II.1. Май

***В лёгком весеннем пальто Госпожа в лёгком весеннем пальто с нежным цветочным принтом смачно лупила по заднице Цзысюаня, лежащего у неё на коленях. Ягодицы алели, как наливающиеся персики. — Ты очень плохой мальчик! — её голос звенел от возмущения, и каждый удар ладони подчёркивал слова. — Какую ужасную идею ты предложил! — Да, госпожа! Я виноват! Накажите меня! — его крики были не от боли, а от полной, экстатической самоотдачи. Он целиком отдался этому наказанию, этому гневу, который был так ярок и честен. — Зачем ты сомневаешься в профессионализме своих коллег? — Шлепок! — Шлепок! — Простите! — он заёрзал, но её рука прижала его к месту. — Не умеешь анализировать — сиди дома! — Шлепок! — — Ах! — Извинениями ты не отделаешься! Даже твоя кукла в переговорке справляется лучше! — Шлепок! — По крайней мере, она молчит и не предлагает идиотских финансовых авантюр! — Шлепок! — — Простите меня, Госпожа Лиен! — Шлепок! — — Шлепок! — — Шлепок! — …Наконец она остановилась, чтобы восстановить дыхание. Он лежал, тяжело дыша, спина и задница горели, но на душе было светло и пусто. Как будто вся ответственность за провал, вся неуверенность были выбиты из него вместе с болью. А потом был послесейшен — долгий, глубокий, как нора лесного зверя. Она укутала его в мягкий плед, пахнущий благовониями, принесла теплую воду и влажное полотенце, чтобы стереть следы слёз с его щёк. Он не помнил, когда начал тихо плакать, будто он где-то прохудился из него просто вытекала накопленная годами ноющая боль. Он лежал, положив голову ей на колени, а её пальцы медленно и методично ерошили его взмокшие волосы, разминали зажатые мышцы плеч. В этой полной темноте, под её прикосновениями, он чувствовал себя вывернутым наизнанку, абсолютно сырым и ободранным — зато в безопасности. Как раненый зверь в самой глубине своей пещеры, куда не достанет ни один хищник. Через полчаса они уже сидели на толстом ковре, прислонившись к дивану, и пили ароматный свежий Шуй Сянь. Цзысюань, закутанный в плед, вдруг хрипло рассмеялся. — Скоро сможешь открывать свою бизнес-школу, — пошутил он, осторожно привставая. — «Лиен Хуа: обучаем молодых стартаперов, как вести дела. И по заднице их!». Будешь выбивать дурные идеи на корню. Она фыркнула, поднося чашку к губам. Её движения были такими спокойными, такими домашними в этом неестественном для дома месте. — Ха-ха. Один «ученик» уже выносит мне весь мозг. Так что пока хватит. ***Компромиссы Майское солнце било в окна кабинета уже не косыми зимними лучами, а уверенным, нагловатым светом, окрашивая пыль на столе золотом. Цзысюань сидел, откинувшись на спинку кресла, и вертел в руках фирменную ручку. Уже пару недель как не было розовых свитеров и джинсов с дырками. На нём был формальный, но не вычурно-официальный костюм из светло-фисташковой льняной смеси — намёк на индивидуальность, замаскированный под деловой стиль. Эдакий компромисс. Его взгляд скользнул в сторону переговорной. Там, за стеклянной стеной, на его извечном месте, сидел «Он Сам» — лучшая версия себя, Манекен. На том сегодня был надет пиджак в тонкую зелёную полоску, который Цзысюань однажды сгоряча назвал «мерзким», увидев на одном из коллег. Кто-то из дизайнеров водрузил на его блестящую манекенову голову шляпу-котелок. Это было одновременно глупо и прикольно. Система сделала то, что умеет лучше всего: ассимилировала протест. «Бунд» наследника Цзинь превратили в корпоративный мем, в безобидную шутку для тимбилдинга. Манекен стал талисманом, разряжающим обстановку и игрушкой, в которую коллеги с радостью играли, как дети малые. «А что скажет наш Молчаливый Партнёр?» — мог пошутить на планерке кто-то из менеджеров среднего звена. «Пластиковому начальнику точно понравится моя идея!» Нервные довольные