Вернутся к фанфику

green (шастиенко, pg-13)

10 января 2026, 20:39
Антон вообще-то не обижается. Примерно никогда. Потому что не умеет. Может, разве что, показательно скрещивать руки на груди и дуть губы. И потому, что искренне людей прощает, второй шанс даёт. Если проёбываются и со вторым, что ж… Тогда чаще всего получают третий. Но иногда и тотальное игнорирование. Никаких обид, исключительно практический ход вообще-то. А ещё, честно говоря, потому, что бабушка всё детство говорила «Чего на дураков обижаться». И нет, Антон не считает себя умнее всех и вся. Всего лишь убеждён, что старая мудрая женщина, сама того не подозревая, долгие годы готовила его к феномену — Сергею Матвиенко. Не сказать, конечно, что к нему можно до конца подготовиться. В целом, как и привыкнуть. У Серёжи плохая память. У него напоминалка о дне рождения Антона прямо в чате с Антоном. Своеобразная — сообщение с сухим «С ДР ;)». Которое Шастун видит, когда и руки и рот отправителя чем-то явно другим заняты. Антон вообще-то тоже не телефоном занят, так, замечает краем глаза. В основном потому, что у него режим «не беспокоить», через который пробиться могут только мама и сам Матвиенко. — Серёж, — зовёт Антон тут же. За волосы легонько тянет. Матвиенко отстраняется преувеличенно медленно. Проходится языком по собственным губам, слизывая тоненькую ниточку слюны, которая тянулась полсекунды назад. Снизу вверх смотрит. — Что, уже? — спрашивает ехидно. — Ага, щас, — отвечает Шаст не менее едко. И телефон показывает, — ты меня с днём рождения поздравляешь. — Поздравляю, — просто подтверждает Серёжа, — и словом, — кивает на телефон, — и делом, — наклоняется обратно. Шастун не сдерживает громкий выдох. Потом, через несколько дней (потому что вообще-то Матвиенко дважды подряд косячит редко), Антон не сдерживает просто поток матов. Уже не помнит, что говорит, дверями хлопает. Но его и не слышит никто. Потому что телефонный вызов сброшен в начале порыва злости. У Серёжи плохая память и пугающий уровень безответственности. Он по телефону заявляет, что уже на пути до Сочи. Да-да, долетел и едет. И это прямо перед тремя (тремя!) свободными днями, которые они состыковали в расписании. Собирались провести вместе, договаривались. Серёжа пригласил в гости. Серёжа забыл. И когда двери в квартире наконец заканчиваются, а громким топаньем Антон уже наверняка потревожил соседей, он возвращается к телефону. Берёт в руки со стопроцентной уверенностью, что напишет сейчас. «ты ебаный уебок» в чат с одним конкретным коротышкой. Но его опередили, кажется. На экране скрин билета с подписью дурацкой «Я серьезно, прилетай». Как будто это меняет что-то. Не меняют ничего и гневные тирады Антона. Серьёзно, он может не пытаться даже. Но всё равно каждый раз пытается. У Серёжи, помимо прочих его проблем, есть тотальное неприятие, кажется, всех способов связи. Звонки, сообщения, электронные, прости господи, письма — всё игнорируется с той же простотой, с которой трещинки в асфальте после десяти лет. — А если бы мне плохо было? — твёрдо Антон спрашивает. — То ты бы не звонил. И тем более не писал. — Блять, ну ты… Блять, — Шаст искренне теряет все внятные слова. — Я же знаю, что ты из офиса звонишь. — И? — И там нет ничего такого, что не подождёт до завтра, — Матвиенко спокойно-спокойно на диван усаживается и по месту рядом с собой хлопает. — Въебать бы тебе, — говорит Антон с завидной периодичностью. — Выебать, — каждый раз поправляет Серёжа. С этого невозможно перестать улыбаться. Матвиенко вообще удивительно много улыбок вызывает. В основном искренних. Потому что рассмешить может буквально любым своим действием. Но иногда и неловких. При всей харизматичности своей, Серёжа некоторые социальные нормы вертел на всём, на чём только мог. В очередной диалог с шуткой неуместной до зубного скрежета Антон не лезет. Только улыбается неловко-вежливо и руку на плече Матвиенко сжимает посильнее. Готовит с ним пояснительную беседу о том, почему «мы ж пидоры» — не самый лучший способ описать их отношения Димке. Вообще-то… Может и лучший, потому что сам Антон эту тему обходит не первый месяц — не может слов найти правильных. А тут чётко и ёмко, всё по полочкам и никаких дополнительных вопросов. Димка просто хмыкает (будто давно догадался обо всём, козёл), и уходит в соседний кабинет, куда и собирался изначально. Спросит, конечно, потом что-нибудь типа «Давно?». И Антону тоже вспоминать придётся, потому что память, на даты, у него вообще-то не ахти. А ещё потому, что и даты точной нет. Спать вместе стали раньше, чем сели и обговорили всё. Обоим слишком неловко было обсуждать. По крайней мере, Шаст верит именно в это. Но не больше, чем верит, что Серёжа придуривается. Часто и много. Он с невероятной уверенностью даёт Антону старый лонгборд и убеждает попробовать, хотя бы дома. А потом ржёт во весь голос с распластавшегося звёздочкой Шастуна и потока матов в свою сторону. Он целует Антона в щёку, пока тот снимает какой-то дурацкий тикток и требует не вырезать этот момент. Потом, правда, успокаивается и просит хотя бы ему видео скинуть. И пугает, что выложит «правильную версию» сам. И с незнанием многого придуривается тоже, кажется. — У тебя что, не только на рис аллергия? — удивляется сам и удивляет Антона вопросом. — Серёж, мы с тобой сколько лет знакомы… — Нет, это всё понятно. Но просто — как так? Как на такое отвечать Шастун пока не научен. Поэтому просто пожимает плечами. И контейнер с овсянкой отодвигает. Слишком уж это похоже на подъеб Антона, который с выбором завтрака не мог определиться добрых полчаса — дольше, чем еду везли. — Пиздец, — говорит Матвиенко, свою часть уплетая, — что ещё я о тебе не знаю? — Видимо, примерно ничего. Серёжа хихикает, а Антона вдруг пробирает секундной обидой. Это от голода — убеждает он самого себя. И к обиде тут же подкрадывается вредность. — Серьёзно, Серёж. Может ты вообще ничего не знаешь, — в голову приходит простенький способ поязвить, — вот какого цвета у меня глаза? Антон рукой закрывает половину лица. Исключительно в шутку. Но когда ему не отвечают секунд через десять, напрягается. — Ты не знаешь? — доходит ещё через пару десятков секунд. — Знаю, — тут же отзывается Серёжа, — какие-то светлые. Шаст почти уверен, что его брови из-за руки выглядывают. Настолько примерно удивлён. И всё-таки пытается клоунство прекратить: — Я серьёзно. — И я, — Серёжа, в противоречие своим словам, тихонько хихикает. Антон только головой качает. Из-за стола встаёт, руку убирает наконец, идёт в комнату. — Шаст… — слышится в спину, — ну Шаст, — уже в закрытую дверь, — я ниже, физически не могу рассмотреть. — Ну точно, — то ли рассерженно, то ли расстроенно Антон отвечает. Шаг назад делает, надеясь, что Серёжа в комнату вкатится просто кубарем. Но дверь лишь медленно открывается. — Ну Антон… — Ну что Антон? Серёж, я для прикола ведь спросил, — теперь точно расстроенно, — а ты реально не знаешь. — Я забыл увидеть. Шаст замирает в полушаге от кровати. Правда, пытается держаться, но рассыпается смехом. Потому что обижаться так и не научился и потому что Серёжа — это Серёжа. — Как можно забыть увидеть? За десять лет, — сквозь смех спрашивает Антон. А потом вдруг замечает, как Матвиенко, довольно ловко встаёт на кровать. — Вот сейчас вспомнил, — говорит. Руку на щёку кладёт. Смотрит сверху вниз, прямо в глаза. — И что? — Антон улыбку не сдерживает. — Что? Зелёные.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!