II.2 Просыпаюсь — полная луна светит в окно...

***Просыпаюсь — полная луна светит в окно...

Воздух в парке у озера Даминху в золотой час был тёплым, пропитанным медовым светом заходящего солнца и ароматом цветущих по берегам гортензий и поздних сиреней. Вода — неподвижное зеркало, отражала небо, окрашиваясь в персиковые и лавандовые тона. В этой умиротворяющей идиллии было что-то безвременно-пасторальное. На складном стуле, прямо у кромки воды, сидел Не Хуайсан, в просторных льняных штанах цвета хаки и светлой свободной рубашке с закатанными до локтей рукавами, сквозь тонкую ткань которой угадывались изящные линии его тела. Цзысюань всё никак не мог привыкнуть, что у его друга выросла настоящая грудь и много чего ещё изменилось… Только вот кадык он частенько прятал. Даже жаль в такую жару – шею обвивал лёгкий шёлковый шарфик. Его волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, которые он время от времени откидывал назад движением, полным неосознанной грации. Помнится, однажды Сюаньюй из солидарности с Хуайсаном тоже начал отращивать волосы. И всё же, первый выглядел как неформальный парень, совсем не походящий на женщину. А вот Хуайсан напоминал, и куда больше многих цис-женщин. Сейчас он выглядел как дриада у воды, целиком принадлежал этому пейзажу — такой же мягкий, умиротворённый и слегка выцветший на солнце, как старинная акварель. Цзысюань, сидевший рядом на походном раскладном стуле и яростно ковырявший бумагу ластиком, вдруг поймал себя на мысли, что на секунду отвлёкся от своего жалкого скетчбука. Он смотрел на Хуайсана — на его сосредоточенный профиль, на поблёскивание бисерного узора на блузке в лучах вечернего солнца, на кисть в его тонких пальцах, уверенно выводящую на листе стебель лотоса — и чувствовал необъяснимое спокойствие. — Знаешь, — тихо, почти невольно, произнёс Цзысюань, — здесь, с тобой... такое ощущение гармонии. Всё на своих местах. Хуайсан обернулся, и в его глазах вспыхнула привычная, игривая искорка. Он наигранно приложил тыльную сторону кисти к своему лбу. — О, Цзинь-гунцзы! Вы будоражите мою душу таким внезапным признанием! — он сделал томный глаз. — Я всегда знала, что моя красота способна растопить лёд даже в самом суровом сердце. Вы окончательно в меня влюбились? Я предупреждаю, я недоступна. Моё сердце принадлежит Искусству. Цзысюань фыркнул, но не смог сдержать слабой улыбки. Он снова уткнулся в свой рисунок, пытаясь перенести на бумагу нежный, поникающий цветок магнолии. Получалось... мягко говоря, неидеально. Скорее, ужасно. Лепестки выходили корявыми, тени — грязными пятнами. — Не дави так на карандаш, — мягко сказал Хуайсан, заглядывая к нему через плечо. — Ты не на переговорах и не должен подчинять его силой. Попробуй почувствовать его лёгкость. Дай руке расслабиться. Цзысюань попробовал. Получилось ещё хуже. Линия дрогнула и поехала в сторону. — Ничего не получается! — прошипел он сквозь зубы, сжимая карандаш так, что тот чуть не треснул. — Получается, — тут же парировал Хуайсан, его голос сохранял терпеливую, мягкость. — Ты просто не видишь этого. Смотри — вот здесь, этот изгиб... он живой. Ты чувствуешь, как цветок тянется к солнцу? Это есть. Просто ты хочешь сразу шедевр, а искусство так не работает. В этом и была главная мука Цзысюаня. Он, казалось, видел то, что должно было получиться — самую «душу» цветка, хрупкое изящество, мимолётную жизнь. Но между мозгом и рукой лежала пропасть абсолютной технической беспомощности и перфекционизма, который истошно орал внутри, что любая линия, не идеальная с первого раза – это провал. Рисование, которое должно было быть терапией, превращалось в очередное поле для самоистязания. Хуайсан, видя, как снова напрягаются