I.5. Диссонансы

***

Серый. Это цвет потолка, когда на улице пасмурно. Даже так свет больно бъёт в глаза через панорамные окна. Шторы не закрыты. Цзысюань пытается встать, но спина отзывается резкой болью. Особенно лопатки. И о… как ноет затылок. Кое-как приподнявшись, с ощущением, будто заснул на паре и проснулся, забыв кто он и где… Он понимает, что проснулся на полу. На нём всё ещё надет тот костюм, в котором он был вчера. И галстук давит. Как он вообще дышал во сне, во всём этом? Он яростно разматывает удавку и бросает на ковёр. Коричневый галстук лежит, как мёртвая змея, но не двигается. Чёрта с два он ещё раз наденет на себя что-то подобное. “Вот если бы это был не галстук, а чулок… “ – проносится непрошенная мысль. И следом за ней все воспоминания вчерашнего дня обрушиваются на Цзысюаня. И духота, и виски, и безжизненная процессия никому не нужных механических улыбок, танцующий Хуайсан и… Привкус ступней эскортницы-доминантки на его языке. Он ждёт, что сейчас его будет тошнить от этой мысли, но его не… И это повергает в отчаяние. Блядь, он… Кто он такой, чтобы покупать секс? Хотя и не было никакого секса. Да и не покупал он ничего. Ему подарили этот новый, экзотический опыт, который хрена с два теперь забудешь! Но самое ироничное в этом всём - Цзысюань чувствует себя живым. Он дышит, как человек. Чувствует боль, как человек (особенно после сна на полу!). Он даже думает, как человек. Как когда-то давно ещё мог. Может, поэтому ему и почудилось, что он уснул на лекции в университете? И проснулся с ощущением вопроса, не только к своему прошлому, но и к своему будущему. Что день грядущий ему готовит? Что там, за дверью? Что скажет мать по поводу его вчерашнего бунта? Вчера эта мысль могла бы его остановить. Но ведь не остановила! А сегодня она вызывает лёгкое радостное предвкушение. Его отругают? Его накажут? Хахаха… Он себя уже наказал – голова раскалывается не как обычно, а по-другому. Типа, это от скачка адреналина или что-то вроде того? На рукавах пиджака пятна от засохшей икры. Пахнет отвратительно. Пальцы жутко пахнут МУДАНЬ. Боже… На манжетах рубашки потёки сока цветов и коричневые пятна. Так много эмоций прямо с утра! Цзысюань встаёт, преодолевая боль и скованность в теле. Сейчас он снимет дурацкую броню костюма и пойдёт в душ. В квартире тихо, как будто все ещё спят. Струи воды стекают по коже, принося что-то сродни чувству освобождения. Так приятно быть голым… Мужское естество инициативно топорщится, и Цзысюань решает, что нужно снять напряжение, которое вчера так и не нашло разрядки. Воспоминания по капле возвращаются к нему, пока рука быстро гладит член. Конечно, это не то и не так, как должно быть, но всё равно – густые белые капли падают на кафель душевой, откуда их постепенно уносят брызги теплой воды. А он сам становится гораздо довольнее, чем обычно после таких разрядок. Как вчера он пришёл домой? Эти кусочки памяти не возвращаются. Может, ему кто-то помогал? Освежившийся, он выходит из ванной, шоркая полотенцем по волосам. Он смотрит на свою огромную гардеробную. И, господи, до чего она однообразна! Почему там нет ничего, кроме костюмов, которые говорят “Смотрите, какой я важный! В меня вбухана куча денег, поэтому я лучше вас!” и спортивок, которые ничего не говорят, только сбивчиво дышат и кряхтят. Почему у него нет такого же дурацкого худи, как у младшего брата, на случай, если он захочет слиться со стеной? Или яркого свитера с рисунком из любимого мультика, как будто он конченый гик? Ах да. У него и любимого мультика нет. Даже в компьютерные игры он не играет. А ещё - ни одной розовой вещи. У всех, кто хочет показать, что он глупенький, и взять с него сегодня нечего – должна быть вещь глупого розового цвета. В нём хорошо выглядят только цветы. Ах да, цветы он ненавидит. Все эти вещи, и так же многое другое, что носят люди, не занимающиеся бизнесом (или, хотя бы, занимающиеся не только им), должно здесь быть! Надо будет дать кому-нибудь задание. Цзысюань достаёт смартфон. После