмо, в которое был вложен конверт, подписанный «моему доброму другу». Бадени пришлось тогда долго и сбивчиво объяснять Очи, почему при виде этих строк у него начали слезиться глаза. В конце концов он наплел что-то о том, что, должно быть, соскучился по той дыре, в которой они когда-то встретились. В своем послании Грабовски рассказывал, что после того, как они сбежали, церковь тщательно обыскивали несколько дней. Все перевернули вверх дном, но ничего предосудительного не нашли, потому как письмо Бадени к тому времени было уже сожжено, да и прихожане встали на защиту своего священника, готовые всякому до седых волос доказывать, что он не мог быть причастен ни к какой ереси. Лошади вернулись в конюшни спустя два дня, голодные и озябшие. Кобылка, должно быть, встретила в скитаниях одного из инквизиторских скакунов, потому что удачно ожеребилась в нужный срок. У мерина на крупе с той поры оставалась четко видимая полоса от задевшего его арбалетного болта. И еще: на следующее лето после их побега яблоневый сад вдруг целиком переродился из дички и начал приносить урожай крупных сладких красных плодов. Да так обильно, что ветви приходилось подпирать, чтобы они не ломались под собственным весом. В конце Грабовски высказывал свои восторги стихам великого поэта и даже переписал строки, что тронули его особенно сильно: И, в завершенье всего, привычка любовь вызывает. Ибо все то, что хотя и легко, но упорно долбится, Все ж уступает всегда и, в конце концов, подается. Разве не видишь того, как, падая, капля за каплей, Точит каменья вода и насквозь, наконец, пробивает?