плечи подопечного, вздохнул и положил свою руку поверх его руки с карандашом. — Давай так. Просто повторяй за мной. Забудь, что ты рисуешь. Просто двигай рукой. Его прикосновение было лёгким и тёплым. Цзысюань позволил себя вести. На бумаге появилась новая, более плавная и уверенная линия. Но внутри него всё равно бушевало смятение, далёкое от гармонии золотого часа. — Перестань так корить себя, — мягко, но настойчиво сказал Хуайсан, убирая свою руку с руки Цзысюаня. На бумаге остался неловкий, но уже более живой лепесток. — Над тобой же никто не стоит с хлыстом, заставляя сразу добиваться идеального подчинения материала! Хах, ну разве что, ты сам… А искусство требует времени. Цзысюань мрачно взглянул на свой скетчбук, потом на изящный, почти законченный рисунок на холсте Хуайсана. — Легко тебе говорить. Ты умеешь. А я... — он с силой провёл рукой по лицу. — Я вообще ничего не умею делать просто так, для себя. Только критиковать. – А что, разве служаться властную женщину у тебя плохо получалось? Даже и для себя, – засмеялся Хуайсан, чуть не упав со стула, сбитый собственной шуткой. — Я туда… Больше не хожу. Приходится слушать только мать. – угрюмо бросил Цзысюань и уткнулся в скетчбук, что-то отчаянно стирая ластиком на второй раз, добиваясь полного исчезновения нежелательной линии. Хуайсан поднял бровь, заинтересованно откладывая кисть. — О? Так вот, откуда у тебя теперь столько свободного времени! А я думала, ты просто открыл в себе страсть к высокому искусству. И что же, твои хваленые сессии больше не приносят просветления? — Приносят, — резко ответил Цзысюань, — Они... давали нужные впечатления. Чёткость. Контроль. Ощущение осмысленности каждого действия. После них не хотелось пить, потому что всё внутри уже было расставлено по полочкам. — Он замолчал, смотря на воду, окрашенную в багрянец. — Но сейчас всё сложнее. Я пытаюсь отвлекаться вот так... но это, — он тыкнул карандашом в свой рисунок, — не приносит того же успокоения. Только новую порцию злости на себя. И ты вынужден терпеть это. Хуайсан рассмеялся, но беззлобно. — О, не волнуйся за моё терпение, Цзинь-гунцзы. Я считаю это своей кармической обязанностью — усмирять строптивых наследников с помощью искусства. Это куда веселее, чем писать портреты скучающих жён олигархов. По крайней мере, ты искренен в своём отчаянии. Цзысюань хмыкнул, но в его позу просочилось расслабление. Он помолчал, обдумывая что-то, глядя на воду. — Хуайсан... — он начал неуверенно. — А ты как считаешь... Тот, кто платит домине... Он покупает её? Это то же самое, что и с проституткой? Не Хуайсан замер на мгновение, его игривое выражение лица сменилось на более серьёзное и внимательное. Он отложил палитру. — Вопрос не из лёгких, друг мой. И он явно не про абстрактные понятия, а про кого-то конкретного. — Он посмотрел на Цзысюаня прямо. — Если коротко: нет, не думаю. Психологу тоже платят за сеанс, но он не продаёт своё тело, он продаёт знания, время и пространство для исцеления. Твоя госпожа... она продаёт не себя. Она продаёт опыт. Силу. Контроль. Возможность быть другим. Разве это то же самое, что продавать поцелуи или ласки в переулке? Цзысюань слушал, не поднимая глаз, впитывая каждое слово, как будто ища в них разрешение или осуждение. — Но грани... такие размытые, — пробормотал он. — Грани размыты всегда, когда дело касается чего-то сложнее, чем купить чашку кофе, — парировал Хуайсан. — Всё зависит от намерений и уважения. Если ты платишь ей только за то, чтобы она тебя унизила, не видя в ней человека — тогда да, это ближе к покупке услуги. Но если для тебя это... нечто большее... тогда нет. Однозначно нет. Он помолчал, давая словам улечься. — Почему ты спрашиваешь? Ты