вчерашнего на экране появилось несколько трещин, а так же следов грязных пальцев. Пишет секретарше, чтобы купила ему… худи, яркий свитер, что-то розовое и светлые джинсы с дырками на коленях. Хахаха… Наверняка она очень обрадуется, когда в шесть утра получит такое задание. Будет особенно смешно, если она сейчас спит и проснётся от этого сообщения. И не поймёт ничего спросонья! Цзысюань был так доволен своей выходкой… Да, он плохой мальчик и сделал бяку. Уже после того, как он скидывает одежду в стирку, вспоминает, что в переднем кармане пиджака осталась визитка той домины. Хотя… Он же всё равно не собирается ей больше звонить. Это же полный бред. Он просто вчера был пьян. *** Стена, полностью состоящая из травы. Практически вертикальный газон. Цзысюань смотрит на неё, будто впервые видит, хотя ещё в детстве насмотрелся этих предсказуемых дизайнерских решений. Предсказуемых, если фирма занимается растениями. А сейчас она казалась ему чем-то вроде инсталляции. “Мы vs Реальность”. На улице был мороз! Зелёную траву можно было увидеть только возле теплотрасс. А тут собрались “цари природы”, которые на оси вертели планету Земля с её временами года. Дверь в конференц-зал открылась с тихим щелчком. Первой вошла Лу Мунжень. Цзысюань медленно обернулся, наслаждаясь своим новым взглядом. Она поймала его глазами, так жадно, будто голодала. Так заметны… Её попытки выглядеть томно и соблазнительно. Это что, красный горошек на блузке? Или принт мелких клубничек? Цзысюань взглядывался в небольшие крапинки, пытаясь понять, совсем забыв о том, что подчиненная смотрела прямо на него. — Цзинь-цзюнь, — её голос прозвучал хрипловато. — Отчёт на подпись. И… это. Вы просили. В руках у неё большой чёрный мешок для одежды. Его заказ. Уголки её губ были натянуты в попытке улыбки, но в глазах стояла утренняя пустота и лёгкая паника. Он представил, как она ранним утром металась по круглосуточному торговому центру, пытаясь найти розовый свитер и джинсы с дырками для того, кто платит ей зарплату. Будто он заказал курьера с платформы. Она поставила мешок у ножки стола, как бомбу с отчётом времени. Он кивнул, не глядя, и прошёл на место. Все уже сидели. Мэн Яо с идеально подобранным галстуком “да, это хорошо, но интересно, как он умудряется выбирать вещи, не говорящие ничего о нём самом? Ни плохого, ни хорошего. Только что, что он умеет это” и подобострастным наклоном головы. Менеджеры с заученно-внимательными выражениями лиц. Сидят и ожидающе смотрят на него. Как куклы. Он сел и откинулся на спинку кресла. Мышцы спины нещадно ныли. Новое зрение выхватывало каждую мелочь: заусенец на ногте у Маркетолога, криво висящий сертификат на стене «Инновационный продукт 2024», складку на лацкане его собственного пиджака. Раньше он видел только тоску и однообразие. Теперь — диссонансы. — Начнём, — собственный голос прозвучал чужим. Как будто режиссёр снова сказал “Камера, мотор”. Он поймал на себе взгляд Мэн Яо — тот оценивающе скользнул по его лицу, будто ища трещины. Чие Мань начала доклад. Голос её дрожал лишь самую малость. Цзысюань слушал, не вникая в суть цифр, а вслушиваясь в фальшь интонаций, в притворную уверенность. Он слышал речь не как набор фактов, а как музыку, песню, которую говорящий пел о содержании этой речи и о самом себе. Он будто слышал в голосе аналитика историю о том, что та очень устала. А что с ней? У неё всю ночь рожала собака? Почему Цзысюань подумал об этом? Он открыл глаза и присмотрелся - на запястьях сотрудницы царапины и наполовину смытое бурое пятно. “Наверное, кошка, а не собака. Собаки обычно не царапаются.” Цзысюань пытался скрыть от коллег этот приступ эмпатии, и для этого ему пришлось командовать «ещё жестче», вжиматься в роль. Он сегодня был немного не таким, как вчера, а сценарий был тот же самый, что и обычно. Так что он всеми силами компенсировал этот провал - требовал, придирался, перебивал, заставлял переделывать на ходу. — Нет, — перебил он её. — Не «мы ожидаем рост», а «мы обеспечим рост». Вы