I.4. Духота

Звук телефонного звонка резко врывается в ощущение покоя. Именинник смотрит на стену, где висит предупреждение: “отключите средства связи до начала сессии”, которое он проигнорировал. Как же зря! — Цзысюань, ты где? Семья губернатора здесь. Их уже полчаса как должны были встречать. Немедленно возвращайся. – Голос матери из телефона звучит как удар под дых. Он сидел на кожаном диване, всё ещё дыша прерывисто и глубоко. Тело слегка потряхивало, кожа горела. В ушах стояла благоговейная тишина после сессии, прерванная этим требовательным голосом. Что-то в нём ёкнуло от ярости. Его вырвали из хрупкого покоя, куда он с таким трудом только что добрался. — Сию минуту, — выдавил он хриплым, звериным голосом. Вскочил и начал лихорадочно натягивать штаны. Пальцы плохо слушались, путались в ткани. Хуайсан, наблюдавшая за ним с нескрываемым интересом, подняла бровь. — Что случилось? Королева-мать требует к ордену? — Не начинай, а! — Внутри всё клокотало — не от страха перед матерью, а от дикого нежелания возвращаться в ту клетку сейчас, когда он только что узнал вкус чего-то острого и завораживающего. Ему не оставили времени побыть в этом, подумать об этом. Они выбежали из отеля на холодный ночной тротуар. Цзысюань, не глядя по сторонам, резко взмахнул рукой, ловя такси. Первая же машина резко притормозила. — Гони в клуб «Зенит», — Цзысюань ввалился на заднее сиденье, его голос был низким и сдавленным. — Быстро. — Эй, парень, мы не на гонках, — проворчал водитель, трогаясь с места. — Правила есть. — Мы доплатим, — отрезал Цзысюань, глядя в окно с таким видом, будто готов выпрыгнуть на ходу. — Вот ведь, откуда вы берётесь, такие порядочные, когда не надо?! — вырвалось у него с внезапной горечью. Он повернулся к Хуайсан, всё ещё пытаясь привести в порядок дыхание. — Ему правила дорожные важнее, понимаешь? Хуайсан изучающе смотрел на него, сверкая глазами в полумраке салона. — Ну и? — мягко спросил он. — Как оно? Целовал туфли? Пол? Рассказывай. Она строгая? Цзысюань резко дёрнул головой, отворачиваясь. Но сдержать ответ не смог. Слова вырвались тихо, сдавленно, будто против его воли. — Я… Целовал её ноги и был абсолютно счастлив. Хуайсан весело присвистнул. Такой беззаботный. Сразу видно – это не его только что вызвали на ковёр. Такси резко затормозило у подъезда клуба. Цзысюань вывалился из машины, не дожидаясь, пока Хуайсан расплатится. Он поправил пиджак, ставший ему тесен, вдохнул полной грудью зимний воздух и толкнул тяжелую дверь. Там снова навалилась духота: приглушенный гул голосов, сладковатый запах духов и пары алкоголя, навязчивая музыка. Он замер на пороге, давая себе привыкнуть. Но увидел нечто другое. Да, это были те же хрустальные бокалы, те же дежурные улыбки, но теперь всё казалось ему липким и фальшивым вдвойне, как плохой грим в сюрреалистичном низкобюжетном хорроре. Синие лучи от диско-шара, которые раньше ласкали глаза, теперь резали зрачки, подчёркивая каждую несовершенную деталь. Чёрная икра на серебряных блюдах больше не сияла – она напоминала дохлых жуков, раздавленных на снегу. Жирные зёрна прилипали к краям рюмок, оставленных гостями, будто пытались сбежать. Гости смеялись слишком громко, обнажая зубы, как пресыщенная плотью безмозглая нежить. Их пальцы сжимали бокалы одинаково – три пальца сверху, мизинец кокетливо оттопырен. Даже воздух казался другим – спёртым и сладковатым, словно от запаха трупного яда, пропитанным потом под яркими шлейфами духов. Увидел не светское мероприятие, а зверинец. Ло Оту, громко хохотавший над чьей-то плоской шуткой. Его лицо было красно от выпивки, глаза пусты. Ши Да, кокетливо щурившаяся на