смешки. Бунт стал частью фольклора и никому больше не угрожал. И Цзысюань, как ни странно, позволил этому случиться. Это был его главный компромисс. Он больше не пытался взорвать систему изнутри. Теперь он думал, что ведёт партизанскую войну на микроуровне. Компромисс в работе: Он перестал молча кивать на идиотские, по его мнению, предложения маркетологов. Но и не устраивал истерик. Он научился говорить: «Предлагаю отложить это решение и рассмотреть альтернативные варианты». Фраза была сухой, этичной, но в ней была спасительная пауза, островок сопротивления. Он вставлял её, как клин, в самые нелепые обсуждения и порой это срабатывало. Компромисс с матерью: Их отношения превратились в подобие хрупкого перемирия. Он снова присутствовал на светских ужинах, снова носил приемлемую одежду, но внутри вёл собственный учёт. «Три часа лицемерия за день — значит, завтра я могу позволить себе не явиться на утреннее совещание». Он научился принимать своё послушание, как яд, малыми, переносимыми порциями, которые не убивали никого окончательно. Мадам Цзинь наблюдала за этим с отстранённым интересом. Он не выкидывал фокусов, но в его глазах появилась опасная для неё глубина. Он больше не был прозрачным, и как будто вёл с ней тихую, изощрённую игру, правила которой знал только он сам. Однажды, проходя мимо переговорки, он увидел, как младший стажёр, краснея, поправляет на манекене галстук. Поймав взгляд Цзысюаня, тот отпрянул, ожидая гнева. Но Цзысюань лишь едва заметно кивнул и прошёл мимо. Это и был его бунт теперь. Против ощущения собственной единственно верной истины — что он здесь чужой. Он больше не боролся с системой. Он экономил силы, чтобы построить что-то своё. Пока все играли с его куклой, он потихоньку учился быть живым. *** Случай на празднике Воздух в Цзинане был сладким, как сироп. Майский праздник цветов вступал в полную силу, заливая парк у подножия горы потоками красок и ароматов. Повсюду пели цикады, смешивая свой звон с мелодией, что лилась с импровизированной сцены, и радостными возгласами гостей. Яньли шла по аллее, вдыхая этот праздничный гомон, и улыбалась. Она чувствовала себя частью чего-то большого и светлого. Рядом, словно тень, вышагивал Цзян Чэн, чьи брови сведены в знакомую недовольную складку. — Ну же, А-Чэн, посмотри, какие тут пионы! — она легонько тронула его за локоть, указывая на пышную композицию. — Не правда ли, прекрасны? Он буркнул что-то неразборчивое, но позволил ей задержать его здесь за руку на секунду дольше. — Слишком много людей. И шумно. — Зато весело, — мягко парировала Яньли. — Иногда нужно просто позволить себе порадоваться. Фух, как же жарко сегодня! Хочешь, купим тебе чай со льдом? Вон там, кажется, с жасмином продают? Она уже собиралась двинуться к ларьку, как взгляд скользнул мимо стенда одной из самых роскошных цветочных компаний — «Золотого Цветка», и задержался. Среди сотрудников в идеально отутюженной униформе она узнала Цзысюаня. Тот стоял чуть отстранённо, и в его строгом костюме цвета слоновой кости что-то неуловимо отличалось от остальных. Может, золотой пион в петлице, который бы так гармонировал с его чертами лица, если бы не мученическое выражение на нём. Рядом — женщина лет пятидесяти, с красотой скульптуры, и невысокий аккуратный молодой человек скромного вида, суетливо проверявший что-то в планшете. Яньли замедлила шаг, незаметно наблюдая. Атмосфера вокруг их группы казалась иной, чем везде: не праздничной, а напаряжённо-деловой. Женщина что-то тихо сказала молодому человеку. Разочарование от её слов читалось даже на расстоянии. Яньли видела, как помощник съёжился, стараясь стать ещё меньше. Но ещё сильнее почему-то вздрогнул Цзысюань. Его плечи напряглись, а на лицо легла тень — незащищённое выражение виноватого ребёнка, в