начал видеть в ней не только Госпожу? Цзысюань резко встал, отряхивая жмых от ластика с брюк. — Да, не важно, просто глупые мысли. Солнце садится, пора собираться домой, а то скоро ничего не будет видно. В этот момент по аллее, громко споря, прошли парень с девушкой. Их голоса резали идиллическую тишину золотого часа. — Тебе от меня только деньги и нужны! — почти кричал парень, его лицо было искажено обидой. — Ты слишком дорого мне обходишься! Одежда, рестораны, эти твои бесконечные процедуры! — А? — взвизгнула девушка, останавливаясь и упирая руки в бока. — Да? Тогда зачем ты вообще со мной? Иди и сними себе какую-нибудь шлюху, если тебе нужно дёшево и без обязательств! Вот и сэкономишь! — Я не про это! — парень сжал кулаки. — Я про то, что кроме моих денег, тебя, кажется, вообще ничего во мне не интересует! Тебе не интересно, как у меня дела, что у меня на душе! Тебе нужен кошелёк с ногами! — А тебе что нужно? — парировала она, и в её голосе появились слёзы. — Чтобы я была тихой, скромной и благодарной за каждую твою потраченную копейку? Чтобы у меня не было своих желаний? Ты покупаешь моё время и внимание, а потом злишься, что это — покупка! Не Хуайсан притворно вздохнул: «Вот раскричались! Шли бы дома выясняли отношения!» — но при этом с плохо скрываемым любопытством прислушивался к каждому слову, как к бесплатному спектаклю. Цзысюань слушал чужой спор, и каждое слово отзывалось эхом в его собственной голове. Он смотрел парочке вслед, пока они, всё так же ругаясь, не скрылись за поворотом и не пропали в рьяно цветущей лиственной массе. — Да, — тихо, почти про себя, сказал он. — Я и правда совсем ничего о ней не знаю. Только то, что она — Лиен Хуа. Она велела мне не лезть в её личную жизнь и оставаться на дистанции в рамках только сессий. Всё, что у нас есть — это обмен. Моя боль — её контроль. Мои деньги — её время. Я даже не знаю, сопереживает ли она мне на самом деле. Но… Я боюсь узнать, что это просто качественная игра, лишённая чувств и смысла. Не Хуайсан отложил кисть и повернул к нему лицо, ставшее неожиданно серьёзным. — Знаешь, Цзысюань, может быть, ты меня и не считаешь женщиной, — он сделал небольшую паузу, — (хотя я дама, напомню!), но могу дать совет, как я это вижу со стороны. Цзысюань вопросительно посмотрел на него. — Может быть, она так жёстко выстроила эти границы не только для тебя, — сказал Хуайсан мягко. — А чтобы самой их не перейти. Подумай, что ты мог бы сделать в рамках дозволенного, чтобы чуть-чуть, самую малость, лучше её узнать? Не нарушая её правил. Не требуя. Не вламываясь. Просто... предложив что-то, что позволит ей захотеть показать тебе чуть больше. Да и, в конце концов, откуда тебе знать, что у неё, как у человека, нет к тебе тех же самых опасений? Что ты берёшь от неё то, что тебе нужно, но не стал бы по каким-то причинам выполнять то, чего захочет она сама? В этом случае – деньги хороший и ценный обмен. На них можно купить желаемое, не раня ничьё сердце. Ведь ты наверняка не единственный её нижний? Цзысюань мрачно сглотнул, разминая онемевшие пальцы. — Может, и так... — он начал нерешительно. — Но... недавно я видел её с другим мужчиной. Тот, кстати, на “нижнего” был совсем не похож. Хуайсан всплеснул руками, и его глаза расширились от внезапного понимания. — Ох, вот где собака зарыта! А я-то думала, ты внезапно возжелал обрести духовную самостоятельность и тягу к прекрасному! А ты, кажется, просто ревнуешь... Хи-хи-хи! — он прикрыл рот рукой, но плечи его предательски тряслись от смеха. Цзысюань злобно зыркнул на него и шутливо замахнулся папкой для бумаг, в глубине души ему искренне хотелось треснуть ею друга по голове. — Заткнись. — Ладно, ладно, не кипятись, — Хуайсан