кого-то через бокал, её улыбка — заученным, безжизненным жестом. Деловые партнёры отца, обсуждавшие сделки со стеклянными взглядами. Их жёны, с тоской поглядывавшие на часы. Всеобщее отчаяние, скрытое под брендами. Он видел это теперь с пугающей, обжигающей ясностью. Видел фальшь в каждой улыбке, скуку в каждом взгляде, отчаяние в каждом вынужденном жесте. Нет, теперь его даже не тошнило… Внутри поднималось что-то горячее и острое... Чистый, ясный, почти праведный гнев. Это не его люди. Это его тюремщики. Надзиратели в костюмах от кутюр, сторожащие свои идеальные, позолоченные клетки. Память нанесла контрастный удар: тишина номера отеля. Чёткость команд. Честность прикосновений, не скрывавших ничего. И немыслимое чувство покоя, которое он унес оттуда, и которое сейчас вышибали из него шум, этими пустые глаза, этот спектакль. Цзысюань вернулся в зал, и мир рассыпался на кусочки. Он прошёл это пространство насквозь, пытаясь не запачкаться об него. Кто-то окликнул, пытался похлопать по плечу. Цзысюань даже не обернулся. Его кулаки сжались. В висках стучало. С каждым шагом гнев нарастал, кристаллизовался, превращался в решимость. Свет в зале погас. Резкий луч прожектора ударил в сцену, где уже стоял ведущий с улыбкой до ушей. — Дорогие гости! Особенная честь для нас сегодня — семья губернатора соизволила посетить наш скромный праздник! Гнев, кипевший секунду назад, наткнулся на ледяную стену реальности. Из полумрака к сцене выплыла чопорная процессия. Губернатор, его жена. И… «Арахис». Дочь, с которой он учился в одной школе. Она смотрела на него с тем же подобострастным любопытством, что и десять лет назад. Её отец обменялся с его отцом ритуальными рукопожатиями. Цзинь Гуаньшань стоял за спиной губернатора, его улыбка была деланной, но глаза кричали: «Не подведи. Не смей». “Нельзя. Не сейчас.” Мысль пронеслась с холодной ясностью, заглушая ярость. Он медленно опустил руку. Кулак разжался. Так он и стоял, застывший у стола, разрываясь между диким желанием устроить сцену и вынужденным, удушающим терпением. Тело всё ещё помнило… “Её руку скользнувшую вдоль его живота, что собрала каплю смазки, а затем размазала по его нижней губе. — Вкус твоего терпения. Запомни его.” Он почувствовал привкус соли на губах. Призрак терпения, которое было выбором, а не принуждением. “Если это праздник в честь меня, то почему Я обязан что-то терпеть?” Он выстоял. Простоял всё поздравление, отвешивая кивки и отработанные улыбки, пока важных гостей не проводили. Мать бросила на него одобрительный взгляд — «хороший мальчик». Но это не было реальной похвалой. Это было как брошенное во время дрессировки собачье лакомство, после удачно выполненного трюка. Как только свет снова залил зал, он резко развернулся, отшатнувшись от стола. Отражение в зеркальной стене поймало его. Человек в идеально сидящем смокинге. Совсем чуточку помятый. Чужой. Галстук душил, как тот чулок. Но разрешения галстук у него не спрашивал. Губы горели, будто он всё ещё целовал чью-то кожу. Глаза… Глаза были пусты, как ваза, из которой выбросили увядший пион. “Раньше я думал, что они все — марионетки. А теперь вижу: я сам висел на этих же нитях, просто не замечал их.” Его взгляд метнулся по залу, ища точку опоры, и наткнулся на угол. Там, прислонившись к стене, стоял Сюаньюй. Он теперь тоже казался немного другим. Раньше Цзысюаню казалось, что брат постоянно съёживается, пытаясь стать невидимкой под градом насмешек. А сейчас ему показалось, что… Плечи Сюаньюя были расслаблены, будто его совсем не волновал этот цирк. Он был здесь зрителем, а не участником. Губы приоткрыты — он что-то тихо напевал себе под нос, погружённый