ожидании укора или наказания за проступок. В его глазах читалась не просто жалость к брату, а глубокая, выученная за много лет тревога, стыд и неловкость. Яньли замерла, инстинктивно отступив на шаг в тень платана, чтобы не привлекать внимания. Ей очень хотелось расслышать обрывки фраз, понять источник этого леденящего напряжения, но мысль о том, чтобы подойти ближе и быть замеченной, казалась невероятно бестактной. — Шицзе, — раздался рядом нетерпеливый голос Цзян Чэна. — Ты говорила про тот чай? Или мы тут просто будем стоять и смотреть на чужие цветы? Он уверенно взял её под локоть и повёл вперёд — прямо к группе у стенда «Золотого Цветка», ведь тележка с напитками стояла буквально в паре метров от них. Яньли едва успела сглотнуть, сердце застучало чаще. Пока Цзян Чэн, абсолютно не замечая ничьих переживаний, выбирал напиток, продавщица, узнав известное лицо, от волнения уронила бумажный стаканчик с чаем, обдав себя брызгами кипятка. Поднялся небольшой переполох: девушка вскрикнула и засуетилась, пытаясь вытереть форму. И в этой внезапной суматохе Яньли услышала чистый, холодный голос, без единой эмоциональной ноты. Он резал слух, как лезвие. — …Улыбайся, Цзысюань, а то распугаешь всю клиентуру, — говорила женщина, глядя куда-то в сторону, а не на сына. Краем глаза она заметила ещё одну фигуру в тени стенда — парня в чёрном, с волосами, собранными в небрежный хвост. Его руки и шея были расписаны татуировками цветов, как будто он был цветущим кустом, или клумбой, по щеке которой карабкалась ниточка лозы. Он провёл рукой по лбу, стирая пот, и кто-то из коллег что-то сказал ему с усмешкой, кивнув на его одежду. Парень лишь молча улыбнулся в ответ и продолжил собирать букеты. — Да, матушка, — Цзысюань напряг лицо, пытаясь изобразить улыбку. «Это… его мать?» Озарение пришло тихим, пронзительным шепотом в голове. Она смотрела на ледяное лицо «матери» и на застывшее в предчувствии боли лицо сына, и все кусочки пазла для неё вдруг встали на свои места. Его потребность в контроле… его отчаянная жажда чётких правил и последующего одобрения после сессий… Он искал не просто Госпожу. Он искал ту же силу, ту же непререкаемость, что видел в матери. Но не для того, чтобы снова быть раздавленным ею, а для того, чтобы, пройдя через наказание, наконец-то услышать, что он молодец. Что он всё сделал правильно. Что его видят и им не разочарованы. Яньли всё это время боялась вздохнуть. Она вдруг с абсолютной ясностью осознала тяжесть того доверия, что он ей оказывал. И всю глубину его боли и нужды. — Или потом опять все будут говорить, что Пластиковый Цзысюань справился бы с этой работой лучше? Может, мне надо было родить от манекена, а не от Гуаншаня? Её помощник подобострастно, но тоже очень натянуто рассмеялся. Яньли хорошо умела читать по лицам людей, и она видела, что, хотя этот человек и был задет шуткой, то не мог дать начальнице узнать об этом — в его глазах промелькнул черный огонь ярости и обиды. Женщина бросила короткий, уничижительный взгляд на него и на другого молодого человека в тени, что до этого незаметно работал над букетами под навесом в тени палатки, а теперь бегал и что-то разыскивал. Она будто сравнивала этих двоих и находила обоих недостойными. Яньли увидела, как Цзысюань буквально сжался, словно прячась от ударов. Его взгляд, всего секунду назад живой и встревоженный, стал гладким и пустым. Но она успела поймать в нём мгновенную вспышку боли, прежде чем он надел привычную маску. Мальчик-флорист с татуировками подбежал к чайному ларьку с упаковкой салфеток. Продавщица, которой Цзян Чэн неловко пытался помочь, всё ещё красная и растерянная, снова что-то уронила, развязывая фартук. Раздался удар металла о металл, и Цзысюань машинально повернул голову на шум. Его взгляд