Чтобы за неё умирать

Я буду беречь тебя чаще Буду беречь тебя дольше Думай лишь о настоящем И не пытайся о прошлом

Когда верёвка лопается, Шарль находится в блаженном забвении. И приходит в себя от удара, который выбивает из его лёгких воздух. Он вымученно стонет, приоткрывая глаза. Вокруг темнота. Леклер дезориентирован и совершенно разбит. Он не чувствует натяжения верёвки и перебирает её в руках, в конце концов добираясь до оборванного края. Шарль коротко воет, осознавая, что произошло. Он включает фонарик, направляя луч вверх. Видит над собой расщелину, добраться до которой не представляется возможным. Если бы Леклер решился, ему пришлось бы несколько метров карабкаться по отвесной стене. Шарль с трудом сглатывает вязкую слюну и светит фонариком вниз. Под ним — тёмная бездна. Длины луча не хватает, чтобы осветить её дно. Выхода, кажется, нет. Леклер сворачивается в позу эмбриона, не сдерживая слёзы. Он рыдает взахлёб. От боли в перебитой конечности и ушибленной спине, от иррациональной обиды, от страха, от непроглядной безысходности. Уставший и обессиленный, Шарль отключается.

***

Утром он просыпается, хотя всерьёз рассчитывал умереть. Так было бы проще. Но существование Шарля, кажется, со словом «просто» ничего общего не имеет, и ему даже некого в этом винить. Яркий луч солнца светит прямо в лицо, и Леклер морщится, принимая сидячее положение. Всё неизменно болит. Нога горит адским пламенем. Сколько бы ни должен был работать обезбол, который дал ему Жюль, его действие уже наверняка закончилось. «Жюль…» Шарль запрокидывает голову наверх. И, сложив руки рупором, громко зовёт крёстного по имени. Ответом ему служит тишина, прерываемая шелестом горного ветра. Леклер даже не догадывается, что совсем недавно, буквально четыре часа назад, Бьянки звал его точно так же, находясь по ту сторону расщелины. Тяжело выдохнув, Шарль принимается думать, что делать дальше. И справедливо решает, что, раз уж наверх ему не подняться, остаётся только один путь — вниз. Обвязав себя верёвками поудобнее, оборванный конец Леклер надёжно привязывает к ледорубу и, намертво вбив лезвие в толщу девственного льда, начинает медленно спускаться. Шарль невольно думает о том, что, если внизу ничего не окажется, можно будет с чистой совестью сорваться. Смерть будет быстрой. Леклеру, блять, просто несказанно везёт. Длины верёвки как раз хватает, чтобы опуститься метров на двадцать пять, на самое дно пещеры. Шарль не успевает обрадоваться, когда слышит под собой приглушённый треск. До него почти сразу доходит, что поверхность под ним — никакое не дно, а лишь неустойчивый снежный пласт с основой в виде льда. Кажется, с выводом о везении Леклер поторопился. И всё-таки Шарль ползёт туда, откуда в пещеру пробивается свет. Осторожно, словно по яичной скорлупе, он продвигается к выходу. Леклер чувствует, как внутри него шатаются сломанные кости. Он готов поклясться, что ничего отвратительнее его организм ещё не испытывал. До вертикальной расщелины, тем не менее, Шарль