в себя. Тонкие пальцы лениво крутили рюмку — скорее всего, он делал вид, что пил, потому что так было нужно. А сам просто играл с ней, как с неинтересной игрушкой. И в этой расслабленной позе было больше человеческого, чем в этом зале, полном «хозяев жизни». Цзысюань резко выдохнул. Гнев ушёл, оставив после себя горькое понимание. Шум в зале снова набрал силу. Кто-то из мажоров, уже изрядно набравшись, громко прокричал идиотскую шутку про «бастардов и их место». Кто-то тут же подхватил, пытаясь сменить тему, и предложил тост: «За именинника! Чтобы всё у него было!». Цзысюань стоял неподвижно и сверлил взглядом букет от «Золотого Цветка» — безупречные, мертве пионы в его честь, символ всей его жизни. Хуайсан поймал его взгляд через зал и едва заметно поднял бровь. В глазах читалось: «Ну что, золотой мальчик, прочувствовал, каково это — быть живым?» Он схватил первую попавшуюся рюмку — виски, неразбавленный, как ему теперь нравилось. Но вместо того чтобы выпить, резким движением перевернул её над ближайшим блюдом с икрой. Золотистая жидкость густо залила чёрные икринки, превращая дорогую закуску в липкую, неаппетитную массу. — Вот и сюрприз, — пробормотал он, ловя шок в глазах замершего официанта. Повисла секунда ошеломлённой тишины. Её нарушил фыркающий смешок Ло Оту: — Цзысюань, ты или пьян в стельку, или… — Или что? — Цзысюань обернулся к нему. Он почувствовал, как уголки его губ сами растягивают по лицу неестественную, почти безумную улыбку. — Или, наконец, трезв? Он не стал ждать ответа. Рука сама потянулась к одному из букетов, украшавших зал как символ семейной фирмы. Он медленно, почти с нежностью, взял самый крупный пион — и сжал. Бутон хрустнул, лепестки помялись в его пальцах. Затем он бросил его на пол и наступил на него носком туфли. Раздался влажный хруст. Он повторил это с каждым цветком в букете. Методично, демонстративно, не сводя с окружающих вызывающего взгляда. На полу образовалась лужа из сока, лепестков и сломанных стеблей. Он зацепил недоумевающий, перепуганный взгляд губернаторской дочки, которая, оказывается, до сих пор была тут. Повисла тишина. Было слышно только шипение динамиков. — С днём рождения, — произнёс Цзысюань стылым голосом, каким можно было резать стекло, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Наслаждайтесь остатком вечера. Или нет. Мне плевать. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на застывшую в недоумении толпу. Его спину жгли десятки глаз, но он чувствовал лишь одно — освобождение. Клетка треснула. Хлопнула тяжелая дверь клуба, оставляя душный гул запертым там. Ночной воздух ударил в лицо — резкий, как пощёчина. Цзысюань остановился, оперся ладонями о холодное ограждение набережной. Адреналин, что секунду назад горел в жилах яростным огнём, начал отступать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях и оглушительную тишину внутри. Он это сделал. Он публично, на глазах у всех, уничтожил свой «идеальный» образ. Раздавил его в лужицу, как тот букет. Теперь пути назад не было. Он медленно выпрямился. Достал из внутреннего кармана пиджака — того самого, что теперь казался ему тесным и чужым — визитку. Простой прямоугольник картона. Лиен Хуа. Впервые за долгие годы он не знал, что будет дальше. Не было плана, расписания, одобренного матерью маршрута. Была только эта карточка в руке и щемящее, непривычное чувство под рёбрами. Острое предвкушение, почти болезненное. Далёкий гул города и собственная кровь, стучащая в висках. В эту секунду он понял: пустота внутри — не дыра. Это дверь. И она только что приоткрылась. Он сжал визитку в кулаке. Уголки впились в ладонь, едва не до крови.