что, будете сидеть и ждать, когда работа сделает себя сама? Вы — «Золотой Цветок». Хозяева планеты Земля. Или вы тут не хозяева? Упс. Что-то пошло не так! В воздухе повисла тяжелая тишина. Он видел, как бледнеют лица. Похоже на животный, панический страх перед непредсказуемостью. Они смотрели на него как на спятивший механизм, который вот-вот сорвётся с креплений и изрешетит всех обломками. И тогда он перевёл взгляд на Мэн Яо. Тот как раз представлял отчёт по закупкам. — Мэн-цзинли, — Цзысюань взял распечатку. — Строка семнадцать. Стоимость логистики из Голландии. Вы указали расчёт по курсу на сегодняшнее утро или на дату заключения контракта? Мэн Яо не моргнул глазом. — На дату заключения, Цзинь-цзун. Как и прописано в регламенте. — Регламент устарел, — отрезал Цзысюань, швыряя папку на стол. — Курс скачет. Нужно закладывать риски. Или вы хотите платить из своего кармана, если курс валют будет завтра не в нашу пользу? Это непрофессионализм. Пересчитайте. Ко всем контрактам. Он ждал увидеть страх, заискивание, дрожь. Но во взгляде Мэн Яо не было ничего, кроме щёлканья шестерёнок в его черепе. Тот видел не начальника, а переменную угрозы в уравнении, которую нужно просчитать и нейтрализовать. Это был взгляд лиса в овечьей шкуре, который вдруг увидел, что другая овечка ведёт себя не по правилам стаи. – Мэн Яо. А что там был за сбой вчера в теплице номер три? Предоставь мне отчет и предложи решение. Цзысюань снова откинулся назад. Сюрреализм. Он добился не контроля и уважения. Он добился только паники у кроликов и холодной ненависти у змеи. Он играл роль «жесткого менеджера», но играл её плохо, нарочито, как дилетант. И все это видели. Режиссёр сейчас разорался бы и велел переснять эту сцену. Но её не переснимешь. Это же просто жизнь. А контроль и власть – конечно, их никогда и не было. У Цзысюаня их никогда и не было. *** На длинном столе из чёрного дерева, отполированном до зеркального блеска, возвышались архитектурные проекты – ужин семьи Цзинь. Даже лёгкий аромат трюфелей казался частью декораций. Цзысюань ковырял вилкой в своём филе-миньоне. Мясо было идеальной прожарки, сочное, тающее во рту. Но вкус не трогал. Новый взгляд, столь острый утром, теперь затуманился. В еде с трудом угадывалась молекулярная структура тоски. Каждый перезрелый помидор в салате напоминал о тщетности своего существования. Мадам Цзинь сидела напротив, как высеченная из камня, увековеченная на стуле на собственной кухне. Небольшой кусочек хлеба в плену её маникюра — безупречное оружие из перламутра и крови невинных жертв. — Говорят, весна в этом году будет поздней, — произнесла она, и голос скрежетнул как лезвие на льду. — Цветы взойдут с опозданием. Это может сказаться на поставках к восьмому марта. Нужно будет скорректировать температурный режим в теплицах. Она говорила о погоде, как генерал о перемещении войск. Цзысюань кивнул. Он был одет в новый костюм, ещё более безупречный, чем вчерашний, словно пытался залатать свою подпорченную репутацию дорогой тканью. Но только теперь он не носил галстук, и наблюдал, как скоро это заметят? И вдруг Цзинь Чжулэй положила вилку и повернула к нему голову. Оценивающий взгляд упёрся прямо в сына. — Кстати, о твоём дне рождения, — начала она, и голос приобрёл ядовитые нотки. — Господин Лю из совета директоров заметил, что ты наконец-то показал характер. Она сделала паузу, взяла бокал с бордо, повращала его, наблюдая, как по стеклу стекают «ножки» вина. — Жаль, правда, — продолжила она, глядя на него уже поверх бокала, — что только в пьяном угаре. Цзысюань замер. Время замедлилось. Вот оно. Он видел каждую пору на её лице, каждую крошку на скатерти. Его глаза расширились, а пальцы непроизвольно сжали салфетку. Он хотел швырнуть ей в лицо эвсю эту дурацкую, вычурную еду. Он ведь не стыдился того, что сделал. Странный, щекочущий нервы азарт. Это был не выговор. Это был тест. Вызов, брошенный на тонком, ядовитом языке их семьи. — Но мы исправим это, правда? — она поставила бокал на