добирается. И вскоре оказывается снаружи. Леклер загнанно смеётся, охваченный нестерпимым чувством воодушевления. Он действительно смог. Справился. И почти сразу его накрывает животный ужас. Ну, вылез он из пещеры. Дальше-то что? Совершенно один, с грёбаным переломом, без еды и воды, а до базового лагеря ещё километры. Шарль обречён. Абсолютно точно. Леклеру хочется вновь разрыдаться. Свернуться калачиком и просто лежать, ожидая погибели. Но в памяти всплывает лицо Макса. Прямая линия бровей, хара́ктерный изгиб носа, сомкнутые в напряжении губы. И неумолимая решительность в горящих глазах. Шарль стискивает зубы. Макс бы не сдался. Никогда. Леклер принимается ползти. Ползёт целый день, кажущийся бесконечным в самом мучительном понимании этого слова. Иногда ему приходится возвращаться, чтобы найти более подходящий путь, иногда — огибать расщелины и овраги. Всё это тянется целую вечность. Но. В конце концов Шарль добирается до каменистого участка. Ползти дальше — не вариант. Из собственного спальника и остатков верёвки Леклер сооружает сомнительную шину, кое-как укрепляя пострадавшую ногу. Медленно встаёт и принимается прыгать на левой ноге, стараясь держать правую на весу. Часто падает. И каждый раз ему кажется, что конечность ломается снова. Следующий день встречает Шарля мучительной жаждой. Глотка напоминает засушливую пустыню. Самое невыносимое — отчётливо слышать, как где-то под землёй журчит вода, не имея возможности до неё добраться. В какой-то момент Леклер укладывается на камни, задумываясь о том, как хорошо просто… лежать. Без движения. Идти дальше кажется безумием, не стоящим подобных усилий. И тут же его охватывает чудовищное — просто колоссальное — чувство тотального одиночества. Шарль отчаянно возобновляет движение. Не потому что надеется спастись, а потому что хочет, чтобы кто-то был рядом, когда он умрёт. На большее Леклер не рассчитывает. Когда солнце, минуя зенит, начинает клониться к закату, взору Шарля вдруг предстаёт ручеёк. Неглубокий и грязный. Самый прекрасный на свете. Игнорируя кипящую боль, уже отпечатавшуюся на подкорке, Леклер разом падает на живот, с громким стоном припадая губами к воде. Всё происходящее уже не кажется таким уж беспросветным пиздецом. Хотя, ну… это определённо он. К позднему вечеру Шарль неожиданно натыкается на следы Жюля. И понимает, что до лагеря осталось немного. Жалкие пятьдесят или шестьдесят метров, которые с лёгкостью преодолел бы здоровый человек, но не истощённый и обезвоженный альпинист с чудовищным переломом. Леклер почти падает, принимаясь захлёбываться в рыданиях. Усталость накатывает как-то мгновенно, накрывая Шарля с головой. Он уверен абсолютно точно, что больше не сможет сделать ни шага. Леклер оглушительно орёт имя Бьянки, срывая голос и надеясь, что тот услышит и придёт на зов. И Жюль приходит. Берёт лицо Шарля в ладони, целует в лоб дрожащими губами и, не сдержав слёз облегчения, трепетно прижимает крестника к груди. Может, Леклер действительно родился под счастливой звездой.

***

Макс не идёт, а буквально летит по больничному коридору. Притормаживает только тогда, когда перед носом оказывается нужна дверь. Не останавливаясь и не переводя дыхание, врывается внутрь бушующим ураганом. Замирает, впиваясь взглядом в мужчину, лежащего на белоснежных простынях. Шарль выглядит ужасно. Исхудавший и измученный, с обмороженным лицом и полопавшимися губами, он напоминает иссохшую мумию, пролежавшую в темноте и холоде не одну сотню лет. Смотрит на Ферстаппена своими невозможными зелёными глазами, не произнося ни слова. Макс лихорадочно выдыхает, передёргивая плечами, и в два шага оказывается рядом, опускаясь на шатающийся стул. Они молчат, разглядывая друг друга какое-то время. Точно видятся впервые. Собравшись с мыслями, первым тишину нарушает Макс: — Я был уверен, что ты мёртв, четырнадцать часов и сорок пять минут, — роняет Ферстаппен совершенно безэмоциональным голосом. Шарль поджимает губы. — Прости, — отзывается тихо-тихо. — За что ты извиняешься? — не меняя интонацию, спрашивает Макс. — За то, что тебе пришлось такое испытать, — отвечает Леклер и, пробежавшись рассеянным взглядом по комнате, добавляет: — Мне правда… стыдно. — Самое обидное, что винить в сложившейся ситуации некого. Просто несчастный случай, — Ферстаппен показательно хмыкает, судорожно пожимая плечами. — А мне бы, знаешь, очень хотелось найти виноватого. Чтобы я знал, кому орать о том, как это, блять, невыносимо — думать, что самый важный человек в твоей жизни… умер. — Меня, — решительно произносит Шарль, сдвигая брови к переносице. — Можешь винить меня, Макс. Кричи, ругайся, разбей что-нибудь, только не будь таким убийственно спокойным. Умоляю. Макс сжимает челюсть. На его щеках проступают желваки. — Ты, Чарли, последний человек, на которого я имею право орать. Ты спустился с горы с переломом. Один. Я даже представить боюсь, что тебе пришлось пережить. Ты совершил грёбаное чудо. Без преувеличений. — Почему я отчётливо слышу в твоих словах «но»? — напряжённо сглатывает ком в горле Леклер. Ферстаппен молчит, и Шарль с опаской продолжает: — Ты… думал о том, чтобы расстаться со мной? — Думал, — не увиливая, с пугающей прямотой соглашается Макс. Сердце Леклера падает куда-то в пятки. — Когда Жюль написал, что ты всё-таки спустился, моей первой мыслью было: «Господи, спасибо тебе огромное». А второй: «Блять, да нахуй мне всё это надо». Шарль с остервенением закусывает щёку изнутри, сдерживая порыв в очередной раз разрыдаться. Ферстаппен, чуть погодя, договаривает: — Но отпустить тебя я не смогу. Никогда. Я не позволю себе отказаться от наших отношений, даже если это сэкономит мне уйму нервных клеток. Потому что я люблю тебя, идиот. Леклер шумно выдыхает, зажмуриваясь. Откидывает голову на подушку. — У меня есть для тебя новость. Хорошая, наверное, — полушёпотом бормочет измотанный Шарль. — Я больше не буду заниматься альпинизмом. Макс хмурится. — Чарли, как бы я ни волновался, ты не должен… — Это не вопрос выбора, Макс, — раздражённо перебивает Леклер, и Ферстаппен удивлённо замолкает. — Моя нога… Боже, — свободной от капельницы рукой Шарль сжимает переносицу, унимая навязчивое жжение в носу. — Моё колено превратилось в месиво. Врачи что-то там собрали и, вероятно, одной операцией дело не ограничится. Но я больше не смогу ходить так, как это делают здоровые люди. Я буду хромать всю оставшуюся жизнь, Макс. Брови Ферстаппена ломаются в бесконечном сочувствии, а глаза становятся совершенно растерянными. — Чарли. Мне так, блять, жаль. — Я просто… не представляю свою жизнь дальше, — Шарль в тихом отчаянии закрывает глаза ладонью, облизывая подрагивающие губы. — Никаких больше гор. Я ведь теперь просто бесполезен. — Нет. Нет, schat, не смей так говорить, — Макс вдруг оказывается совсем близко и уверенно ловит руку Леклера, переплетая его пальцы со своими в удивительно привычной манере. — Тебе всего двадцать семь, детка. Жизнь только начинается. Я не знаю, как всё это будет выглядеть через время, но в одной вещи я точно уверен. Я буду рядом. Столько, сколько ты позволишь. Шарль выглядит сбитым с толку, когда смотрит на своего жениха широко распахнутыми глазами. Одним быстрым движением Леклер тянет Ферстаппена на себя, обнимая его за шею ослабевшей рукой. Прячет лицо в вороте чужой толстовки с щенячьим рвением, жмурясь так сильно, что перед глазами плывут разноцветные пятна. По щекам Шарля текут горячие слёзы. — Спасибо, — всхлипывает Леклер. — Спасибо, Макс. — Мы придумаем что-нибудь, — бормочет Ферстаппен, прикасаясь губами к взлохмаченному виску. — Вместе. Шарль наконец-то дома.