скользнул по продавщице, возле которой теперь хлопотал их работник, переместился к Цзян Чэну, а затем встретился глазами с Яньли. Он застыл на мгновение, удивлённый и смущённый. Она инстинктивно поднесла палец к губам, едва заметно качнув головой: «Тихо. Да, это я. Я здесь. Молчи.» Он тут же отвел взгляд, но его уши заметно покраснели. — …Я закончила здесь, — раздался тот же ледяной голос. Мадам Цзинь, быстро развернулась и двинулась в сторону выхода из парка, оставив за собой неловкую тишину. Помощник бросился следом, словно на невидимой ниточке. Пока продавщица, наконец разжившаяся салфетками, всё ещё пыталась ликвидировать хаос, парень рядом с ней помогал вытирать пролитый чай со стола. Цзысюань то и дело кидал быстрые взгляды на Яньли и Цзян Чэна, будто что-то лихорадочно обдумывая. Девушка думала о том, стоит ли познакомить этих двоих. Она стояла, погружённая в свои мысли, а шумный, цветущий праздник вокруг вдруг стал казаться очень далёким. Цзысюань так и стоял, застывший, его взгляд метался между Яньли и её спутником. Увидев, как она легко коснулась руки того мужчины, что-то тёмное и едкое всколыхнулось в нём. Он злобно зыркнул в сторону незнакомца, сжимая кулаки, но не мог сделать ни шага, не мог выдать ни единым словом, что знает эту женщину. Он мог только молча сгорать от любопытства и чего-то, что отдалённо напоминало ревность. Его мучительные раздумия были нарушены визгом. Группа молодых девушек, заметив Цзян Чэна, сломя голову помчалась к нему, словно стайка пёстрых птичек. — Цзян Чэн! Это правда вы?! Можно с вами сфоткаться?! — Автограф, пожалуйста! Мы ваши большие фанатки! Яньли не смогла сдержать лёгкий, счастливый смешок, наблюдая, как её грозный брат в одно мгновение оказался в центре самого безобидного, но неотвратимого шторма. Цзян Чэн закатил глаза так выразительно, что это было видно даже из-за его нахмуренных бровей. — Говорил же, не надо было сюда идти, — проворчал он ей, но без настоящей злобы. — Они теперь не отстанут. Цзысюань с прохладным любопытством наблюдал за происходящим. К нему бесшумно подошёл парень с татуировками цветов, вытирая о тёмные штаны влажные пальцы. — Что тут случилось? — тихо спросил он, кивнув в сторону суеты вокруг чайной тележки. — Ещё кто-то кипятком обжегся? Но Цзысюань лишь пожал плечом, не отрывая взгляда от Яньли. Тем временем продавщица, оправившаяся от смущения и воодушевлённая примером смелых фанаток, тоже набралась храбрости. — Цзян-сяньшэн, а можно и мне? Одно фото? — пролепетала она, краснея. Цзян Чэн уже собрался было отказать, его взгляд стал суровым, но он встретился с глазами сестры. Яньли смотрела на него с тёплой, почти умоляющей улыбкой. Он фыркнул, сдаваясь под натиском этого безмолвного увещевания, и кивнул продавщице с таким видом, будто подписывает смертный приговор. — Только быстро. Яньли снова тихо хихикнула, наблюдая, как её суровый брат покорно встаёт в кадр, и её взгляд на мгновение снова встретился с взглядом Цзысюаня. В его глазах читалась уже не злоба, а сложная смесь недоумения, интереса и лёгкой зависти к этому шумному восхищённому ропоту, который его окружал, но к которому он не мог присоединиться. Тёплый майский ветерок, благоухающий смесью сотен цветочных ароматов, играл полами лёгких платьев и разносил по аллеям лепестки вишен и яблонь, похожие на розовую метель. Лица девушек, окруживших Цзян Чэна, сияли безудержной радостью, а их смех звенел, сливаясь с музыкой праздника. Одна из фанаток, закончив делать селфи, бросила взгляд вокруг и заметила Цзысюаня. Его безупречная осанка, черты лица и золотой пион в петлице, видимо, заставили её предположить, что он ещё одна модель из свиты Цзян Чэна. — А можно и с вами? — смело спросила она, включая на телефоне камеру. Её подружки, подхватив идею, с визгом ринулись к Цзысюаню, окружив его плотным, благоухающим кольцом. Сюаньюй, стоявший рядом, тихо хихикнул в кулак, но девушки, заметив и его необычную внешность, легко затянули и его в общий кадр. Цзян Чэн в этот момент посмотрел на сестру, будто беспомощно осуждая за то, что она допустила происходящее. Продавщица из чайного ларька подобралась к Яньли и шепнула ей на ухо: – И ты совсем не ревнуешь? Твой мужчина, а они его тут тискают. Она хотела быть незаметной, но кажется, её услышал Цзысюань и пробормотал: – Такая женщина, как она, никогда не станет переживать из-за подобного. Она и так знает себе цену. Ей не нужно бояться, что от неё уйдут. Яньли умилила эта ремарка. И то, как Цзысюань покраснел к концу фразы. Тем временем одна из самых воодушевлённых фанаток, пытаясь поймать лучший ракурс, буквально залезла тому на спину. — Осторожнее, — слегка одёрнул её Цзян Чэн, уже привыкший к такому поведению от поклонниц. — Давайте сохраним хотя бы видимость, что вы приличные женщины. Тем временем две другие девушки с восторгом разглядывали Сюаньюя, задирали ему рукава и трогали за руки, усыпанные изящными татуировками, пытались угадать их значение. — А ты кто? Тоже модель? Как тебя зовут? — забрасывали они его вопросами. Тот, слегка смущённый, показывал на Цзысюаня: — Нет, я флорист. Цзинь Сюаньюй. А это мой старший брат. Яньли, наблюдая за этой сценой, непроизвольно удивилась. Брат? Они были так непохожи — лощёный, отполированный аристократ Цзысюань и этот диковатый юноша, нахохленный как уличный воробушек. В голове на мгновение мелькнула мысль о хитросплетениях в родословной Цзинь, но её тут же отвлёк новый визг девушек, решивших сделать теперь уже общее групповое фото, обложившись цветами со стенда. Яньли с лёгким любопытством пыталась найти хоть какое-то сходство между братьями Цзинь. Высокий, с идеальными чертами лица и холодноватой отстранённостью Цзысюань и его младший брат — живой, порывистый, пугливый, весь в цветочных татуировках, с непослушными прядями у лица. “Ничего общего”, — пронеслось у неё в голове. “Совершенно разные люди.” Ирония – в этот самый момент взгляд Цзысюаня, скользнувший по ней и её брату, вероятно, тоже едва ли мог бы прийти к выводу о родстве Цзян Чэна и Яньли. В этот момент к группе, словно из-под земли, вернулся помощник Мадам Цзинь. Он выглядел опрятно и немного потерянно. Сюаньюй, которого чуть не задушили в объятиях на предыдущем фото, с явным облегчением указал на него пальцем: — А вот и наш третий брат! Только он... ну, по отцу. Взоры девушек тут же устремились на новую «добычу». — Ооо, а кто этот милашка? — прощебетала одна из них. Мэн Яо замер, застигнутый врасплох таким вниманием. Но в отличие от его его братьев, на этом лице, украшенном красной киноварной точкой на лбу, словно он барышня из индийского фильма, не было ни раздражения, ни смущения — лишь услужливая улыбка человека, готового на всё. Девушки тут же окружили его. “Ещё один брат? И этот тоже почти не похож.” Какая-то из них, смеясь, надела на него забавные лисьи уши с соседнего стенда. Другая пыталась приобнять. Его буквально повалили в цветущие кусты, смеясь и щёлкая камерами. Мэн Яо, похоже, только этого и ждал — он с удовольствием позировал, принимая все знаки внимания как нечто естественное. — Он тоже не модель? — задорно спросила одна из девушек, разглядывая его. — Тогда понятно, почему он не против! Девочки, давайте его заберём домой! Те двое какие-то слишком серьёзные и злые. Яньли с улыбкой покачала головой. “Они, кажется, немного выпили”, — подумала она, наблюдая за их разнузданным, но беззлобным весельем. Сюаньюй, видя, что дело принимает серьёзный оборот, с материнской заботливостью вклинился в круг и начал отвоёвывать Мэн Яо. — Подождите, подождите, ему ещё