отыграл назад, но лукавый огонёк в его глазах не погас. — Так что это был за мужчина? Ну, тот, что отбивает твою госпожу? Цзысюань нахмурился, отводя взгляд к озеру, и начал описывать, стараясь звучать максимально объективно и безразлично, что у него получалось крайне плохо. — Высокий. Хорошо сложён. С... резкими чертами лица. Смотрит на всех так, будто они ему должны деньги, а он только что решил простить долг, но всем всё равно недоволен. Одет... как выскочка-нарцисс. Весь такой... громкий. К нему тут же сбежалась толпа каких-то девчонок, визжали, фоткались... — в его голосе сквозь фальшивое презрение проскальзывало неосознанное восхищение грубой, неотразимой уверенностью, которой ему так не хватало. Он описал Цзян Чэна так, будто считает себя заведомо проигравшим конкуренцию. Хуайсан слушал, заворожённо приоткрыв рот. Он медленно выдохнул, делая вид, что подбирает слюни веером. — О-о-о... — протянул он с нескрываемым интересом. — Ну, это... сильный соперник. А тебе он как? Цзысюань моргнул, сбитый с толку. Он повернулся к Хуайсану с искренним, неподдельным непониманием на лице. — Что? Хуайсан улыбнулся, как кот, видящий растерянность мышонка. — Не «что», а «кто». Этот мужчина... Как он тебе? — он сделал многозначительную паузу. — Лично тебе. Как впечатление? Цзысюань уставился на него, его мозг трудился, пытаясь обработать этот вопрос, который вообще не укладывался в систему его текущих переживаний. — Мне? — повторил он глупо, будто услышал вопрос на незнакомом языке. — При чём тут я? Мы говорим о нём и о Лиен Хуа! Не Хуайсан закатил глаза с такой театральностью, что мог бы позавидовать оперный певец. — Ах, Цзинь-гунцзы, Цзинь-гунцзы... — он покачал головой, смотря на друга с жалостью и умилением одновременно. — Ты слепой крот, роющийся в своих комплексах и совершенно не видящий всего остального мира. Ты описываешь этого мужчину с таким... вдохновением. С таким вниманием к эмоциям. Ты запомнил даже то, как он смотрит. Обычно люди так рассказывают или о своих заклятых врагах, или о тех, кто произвёл на них неизгладимое впечатление. Цзысюань нахмурился ещё сильнее, его брови сомкнулись в одну сплошную тёмную линию. — Я просто констатирую факты. Он был заметен. Слишком заметен. И это раздражает. — Конечно, раздражает, — ядовито-сладко согласился Хуайсан. — Сильные, уверенные в себе люди всегда раздражают тех, кто в себе не уверен. Но я спросил не об этом. Забудь на секунду про Лиен Хуа. Забудь про ревность. Представь, что ты встретил бы его одного, на светском рауте или в баре. Что бы ты почувствовал? Напрягся бы, как ёж? Захотелось бы ему что-то доказать? Или... может... узнать поближе? Цзысюань замер. Мысль о том, чтобы вычленить Цзян Чэна из контекста его отношений с Лиен Хуа, была настолько новой и чужеродной, что его мозг на мгновение завис. Он попытался представить: тот же взгляд, направленный прямо на него, без Яньли рядом. Ту же грубоватую прямоту. И... да, он почувствовал бы желание напрячься, выпрямиться, стать достойным этого взгляда. Не унизить, не одержать верх, а... соответствовать. — Он... — Цзысюань с трудом подбирал слова, — кажется, человеком более... цельным. Таким, каким я никогда не смогу быть. — Ага! — торжествующе воскликнул Хуайсан. — Вот оно! Восхищение, замешанное на зависти. Самый сложный коктейль. И знаешь что? — он понизил голос до конспиративного шёпота. — Твоя госпожа, возможно, видит в нём то же самое. Силу. Цельность. Но это не обязательно значит, что он ей нравится как мужчина. Может, она, как и ты, просто... любуется им. Как любуются красивой грозой. Зрелищно, мощно, но не факт, что хочется оказаться под ней без зонта. Он взял свою кисть и снова окунул её в краску. — Так