стол, так и не отпив ни глотка. Губы растянулись в подобие улыбки без капли тепла. — Или тебе нравится быть... непредсказуемым? Слово тяжёлое и звучное, как удар гонга. Непредсказуемым. Для неё, для всего их мира это было ругательством, синонимом хаоса, слабости, глупости. Цзысюань почувствовал, как краска заливает шею. Он опустил глаза в тарелку. – Исправим. Он солгал. И она знала это. В её глазах мелькнуло любопытство хищницы, которая увидела, что её добыча не просто забилась в угол, а оскалила зубы. Он отпил воды, но комок в горле не исчезал. Непредсказуемым... Это звучало как оскорбление. Но где-то глубоко внутри, под слоями гнева и страха, именно это он и ждал услышать. Может, это был и цирк, но ему казалось, что режиссер в этом цирке – он сам. Не как в том чёрно-белом фильме про наследника Цзинь. *** Парк Даминху в конце февраля был серым и хрустящим. Замёрзшая грязь на дорожках под каблуками прохожих. Цзысюань сидел на лавочке, она холодила зад. А глинтвейн из термокружки – наоборот, согревал. Так они и боролись. Как горячее дыхание, врывающееся в морозный воздух, что вспыхивает облачком пара и растворяется без следа. Он медленно пил, наблюдая. Пара пенсионеров в одинаковых пуховиках шла не спеша, молча, их плечи были подняты от холода, взгляды устремлены в землю. Одинаково слабые. Две девушки, школьницы, судя по большим рюкзакам. Одна что-то живо рассказывала, жестикулировала, вторая слушала, заворожённо глядя в лицо подруги. Явный лидер и её аудитория. Их связывал искренний интерес. Мужчина в строгом пальто выгуливал спаниеля. Собака тянула в сторону, мужчина дёргал поводок, его лицо было искажено раздражением. Показной контроль, за которым скрывалась полная беспомощность заставить другое существо подчиниться. И потом он увидел их. Мужчина в функциональной куртке, его поза выдавала усталость. И девочка лет пяти, в ярко-розовой шубке, похожая на мохнатую конфету. Она что-то требовательно говорила, тыча пальцем в телефон в его руке. Отец покорно листал, его плечи были ссутулены. Кто здесь главный? Вопрос отпадал сам собой. Девочка выхватила из кармана смятый лист бумаги и гордо подняла его. На листе был изображён хаос из коричневых и чёрных линий. Отец взял рисунок, его лицо оставалось непроницаемым несколько секунд. — Ммм… Интересно, — фальшиво произнёс он. – А что это? Мэй-Мэй, ты же умеешь рисовать… — Это собака! — объявила девочка. — Ясно, — мужчина медленно моргнул. — Но знаешь, у собак обычно четыре ноги. А здесь… многовато. Девочка фыркнула, звук был похож на лопнувший пузырь. Она вырвала рисунок обратно и ткнула в коричневый клубок. — Так она будет быстрее бегать. И ещё у неё есть запасные ноги. Если её выгонят на улицу, ей так будет теплее спать. Они как одеяло. – Ну, ты же хочешь, чтобы все понимали, что это собака, а не сороконожка. — Ты ничего не понимаешь. Некрасиво? Я художник, я так вижу. Мужчина замер. Он смотрел то на рисунок, то на серьёзное лицо дочери. Выражение осторожности начало спадать, сменяясь растерянностью. – И от кого ты этого понахваталась? – он сказал это тихо, надеясь что дочь не услышит. Он не стал спорить. Он просто положил руку ей на голову и коротко кивнул. Цзысюань отвёл взгляд. В его горле застрял комок от глинтвейна, слишком сладкого и обжигающего. Когда в последний раз был момент, чтобы он сам говорил что-то подобное? Большинство детей ведь так делают. *** Солнечный зайчик плясал на белом листе. Шесть лет — это возраст, когда палец, обмакнутый в гуашь, кажется волшебной палочкой. Цзысюань водил кистью, оставляя сочные, смелые мазки. Получился дракон. Огромный, сине-зелёный, с клубничным мороженым в лапе и немного раскосыми глазами. Он казался Цзысюаню очаровательным. — Мама! Папа! Смотрите! — он вбежал в гостиную, торжественно поднимая мокрый лист. Отец, листавший журнал, вздрогнул. — Молодец, сынок, — сказал он, бросив быстрый, ничего не видящий взгляд на рисунок. Его улыбка была прокисшей, как весь день простоявшее не тронутое молоко. И вся радость, всё волшебство, что переполняли Цзысюаня секунду назад, вытекли, как воздух из проколотого шарика. Няня, вытирая пыль с полки, фыркнула. — И что это такое? И на ковёр капнул. И сам весь синий. Иди руки мой. Потом был пластилиновый замок. Он лепил его почти неделю, вылепил каждый зубчик на башне. Учительница в саду сказала, что он очень талантливый. Мать, заглянув в комнату, покачала головой: — Грязь какая-то. И времени наверное, много ушло. Ты не занимался английским, да? Теперь отстанешь. Потом — натюрморт акварелью в школе. Яблоко и ваза. Он увидел, как фиолетовый отблеск от шторы ложится на зелёное яблоко, и попытался передать это. Мать сдержанно улыбнулась: — Яблоки должны быть зелёными или красными, Цзысюань. А не фиолетовыми. Не выдумывай. Последней каплей стала птица. Он нарисовал её пером и тушью, перья были прорисованы с немыслимым для его возраста терпением. Он принёс рисунок матери, уже почти ничего не чувствуя, кроме смутной надежды. Она отложила документы и посмотрела. Секунду. Две. — Неплохо. Может, найти тебе преподавателя? Если уж заниматься, то профессионально, — сказала она чётко, без эмоций, — или не позорься. У тебя и так плавание, скорочтение, английский, математика. Ты еле успеваешь. Ну что, хочешь? Добавить в расписание ещё и серьёзное рисование? Или бросишь плавание? Он смотрел на неё, на свой рисунок в её руках. Профессионально. Значит, будут другие правила. Будет «должен» и «как надо». Правильный цвет яблок. Правильное количество ног у собаки. — Нет, — тихо сказал он. — Не хочу. Он взял со стола рисунок птицы и убежал в свою комнату. Аккуратно, медленно, не испытывая больше никаких чувств, разорвал лист пополам. Потом ещё и ещё. И ещё… Мелкие клочки бумаги с кусочками крыльев и клюва посыпались на пол. Он подошёл к ящику с красками и кистями, взял его и вывалил всё в мусорную корзину. Пластиковые баночки громко загрохотали. Больше он не рисовал никогда. *** Глядя вслед удаляющейся мохнатой розовой конфете, Цзысюань думал: А что, если бы я тогда сказал так же? Послал всех к чёрту. Что бы тогда было? Он достал телефон. Пальцы сами набрали в поиске: «доминирование жесткое». Он пролистал несколько вариантов, сжав губы. Грубые руки, неестественные позы, притворные стоны. Всё это было так же далеко от той тихой, всепоглощающей власти в глазах Лиен Хуа, как детский лепет от симфонии. Это была пародия. Показная, крикливая, как то синее платье Лу Мунжень. Он выключил телефон и закинул его в карман. Холод от лавочки наконец просочился сквозь ткань брюк. Он поднялся и пошёл прочь, оставив недопитый глинтвейн замерзать на скамейке. *** Вечер набросил на крыши домов тяжёлую, свинцовую мглу. Цзысюань стоял на лоджии, опершись о холодный парапет. Внизу, в «Лотосовой долине», зажигались одинаковые окна, как по сетке, отличались только по цвету. Нестройными линиями и незаконченными фигурами. Они напоминали Цзысюаню его собственные родинки на щеке – такие же бестолково раскиданные, как и семя отца, по всему городу и даже за его пределами – как брызги. Из-за этих “брызг” он не любил своё отражение. Ладно, не только из-за них. В конце концов, можно развернуться к зеркалу другой щекой – идеальной. “Рабочая сторона”. И всё равно смотреть будет тошно. В руке снова бутылка шаосинцзю. Он пил не для радости, а для того, чтобы заглушить навязчивый гул в голове — фоновый шум. А все эти богачи потребляют то вино и делают такие же умные лица, как будто не напиваются, а заняты чем-то достойным уважения. То ли дело Шаосицзю. Его пьют чтобы пьянеть. А не чтобы “букет ароматов и выдержка древностью его покойного деда”. Взгляд упал на полку. Там, среди дизайнерских безделушек, стояли две пиалы от Сюаньюя. Он взял одну. Паутина трещин кракле под пальцами, тёплый блеск бирюзовой глазури. Совсем не похоже на глянцевый холод его хрустальных бокалов. Совсем неидельная вещь. Тут толстовато легла глазурь, а там наоборот почти обнажает глину. На узоре отпечаток пальца. Да и сам узор выполнен немного неловко. Он налил вино в новую пиалку. Контраст? Или наоборот совпадение: простота содержимого в очаровательной форме. Он сделал глоток. Вкус был тот же — терпкий, грубоватый, но ощущение иное. Это был не ритуал отчаяния, а простой, честный акт. Как будто он наконец-то позволил двум частям себя — той, что любит уникальное, и той, что тянется к простому, — соприкоснуться. "Почему шаосинцзю?" — подумал он, вращая пиалу в руках. Не потому, что оно лучше. А потому, что оно не притворяется. Оно дешёвое, пахучее, грубое. Оно не пытается понравиться. Оно просто есть. В его мире, где всё — от костюма до улыбки — было тщательно срежиссировано, эта прямая, бесхитростная грубость была актом свободы. Или ему нравится вкус? Он сделал ещё глоток, прислушиваясь к себе. Нет, скорее, “нравится” - не подходящее слово. Он был “правильным”. Наверное, эталонный пьяница в идеальной вселенной пьёт именно такой напиток. И как бы говорит этим всем: “смотрите, я пьяница, я нажрался! Я убегаю от реальности”. Когда убегаешь от реальности с помощью какого-нибудь дорого вина тысяча девятьсот лохматого года выпуска, волей-неволей думаешь о нотках, послевкусиях, фактуре, об облаках над виноградником. И в голове появляется голос пафосного сомелье, с тонкими усиками над гуттаперчевой губой, который активно жестикулируя, рассказывает об урожаях этого лохматого года, букете аромата (а от слова “букет” Цзысюаня просто тошнило), и вообще прикидывается французом. Его пальцы скользнули по неровному краю сосуда. А о чём думал тот, кто делал эту пиалу? — мелькнула мысль. Наверное, не о деньгах. Не о том, понравится ли она наследнику «Золотого цветка». Откроет ли это возможности. Вряд ли это делали специально для него. Может, этот человек думал о глине? О том, как она поддается под пальцами. Или об узорах у себя в голове. О пламени печи? Глина же печётся, как хлеб, верно? Или вообще ни о чём, просто наобум. Или повторял нечто деланое уже десятки раз. Был ли он счастлив в этот момент? О чём вообще думают эти чёртовы художники? Сюаньюй наверняка в курсе, в его колледже же одни художники. По крайней мере, так заявляют. А что там по факту… Находит же он там каких-то недалёких гопников, которые его травят. Или это тоже художники? Они бывают и такие? Взгляд упал на маленький пакетик с семенами. Он развязал его и высыпал несколько тёмных, сморщенных зёрнышек на ладонь. Что с ними вообще делают? Он достал телефон и набрал: «как вырастить жимолость из семян». Выдало множество советов: стратификация, лёгкая почва, солнечный свет, терпение. Много терпения. Но для начала нужно придумать для них место в холодильнике – чтобы их никто не выбросил, и сам он про них не забыл. **** Очередная бессонная ночь. Пустой тренажерный зал. Дрожащий свет неисправной лампы в коридоре. Он снова проиграл битву с бессонницей и теперь пытался загнать внутренний хаос в мышечную усталость. Он изводил себя до седьмого пота, до дрожи в руках, пока груда железа не начинала расплываться перед глазами. Но когда он остановился, обмякнув на скамье, хаос был всё там же. Только теперь он был липким и солёным. За окнами март метался между зимой и весной, как Цзысюань между гордыней и отчаянием. Днём солнце припекало асфальт, обнажая прошлогоднюю грязь, а ночью лужи снова сковывало ледяным стеклом. Он и сам был таким — то оттепель, когда в голове мелькали образы повязки на глазах и безоговорочного приказа, то резкий, колкий ветер стыда, сметающий все порывы. Он пропахивал сеть. То изучал техническую сторону, ища в каждой практике отражение своих подавленных желаний. То читал анонимные форумы, выкапывая в чужих исповедях отголоски своего смятения. То с отвращением закрывал вкладку, видя лишь грубый примитив, пародию на тот сакральный ужас и благоговение, что он однажды испытал. Его гордость шипела: «Ты — Цзинь Цзысюань. Наследник. Безумно дорогой. Это не для тебя». Но потребность, глубокая и физическая, настаивала: «А что, собственно, для тебя? Алкоголь? Скука? Идеальный фасад, под которым пустота?» Телефон лежал на полу. Он смотрел на него, как на мину. Рука, подняв его, дрожала от напряжения, что копилось неделями. Это был белый флаг, выброшенный в темноту. Он судорожно пролистал историю браузера. Визитка давно превратилась в кашу в чреве стиральной машины, но цифровой след остался. Он нашёл тот самый сайт. Минималистичный, строгий, без намёка на вульгарность. Анкета клиента пугала своей обезличенной конкретикой. Отправить её? С новыми данными. С теми крохами, которые он про себя понял. Да, но… Ему было нужно нечто большее. Ему нужно было услышать голос, что нёс в себе обещание порядка. Память уже отшлифовала старый опыт, превратив в кристалл — идеальный, сверкающий и острый. Он фантазировал не о плоти, а о власти. О том, как отдаётся приказу. Как наступает тишина. Палец дрогнул и нажал на номер. Гудки прозвучали оглушительно в тишине зала. Сердце громыхало. — Алло? — голос на том конце был таким, каким он его запомнил. Спокойным. Владеющим ситуацией. Голос Цзысюаня сорвался, сев на хрипоту и одышку. — Госпожа Лиен Хуа? Это… Цзинь Цзысюань. Он замолчал, сглотнув комок стыда и надежды. Слова давались с трудом, каждое — предательство по отношению к тому, кем он должен был быть. — Цзинь Цзысюань? Рада тебя слышать. Но почему ты звонишь ночью? — Я… — он выдохнул, и в этом выдохе сдалась вся его броня, вся выстроенная годами крепость. — Я хочу записаться ещё на одну сессию. *** Дверь в кабинет распахнулась без стука, отбрасывая на пол резкую тень. Мадам Цзинь вошла, как будто проверяя захваченную территорию. В руке у неё была тонкая папка цвета слоновой кости. Цзысюань не поднял глаз от монитора, но каждый мускул его спины напрягся. Он пытался сосредоточиться на цифрах отчёта, но в голове звенела только одна мысль: “завтра в семь”. Остальной мир стал размытым фоном. Папка с лёгким стуком упала перед ним на стол, нарушая хрупкое сосредоточение. — Передай это Сюаньюю, — голос матери, как диктор, зачитывающий прогноз погоды. — Пусть посмотрит, как составляются отчёты. Раз уж он так стремится быть полезным. Мне это прислали после его смен. Когда разобрали завалы. Она не уходила. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно скользнул по нему — от чуть растрёпанных, мокрых от нервного пота волос до зефирно-розового свитера, который он натянул сегодня утром в немом вызове. Свитер был мягким, крупной вязки, а его цвет — неуместным в этом кабинете из стекла и горшков с землёй. — Знаешь, — произнесла она, и в её интонации проклюнулись уколы иронии, — вы с ним стали немного похожи. Цзысюань наконец поднял на неё глаза, не в силах скрыть мгновенную вспышку отвращения. С ним? — Оба такие… импульсивные, — продолжила она, ловя его реакцию. Её губы тронула едва заметная улыбка. — То в истерику ударишься, то на подчинённых орёшь, то какую-то… лабуду несёшь на совещаниях про эстетику вместо конкретных KPI. Он почувствовал, как горит лицо. Он не «орал»! Он требовал чёткости. И не «нес лабуду», а высказывал мнение. Но из её уст всё это звучало как симптомы болезни. — Жаль, — мадам Цзинь сделала маленькую, выразительную паузу, — что у одного нет моего воспитания, чтобы эту импульсивность обуздать. А то так и до настоящего скандала недалеко. Она развернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. Цзысюань сидел, вцепившись пальцами в рукава своего дурацкого свитера. Жгучая обида подкатила к горлу, горьким комом. Ничего себе сравнения! С существом, которое все презирали за слабость, за неумение играть по правилам, за его жалкие попытки жить эту жизнь. И этот укол попал точно в цель, потому что где-то в самом тёмном уголке души он завидовал этой слабости. Позволению быть жалким, ущербным, искренним. Той, которую он пытался скопировать розовым верхом и криками на менеджеров. Он с силой отшвырнул от себя папку, предназначенную для Сюаньюя. Нахрен она ему сдалась? Разве флористы пишут отчёты? Папка шлёпнулась на пол, и белые листы веером раскинулись по тёмному паркету, как лепестки цветущих яблонь.