работать нужно! — уговаривал он, мягко отводя в сторону самые цепкие руки. — А где вы работаете? — не унимались девушки, уже переключая интерес на Сюаньюя. — Мы будем к вам приходить! Обязательно придём! Сюаньюй лишь растерянно улыбнулся, оглядываясь на строгое лицо Цзысюаня, которое ясно давало понять, что подобные визиты в офисе «Золотого Цветка» вряд ли приветствуются. Цзян Чэн с некоторым недоумением окинул взглядом всю эту суматоху и обратился к Цзысюаню, который всё ещё пытался прийти в себя после нашествия фанаток. — У вас... часто такое бывает? — спросил Цзян Чэн, его голос звучал скорее с любопытством, чем с раздражением. Цзысюань вздрогнул, будто вернувшись из своих мыслей, и провёл рукой по лицу. — Первый раз вижу подобное, — ответил он с лёгкой растерянностью, пробивавшейся сквозь манеры. — Они же изначально набросились именно на вас. Это у вас, должно быть, часто такое происходит? Цзян Чэн фыркнул, но беззлобно. — Бывает. Стараюсь лишний раз не выходить из дома, — пробормотал он, и в его глазах мелькнула тень усталой иронии. Затем они обменялись короткими рукопожатиями. — Цзян Чэн. — Цзинь Цзысюань. Яньли наблюдала за их диалогом с лёгким удивлением. Она знала своего брата как закрытого и необщительного человека, особенно с незнакомцами. Но сейчас в его манере держаться, в том, как он сам начал разговор, угадывалась странная, едва заметная симпатия. Цзысюань же, в свою очередь, казался несколько смущённым, словно его социальная маска слегка сползла набекрень, и он то и дело искоса поглядывал на Цзян Чэна. Тем временем Сюаньюй с трудом вытащил Мэн Яо из кустов и с величайшей почтительностью отряхивая с его пиджака лепестки и травинки, пытался образумить самых настойчивых поклонниц. Одна из девушек с хитрой улыбкой повернулась к Цзян Чэну. — Цзян-сяньшэн, может, выпьем за знакомство? — с этими словами она достала из своей сумки припрятанную там небольшую бутылочку соджу. Взгляд Цзысюаня метнулся на бутылку. Его лицо на мгновение стало бесстрастным, но Яньли, знавшая его слишком хорошо, заметила, как дрогнул его взгляд и как мелкая дрожь пробежала по пальцам. Он резко отвел глаза, будто обжёгшись, а на висках выступили крошечные капельки пота, неестественно блестя на солнце. Он сглотнул, и его рука непроизвольно потянулась поправить ворот рубашки, будто ему внезапно стало не хватать воздуха. Яньли, поймав взгляд Цзысюаня и заметив его внезапную бледность и нервное движение, среагировала мгновенно. Она мягко, но настойчиво положила руку на локоть брата. — А-Чэн, пойдём домой, пожалуйста, — сказала она тихо, но так, чтобы её было слышно сквозь общий гам. Цзян Чэн нахмурился, с недоумением глядя на сестру. — Почему? Тут только стало весело, — он кивнул в сторону бутылки соджу и затем в сторону Мэн Яо, которого девушки теперь вовсю тискали и фотографировали в лисьих ушах. Зрелище, похоже, его искренне забавляло. — Ты же сам говорил, что людей много, — настаивала Яньли, слегка подталкивая его. Её взгляд умолял понять без лишних слов. — И ты, кажется, перенервничал от всего этого внимания. Пойдём. После ещё пары неуверенных протестов Цзян Чэн, видя её непреклонность, сдался с тяжёлым вздохом. Но едва они сделали несколько шагов, как часть девушек, заметив их уход, с визгом ринулась вслед. — Цзян-сяньшэн, вы куда? А можно с вами?! — Вы пара? — без обиняков спросила другая, бегущая рядом и пытаясь заглянуть Яньли в лицо. — Вы так мило вместе смотритесь! Яньли, игнорируя вопросы, лишь крепче держала брата под руку, ускоряя шаг. Цзысюань, наблюдая за их отступлением, слушал эти нетактичные вопросы с странной, пристальной внимательностью, будто выискивая в них какой-то скрытый смысл или подтверждение своим догадкам. Тем временем у палатки «Золотого Цветка» Сюаньюй, отчаянно пытаясь взять ситуацию под контроль, разводил руками. — Нам действительно надо работать, девушки, серьёзно... Но те, что остались, уже не слушали. Одна из них быстрым движением сорвала с прилавка визитку с адресом флористической мастерской, а другая, не отрываясь от Мэн Яо, выкрикнула: — Ладно, ладно! Мы к вам потом зайдём! Смотрите, будьте на месте! — И с этими словами, бросив последний взгляд на смущённо улыбающегося Мэн Яо, они сорвались с места и помчались догонять удаляющихся Цзян Чэна и Яньли, оставив братьев Цзинь и их помощника приходить в себя среди смятых цветочных композиций и разбросанного реквизита. Мир вокруг постепенно возвращался в привычное русло, но внутри Цзысюаня всё ещё бушевал хаос. Мэн Яо, сняв с себя дурацкие уши и поправив пиджак, уже отдавал распоряжения ассистентам, заставляя их переставлять цветочные композиции в соответствии с замечаниями мадам. Его голос был ровным, деловитым, будто не было ни дурацких фото, ни объятий в кустах. Сюаньюй, отряхнувшись, ушёл к своему столу, где уже столпилась очередь из желающих купить букеты. Другие флористы метались в мыле, и он сосредоточенно принялся за работу, периодически перебрасываясь шутками с девушкой из чайного киоска, теперь они были знакомыми – после небольшого происшествия с кипятком. Цзысюань оставался на месте, как парализованный. Механически он поднял руку и помахал вслед удаляющейся толпе, кривя губы в чём-то, что должно было сойти за улыбку. Это было жалкое, неестественное движение, напомнившее ему тех пингвинов из «Мадагаскара», которых он видел в детстве — улыбаемся и машем, парни. Улыбаемся и машем… А внутри всё перемешалось. Мысли метались, цепляясь за обрывки фраз, за её руку на его локте, за её спокойную улыбку. У Лиен Хуа кто-то есть? Этот... Цзян Чэн? Это её парень? Сердце сжалось от острой, физической боли. Значит, у него не было никаких шансов. Никогда не было. Их отношения изначально были ограничены контрактом, деловой основой. С чего он вообще взял, что ему может что-то «светить»? Максимум, что он позволял себе — робко прикоснуться губами к её бедру после сессии, замирая от собственной наглости и её молчаливого разрешения. Но ничего большего. Никогда. Она не была писаной красавицей, конечно. Но у неё была добрая душа и золотой характер, который чувствовался в каждом её слове, жесте, в каждом взгляде. Такую женщину трудно найти. И отбить её у такого... невероятного парня, с лицом модели и стаей восторженных фанаток, звучало как стремление достичь невозможного. Даже для него, Цзинь Цзысюаня, потомственного важного павлина. Он ведь был всего лишь золотой статуэткой, которую выставили на витрину. Красивой, дорогой и абсолютно бесполезной в мире людей. Мать “понизила его в должности” после его выкрутасов на работе, и прислала сюда, хотя должны были идти рядовые сотрудники. А теперь ему пришлось стоять здесь, как экспонат. Горькая, солёная волна подкатила к горлу, заставляя сглотнуть. Ему стало досадно почти до слёз. Он резко отвернулся от аллеи, где уже скрылись их силуэты, делая вид, что поправляет нежные лепестки золотого пиона у себя в петлице. Пальцы дрожали.

***Проститутка?

Тяжёлая квартирная дверь хлопнула за Цзысюанем, отгораживая от гомона и суеты прошедшего праздника. Тишина болезненно шипела в ушах после шумного дня. Он сбросил пиджак на спинку кресла, золотой пион безжизненно покачнулся, будто тоже устал. Пальцы потянулись к планшету. Он зашёл на сайт Лиен Хуа. “Профессиональный интерес”, — попытался убедить себя мозг, пока сердце бешено колотилось. Он пролистывал посты, но видел уже не инструкции и правила, а её улыбку в уголке рта на какой-то случайной фотографии. Смотрел на неё на снимках — не как на образ безупречной Госпожи, а как на женщину. На мягкие линии щёк, на тёплый свет в глазах, который проступал даже сквозь строгий профессиональный фасад. Где-то на подкорках шевельнулась холодная, ядовитая змейка: ревность. Именно это чувство, новое и дикое, вырвало его сегодня из привычного оцепенения. Раньше ему хватало сил удерживать себя в чётких рамках их договора. Но теперь плотину прорвало, и поток мыслей захлёстывал, сметая все внутренние запреты. “Она единственная, кто видит меня настоящего. Не отвергает. Она сильная, добрая, контролирует всё... Это так комфортно. Я хочу быть с ней. А что, если это и есть... любовь?” Мысль обожгла, как током. Цзысюань одёрнул себя. Никогда не знавший любви, он мог бы принять за неё всё что угодно, так ведь? Он отложил планшет, будто тот раскалился. “Но я ничего не знаю об этой женщине”, — тут же налетела трезвая, циничная волна. Из какой она семьи? Какое происхождение? Чем она увлекается в свободное время?” Её… “работа” с предельной ясностью указывала на не слишком высокий, с точки зрения его мира, социальный статус. Даже если бы он узнал Лиен Хуа лучше, даже если бы она согласилась... мать была бы против. Сопротивляться матери? Он с трудом мог представить, как это. И потом, что это за брак с... С кем? Пальцы сами набрали в поиске: «Доминатрикс это проститутка или нет?» Он лихорадочно читал, пытаясь найти оправдание, логику, категории. “Ведь я плачу ей… Но и психологу тоже платят... Хотя психолог не приходит на приём в чулках, а клиент с кляпом во рту по взаимной договорённости.” Грань казалась такой зыбкой, такой грязной. И тут он почти физически услышал стылый, пронизанный ядовитым презрением голос матери. «Вот ты и пошёл по стопам своего отца? Завел себе продажную женщину? Нашёл, чем ещё опозорить наш род. Нашему Манекену нужна кукла попроще, чтобы почувствовать себя мужчиной?» Цзысюань с силой зажмурился, пытаясь выгнать этот голос из головы. Но он уже звучал внутри, встраиваясь в его собственные мысли, отравляя каждую крупицу зарождающегося чувства стыдом и ужасом. Это была не любовь. Это была иллюзия, порождённая слабостью и ревностью. Результаты поиска были противоречивыми и размытыми. Одни источники настаивали на строгом разделении: профессиональная доминатрикс — это прежде всего психолог, артист, специалист по ролевым играм и управлению, где секс часто вообще запрещён правилами. Это звучало благородно и почти научно, давая хрупкое оправдание. Другие, более циничные или вульгарные, стирали все границы, сводя всё к денежному обмену и сексуальным услугам, завёрнутым в плёнку эстетики. Для Цзысюаня это не прояснило ничего. Он метался между этими определениями, пытаясь втиснуть в одно из них Яньли. Но этот образ — её доброта, её забота, её сила — не умещался в сухую категорию «психолога». И одновременно мысль причислить её к «проституткам» вызывала у него приступ почти физической тошноты и чувство глубочайшего предательства по отношению к ней, к себе и всему тому, что было между ними. Тем более, что там и не пахло никаким сексом! Так, пару раз случано кончал на её одежду, потерявшись в эмоциях… Ну, подрочил, когда стирал её юбку. Но это ничего. Некоторые вообще мастурбируют на фотографии незнакомых людей из интернета… Поиск не дал ответа, а усугубил его смятение. Он лишь в очередной раз показал, что мир не делится на чёрное и белое, а его чувства, тайна и комфорт существуют в тревожной, социально-осуждаемой серой зоне. И голос матери, звучавший в голове, с готовностью цеплялся за самые грязные и унизительные трактовки, найденные в этих поисках, усиливая его стыд и уверенность в собственной порочности. Пришлось просто осознать, насколько запутанной и безвыходной является ситуация, и насколько его зарождающееся чувство обречено на осуждение со стороны мира, частью которого он всё ещё является.