что не зацикливайся на нём. Сосредоточься на том, что ты можешь предложить. Ты — это не про грубую силу, Цзысюань. Ты — про видимое и невидимое. Про прелестную тайну, которая скрыта так глубоко, что копать-не-перекопать. Это как… едва уловимый аромат, влекущий неведомо куда. Для многих твоя индивидуальность даже не покажется реальной, и они не станут лезть за колючую проволоку в поисках золота. Но так вышло, что я знаю. Про то, что нужно разгадывать. И для кого-то это будет куда ценнее, чем очередной ураган в дорогом костюме. Для тех, кто понимает кое-что в ценностях. Цзысюань молчал, глядя на свои неловкие линии на бумаге. Слова Хуайсана висели в воздухе, такие же непривычные и тревожные, как и его собственные неопознанные чувства. Возможно, впервые он задумался не о том, чего он лишился из-за появления этого мужчины, а о том, что приобрёл. И кажется, это и впрямь было что-то сложнее простой ревности. Они шли обратно по засыпанным лепестками дорожкам, и золото солнечных лучей медленно угасало, багровело, уступая место синеватым сумеркам. Хуайсан, словно резвящийся дух парка, то и дело сворачивал к кустам, восторженно восклицая: — О, смотри, как шелковица налилась! Прямо как у Ли Бо: «Ягоды шелковицы в саду у восточного забора — алые, как петушиный гребень...» — И он, недолго думая, сорвал несколько тёмных, почти чёрных ягод и отправил их в рот. — М-м, сладко! На, попробуй, это же чистая поэзия! Цзысюань брезгливо поморщился, отстраняя протянутую руку. Его внимание было полностью поглощено экраном телефона. Он забил в поиск «Цзян Чэн модель» и теперь листал бесконечную ленту фотографий. — «Пью вино под цветами — весенний день хорош для того, чтобы напиться...» — нараспев декламировал Хуайсан, обнимая ствол старой сливы. На экране всплывал Цзян Чэн в строгом чёрном костюме, его взгляд испепелял объектив. Суровый, несгибаемый. «...чтобы напиться...» — эхом отозвалось в памяти Цзысюаня. Листал дальше. Цзян Чэн в спортивной одежде, с мокрыми от пота волосами, застывший в движении, мускулы напряжены как натянутый лук. Молодой, дикий, полный необузданной силы. — «...Просыпаюсь — полная луна светит в окно...» Что-то щемящее и яркое, как лунный свет, кольнуло Цзысюаня под рёбра. — «...Не знаю, в каком мире я — во сне или наяву...» А вот он в мягком, свитере, на фоне осеннего леса. Взгляд направлен вдаль, и в уголках губ — как тень, не то чтобы улыбка, но и не привычная суровость. Лёгкая уязвимость. «...во сне или наяву...» — Цзысюань замер, увеличивая изображение. Кто этот человек? Тот, кого видят все? Он листал снимок за снимком, и каждый образ — холодный аристократ, яростный спортсмен, задумчивый мечтатель — вплетался в строчки старых стихов, которые, как безумный аккомпанемент, нашептывал Хуайсан. Это было сюрреалистично. Резкая, продающаяся красота Цзян Чэна и утончённая, вековая меланхолия поэтов сплетались воедино, создавая какой-то новый, тревожащий воображение образ. Цзысюань не понимал, что он чувствует. Восхищение? Да. Зависть? Безусловно. Но было ещё что-то... тягучее, тёмное и притягательное. Желание не столько быть им, сколько... разгадать его. Понять, что скрывается за этой великолепной оболочкой. И от этого понимания становилось ещё горше. Потому что он снова оказывался в проигрыше. Он был потерянным и спрятанным внутри. А тот — суровым и выставленным напоказ. И второй, очевидно, был куда выигрышнее. — «...Спроси у реки, что несёт в своих водах — слёзы или тоску...» — закончил на высокой ноте Хуайсан, оборачиваясь. Он увидел лицо Цзысюаня, залитое холодным светом экрана, и замолк. — Эй, ты вообще меня слушаешь? Или в телефоне там сидишь по тихой грусти? Цзысюань резко погасил экран. — Идём быстрее. Ни зги не видно уже. – Да ты экран-то выключи и глаза привыкнут… Они скрылись за темнеющими массивами кустов. ***Проклятье стакана Конференц-зал «Золотого Цветка» был сегодня как операционная. Глянцевый стол отражал безжалостный свет проектора, а на экране сияли вылизанные графики, которые Цзысюань должен был представлять инвесторам. Но он не мог сосредоточиться на цифрах, и отвести взгляд от хрустального графина с водой, стоявшего перед ним. Каждый пузырёк на стенке, казалось, был лампой с притаившимся джином. Лёд звенел, как соблазнительный перезвон посуды в баре. Его горло сжималось от сухой, жгучей жажды, которую не могла утолить простая вода. Рука сама потянулась к стакану. Он залпом выпил воду, зажмурившись, пытаясь вызвать в памяти тепло, растекающееся по жилам, обещающее забвение. Но во рту остался лишь пресный, холодный вкус разочарования. Пальцы дрожали. Когда он попытался переключить слайд, курсор на экране задрожал, выдавая его состояние. Шёпот в зале стал чуть громче. Он видел, как обмениваются взглядами делегаты, и от этого дрожь в руках только усилилась, превратившись в мелкую, унизительную вибрацию, которую уже нельзя было скрыть. И тут дверь в зал бесшумно открылась и вошла Мадам Цзинь. Её взгляд, как лазер, мгновенно считал ситуацию. Она не издала ни звука, лишь кивнула заместителю, который тут же поднялся и с профессиональной улыбкой обратился к аудитории: – А теперь, если позволите, я подробнее остановлюсь на динамике рынка… Цзысюань застыл у экрана, парализованный стыдом и облегчением одновременно. К нему подошла мать. Он вцепилась в его локоть до боли, и беззвучным, но неоспоримым повелением вывела его из зала в безлюдный коридор. Дверь закрылась, заглушив голос заместителя. И тут её сдержанность лопнула. — Ты так и не решил свои проблемы? — голос был ядовито-шипящим. Глаза, сузившиеся до щелочек, пылали ледяным презрением. — Всё те же детские слабости? В такой ответственный момент? Ну-ка, дыхни! Она резко, грубо приблизила своё лицо к его лицу, ожидая уловить запах алкоголя. От её прохладного цветочного парфюма перехватывало дыхание. Цзысюань отшатнулся, прижимаясь спиной к холодной стене. В горле встал ком. Стыд сжигал его изнутри жарче спиртного. — Я не... — его голос сорвался на хрип. — Это не то... я не пил. Воды... воды хотел. Мать отстранилась, изучая его бледное, вспотевшее лицо и трясущиеся руки. В её взгляде не было ни капли жалости или веры. Только чистое, неподдельное отвращение. — Хуже. Ты даже для этого слишком слаб. Трясёшься из-за воображаемой бутылки. Ты — позор. Вернись в свой кабинет. И не смей показываться на глаза, пока не придёшь в себя! Если ты вообще на это способен. Дверь его кабинета закрылась с тихим щелчком, окончательно отрезав от мира бесконечных отчётов и осуждающих взглядов. Тишина, воцарившаяся внутри, была давящей. В ушах шипел шёпот: «Позор. Слаб. Ничтожество». Он медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Пальцы впились в волосы, но не могли заглушить презрительный материнский голос в голове. “Она права. Она всегда права. Я и правда ничтожество. Не могу провести презентацию. Не могу удержаться от дрожи. Не могу даже напиться, как подобает настоящему неудачнику — меня трясёт от одной мысли об этом. Я — пустая оболочка. Кукла, у которой сломался механизм.” Он бился головой о стену, тихо, отчаянно. Слёз не было — только сухая, спазмирующая боль в горле и всепоглощающее чувство стыда. Некому было его утешить. Некому было сказать, что это не так. Лиен Хуа... мысль о ней обожгла, как клеймо. Она бы не стала его утешать. Она бы спросила, зачем он позволил этому случиться. И он не знал бы ответа. Дыхание участилось, переходя в панические, короткие вздохи. Комната начала плыть перед глазами. Ему нужно было выбраться… Вырваться из этой ловушки четырёх стен, зеркал и собственного отражения, которое смотрело на него с немым укором. Он вскочил, почти не помня себя, и рванул к двери. Помчался по коридорам «Золотого Цветка», не видя ничего перед собой, слыша за спиной лишь эхо собственных шагов и её голос. Он выбежал на улицу, на яркий, чужой дневной свет, и побежал, куда глядели глаза. Ноги сами принесли его в ближайший супермаркет. Он метался между рядами, взгляд лихорадочно скользил по полкам. Виски, водка, коньяк... Нет. Это было слишком сильно, слишком откровенно. Слишком по-взрослому. Ему нужно было что-то, что соответствовало бы его жалкому состоянию. Что-то, что соответствовало бы его никчёмности. Вот оно! На самой нижней полке, в яркой банке, с ценником со скидкой, наверное, просрочится на днях. Слабоалкогольный коктейль. Сладкий, шипучий, предназначенный для подростков, прячущихся по подворотням. Напиток для тех, кто не может осилить ничего серьёзнее. Напиток, который ему подстать. Он схватил банку. Аллюминий холодил дрожащую руку. Он почти бегом пронёсся к кассе, сунул деньги кассиру, не дожидаясь сдачи, и выбежал обратно на улицу. Стоя спиной к холодной стене здания, зажимая в руке эту жалкую, позорную банку, Цзысюань понял, что достиг дна. Того, о котором так долго твердила мать. Да! Он его нашёл. Цзысюань повалился на первую попавшуюся скамейку в сквере, подальше от глаз прохожих. Банка с яркой этикеткой «FizzPop Cooler» — каким-то шипучим вишнёвым пойлом — жгла ему ладонь. Он прикрыл надпись пальцами, словно стыдясь самого названия, и сделал первый глоток. Слишком сладко. Приторный вкус химозного сиропа и спирта ударили по нёбу. Он сглотнул, чувствуя, как по пищеводу растекается липкое, обманчивое тепло. На секунду стало легче — знакомое ощущение забвения, пусть и убогое, начало размазывать острые углы стыда. Но почти сразу же накатила волна отвращения — к вкусу, к себе, к этому жалкому зрелищу, которое он из себя представлял. “Вот оно, твоё место, Цзинь Цзысюань. На скамейке, с банкой пойла для школьников!” Он сделал ещё один глоток, больше, пытаясь заглушить внутреннюю язвительную критику, от которой его чуть не вырвало. Он судорожно сглотнул слюну, поставил недопитую банку на скамейку и опустил голову в ладони, чувствуя, как мир медленно плывёт в сладковатом, тошнотворном тумане. Его рефлексию прервал тяжёлый, шаркающий шаг и запах — едкая смесь пота, спирта и немытого тела. Цзысюань поднял голову. Перед ним стоял мужчина в грязной, помятой одежде, с обветренным лицом и мутными глазами. — Эй, красавчик... — просипел бомж, качнувшись. — Один сидишь? Зайки нонче злые стали... не все орехи жрут, понимаешь? А вот мой племянник... — его речь была бессвязной, перескакивающей с темы на тему. — Медаль получил! По бегу! Быстрее всех, ага... А я вот... я вот… Цзысюань сморщился, на автомате кивая в ответ. Запах был невыносимым, вызывающим новый приступ тошноты. Но сквозь омерзение пробилась острая, щемящая жалость. Он смотрел на этого человека, на его разбитую жизнь, на горький бред о племяннике-чемпионе, и видел в нём лишь чуть более отдалённое, но такое же возможное будущее для себя. Такое же одиночество. Такое же бегство в иллюзии. Он молча потянулся к банке с омерзительным «FizzPop», но не чтобы сделать глоток, а чтобы протянуть её бомжу. Кажется, он за этим и подошёл – увидев что “добро” пропадает без дела. Его рука слегка дрожала. — На, — сипло произнёс Цзысюань, отводя взгляд. — Забирай. В этом жесте было не столько милосердие, сколько отчаяние и попытка избавиться от доказательства собственного падения, переложив его на того, кому, как казалось, терять уже нечего. Ну, и избавиться от вонючего бомжа рядом, конечно. Бездомный с хитрой, беззубой ухмылкой выхватил банку. Глаза его загорелись мутным азартом. — Вот это по-барски! Спасибо, браток! — Он радостно хихикнул, прижал добычу к груди и, озираясь по сторонам, пулей рванул прочь, скрываясь в густых кустах сирени. Цзысюань остался сидеть на скамейке, смотря в пустоту. В его ладони, где только что была холодная банка, теперь зияла пустота. Такая же как и внутри него. Он проиграл! С треском, с позором. Хотя держался почти два месяца — два месяца относительной ясности, борьбы, попыток быть хоть немного лучше. И всё это рассыпалось в прах за один день. Из-за одного взгляда матери. Из-за одной жалкой банки дешёвого пойла. Горькая, истерическая усмешка вырвалась у него наружу. Он чувствовал, как голова слегка кружится, а мир вокруг плывёт в лёгкой, тошнотворной дымке. FizzPop Cooler. Да, он определённо стал «cooler» — холоднее, пустее, ничтожнее. В этой волне самоуничижения и отчаяния, родилось желание. Быть наказанным. Но только не матерью! Её бездушное презрение лишь добивало. А той, чьё наказание всегда имело смысл. Той, после которой оставалось не только жжение на коже, но и такое чистое чувство, что он не просто наказан, но и прощён. К чёрту сомнения! Пальцы, ещё дрожа, потянулись к телефону. Он почти не видел цифр на экране. Ревность к незнакомцу, неуверенность в себе, страх быть отвергнутым — всё это было сметено волной алкоголя и стыда. Осталась лишь кристально ясная, простая потребность. Он набрал номер. Сердце колотилось так сильно... Гудки были такими долгими… — Алло? — знакомый спокойный голос. — Это я, — сипло и сдавленно. — Цзысюань. Короткая пауза. Она всё поняла без слов. Всегда понимала. — Да. Я слушаю. — Я... — он проглотил ком в горле, переступая через всё, что мешало ему последние недели. — Мне нужна сессия. Как можно скорее. Пожалуйста. *** Прошло больше двух месяцев с момента их первой сессии. Цзысюань – возбуждённый, растерянный и немного разочарованный. Он хотел чего-то большего, пробраться за следующий слой, но не мог это сформулировать. Комната отеля с тёмными стенами. Тёплый свет длинного вечера из окон. Цзысюань уже стоит на коленях, ожидая начала. – Я хочу... чтобы было больнее. Или унизительней. Чтобы я точно забыл, кто я. Как в тот первый раз. Чтобы просто выключиться. Госпожа Лиен стоит перед ним, изучая проницательным взглядом. – Выключиться? Это то, что ты умеешь и так. Когда ты звонил мне, ты уже был “выключен”. Ты мастерски выключаешь себя алкоголем, скукой, ролью примерного сына. Ты просишь меня стать твоей новой бутылкой? Цзысюань вздрагивает. – Нет! Это… Не твоё дело. Сейчас я здесь и я в трезвом уме. Но мне нужно... больше. Лиен Хуа делает медленный круг вокруг него – «Больше» — это не «больнее». «Больше» — это глубже. Ты приходишь ко мне, чтобы убежать от себя? А я предлагаю тебе встретиться с собой лицом к лицу. Похоже, что для тебя это больнее, чем удары плетью и страшнее, чем унижение. Готов ли ты к этому? Цзысюань молчит, его дыхание сбилось. Он ждал предложения новых аксессуаров, или странных практик, а не этого. – Что... что ты имеешь в виду? Лиен Хуа останавливается перед ним. – Ты носишь внутри себя клетку, построенную из чужих ожиданий, страха и пустоты. Я могу надеть на тебя наручники и посадить в настоящую клетку. Это будет просто повторение того, что уже есть. Или... — она делает паузу, — мы можем разобрать твою внутреннюю клетку по винтикам. Посмотреть на ржавые прутья. Выяснить, как ты сам себя в неё запираешь. Это не будет быстрым. Это не будет приятным. Это будет работа, самая сложная работа в твоей жизни. Цзысюань смотрит на неё в немом изумлении. