Не стоит того

Ненависть кончится где-то Ненависть — шрамом нательным Я всё так же без света Ты всё та же волна

Первые триста метров ледника они преодолевают быстро. Далее начинается каменистый участок. Настроение боевое, погода отличная, и Шарль даже позволяет себе безмятежно считать ворон, разглядывая окрестности. Вокруг — тёмные скалы и ослепительный снег, над головой — глубокое небо, увенчанное солнечным диском. На подъём они тратят практически сутки. Неплохо, если учитывать неизвестность маршрута, отсутствие подстраховки и погодные условия. Уже на подходе к вершине их накрывает неожиданная — как это обычно в горах и бывает — метель. Последние сто пятьдесят метров — сущий кошмар. Мокрый снег налипает на одежду и, тут же застывая, образует тяжёлые доспехи, от которых приходится избавляться, затрачивая на это слишком много сил. Зацепиться особо не за что — никаких чётких выступов, только лёд, прикрытый слоем снега. Приходится продвигаться ползком, чтобы не потерять сцепление с неустойчивой поверхностью и не сорваться вниз. Шарль ни о чём не думает. Все его действия — отработанный механизм, записанный на подкорку бесконечным множеством восхождений. Последние пятьдесят метров они ползут, по ощущениям, часов пять или шесть, не раз и не два планируя развернуться. На вершине оказываются на рассвете. Небо проясняется, словно в награду, позволяя альпинистам вкусить плоды своих усилий и полюбоваться поднимающимся солнцем. Шарль замирает, вглядываясь в размытую линию горизонта. Жюль рядом выглядит таким счастливым, словно ничего прекраснее в жизни не видел. Может, так оно и есть. Рассвет на вершине горы — совершенно уникальное зрелище, доступное лишь отчаянным единицам. Но Шарль вспоминает Макса. Бездонную синеву глаз, роскошное золото волос и северную белизну кожи. Макс Ферстаппен — живое воплощение высокогорного рассвета. Думая об этом, Леклер широко улыбается. По его щеке скатывается одинокая слеза. Привязав себя друг к другу верёвками, они начинают спускаться, решив возвращаться по Северному гребню. Спуск по Западному склону кажется самоубийством, если учесть, каким сложным оказался подъём.

***

Жюль и Шарль теряются уже через тридцать минут, когда гору накрывает непроглядное облако, снижающее видимость до абсолютного нуля. Ёбаный ад. Леклер матерится себе под нос на французском, двигаясь за Бьянки практически на ощупь. Всё происходящее обещает затянуться надолго, хотя спуск и так должен был занять больше времени, чем подъём. В какой-то момент они неосторожно ступают на снежный навес, мгновенно обрушивающийся под их весом. Шарль не успевает издать ни звука, когда приземляется. Им повезло — ближайший уступ оказался недалеко. Леклер лихорадочно выдыхает. По позвоночнику стекает капля холодного пота. К ночи у них заканчивается газ. Топить снег становится нечем. И это действительно плохо. Усиленная жажда — неизменный враг альпинистов при восхождениях. Пить хочется практически постоянно. А снег в своём естественном состоянии, вопреки распространённому мнению, жажду не утоляет совершенно. Спускаться вниз нужно срочно, но двигаться по темноте нельзя, поэтому Жюль и Шарль остаются ночевать среди заснеженных скал до наступления рассвета. Сна в привычном понимании нет, разумеется. Лишь беспокойная дрёма, прерываемая нескончаемым холодом и завыванием ветра. Леклер и Бьянки, соединив свои спальники, жмутся друг к другу ближе, стремясь сохранить остатки тепла. Что ж. Не в первый раз. Прорвутся.

***

Утро встречает их ясной погодой. Это неожиданно бодрит, и Шарль с наслаждением набирает полную грудь воздуха, возобновляя ходьбу. Им предстоит спуститься по отвесному леднику. Леклер смиренно вздыхает и покрепче перехватывает ледорубы, начиная движение первым. В этом занятии очень важно внимательно слушать, какие звуки издаёт лёд, пронзаемый безжалостным лезвием. Шарль весь обращается в слух. И в какой-то момент понимает, что его правый ледоруб вошёл в толщу льда недостаточно крепко. Леклер замахивается, собираясь ударить сильнее. В этот же момент ледоруб в его левой руке соскальзывает, лишая Шарля опоры. Он летит вниз. Во время приземления берцовая кость Шарля, дробя коленный сустав, втыкается в бедро. Шарль орёт. Орёт и не может остановиться. Боль затапливает его целиком, почти лишая рассудка. Поглощённый адским чувством, Леклер теряет ощущение времени, поэтому не сразу понимает, когда возле него оказывается Жюль. Тот смотрит на его правую ногу с животным ужасом в глазах и, кажется, бледнеет на несколько оттенков. — Только не отключайся, Шарли, прошу тебя, только не отключайся. Бьянки запихивает ему в глотку колёса обезбола, и Шарль глотает их с чудовищным трудом. Леклер ждёт, что скажет крёстный. Ждёт, точно приговор. Шарль, вообще-то, не идиот. Понимает прекрасно, что его шансы на возвращение только что упали практически до нуля. Может, даже без «практически». Перелом в горах — фактическая смерть, каким бы опытным ни был альпинист. Учитывая все переменные, не существует такого способа, который обеспечил бы им двоим благополучный спуск в сложившейся ситуации. Нет его. Абсолютно точно. Но Леклер всё равно ждёт, как поступит Жюль. Шарль обречённо думает о том, как Бьянки вот-вот заверит его, что спустится вниз и обязательно приведёт помощь. И тогда Леклер ясно поймёт, что своего крёстного он больше не увидит. Не увидит вообще ничего, кроме камней и бесконечного льда. Просто не сможет дождаться. Что ж. Если Шарль о чём-то и жалеет, то только о том, что поссорился с Максом перед этим восхождением. Когда Жюль, поджав в напряжении губы, вдруг принимается копаться в рюкзаке и достаёт оттуда верёвки, Шарль перестаёт осознавать ситуацию. — Что ты… делаешь? — осипшим голосом шепчет Леклер. — Собираюсь спускать тебя вниз, — решительно отзывается Бьянки, надёжно обвязывая Шарля верёвками. — Это безумие. У тебя не… — Заткнись. Я верну тебя домой, потому что я, блять, притащил тебя на эту гору. Жюль принимается осуществлять свой сумасбродный план с нечеловеческим рвением. Находит уступ, вырывает в нём углубление, чтобы удержаться, и быстрыми движениями спускает Шарля ниже. Так они преодолевают несколько пологих пролётов. Леклеру, блять, чудовищно больно. Каждое движение отзывается в нём раскалённой волной, и Шарль громко стонет, не в силах себя сдерживать. Нахмуренный Бьянки не обращает на его мучения никакого внимания, сосредоточенный на собственных действиях. Понимает с кристальной ясностью, что любое промедление может стоить жизни им обоим. Всё идёт… довольно неплохо. Безумный план Жюля действительно работает. Ровно до тех пор, пока во время одного из спусков покатая поверхность не завершается крутым уклоном — практически обрывом — с которого соскальзывает Шарль. Бьянки едва успевает осесть на землю, чтобы преодолеть инерцию и не полететь следом. Пиздец. Просто пиздец. Жюль чувствует натяжение верёвки, но не слышит и не видит Леклера. Ситуация быстро становится патовой. Вытянуть Шарля наверх не выходит, а спускаться за ним самому — самоубийство чистой воды. Бьянки до боли стискивает зубы, перехватывая верёвку покрепче. Смеркается. Как назло, снова начинается метель. Жюль устал и выдохся, но верёвку не отпускает, хотя та уже проскальзывает в онемевших ладонях, сантиметр за сантиметром утягивая мужчину за собой. Бьянки не знает, жив ли Леклер. Может, он уже держится за леденеющий труп, безвольной куклой висящий над пропастью. На другом конце Шарль, замерзающий и обездвиженный, задыхается от боли и просто… ждёт. Ждёт неминуемой смерти. От переохлаждения или падения. Он пытается дотянуться до края уступа, но у него не получается, и остаётся лишь мучительное ожидание. Проходит час или, может быть, полтора. Верёвка — последняя нить, связывающая альпинистов — бесшумно лопается. Шарль падает. Жюль обречённо кричит.

***

Бьянки просыпается на том же самом уступе. Чистое небо только-только начинает светлеть. В голове роится множество мыслей, ни одна из которых не помогает справиться с всепоглощающим чувством вины. Жюль тратит двадцать минут на то, чтобы спуститься ниже, прямо к расщелине, куда, по догадке, должен был упасть Шарль. От расщелины до уступа — метров пятнадцать, не меньше. Бьянки напряжённо сглатывает мерзкий ком в горле. И громко зовёт Леклера по имени, надрывая осипший голос. Ответом ему служит абсолютная и безнадёжная тишина. Кажется, это конец. К полудню следующего дня Жюль доходит до базового лагеря. Пьер, встречающий Бьянки, не узнаёт мужчину до тех пор, пока тот не оказывается на расстоянии вытянутой руки. Настолько Жюль выглядит плохо. Обезвоженный и замёрзший, с потрескавшимися губами и безжизненными глазами, Бьянки еле-еле переставляет ноги, двигаясь Гасли навстречу. — А где… — начинает Пьер, но обрывается на полуслове, когда Жюль поджимает посиневшие губы, заторможенно качая головой.

***

Суета финального дня уик-энда захватывает Макса с головой. Инженеры дают ему последние наставления, пронырливые журналисты так и норовят урвать какую-нибудь новость, зрители возбуждённо шумят на трибунах, уже готовые сорвать голос кричалками. В гаражах пахнет резиной и топливом, и Ферстаппен вдыхает полной грудью, настраивая себя на победу. Только на неё. Всегда. До начала гонки остаётся меньше часа. — Макс, тебе что-то написали, — суетливо роняет девчонка-ассистент, протягивая мужчине его телефон. Макс машинально кивает и бросает взгляд на дисплей. И застывает, точно неудачливый оленёнок, выскочивший на трассу перед несущейся фурой. А затем медленно оседает по стенке, не слыша крики людей, спешащих к нему на помощь. Перед глазами мелькают тёмные пятна и чужие встревоженные лица. Ферстаппен не может вдохнуть.

«Шарль умер»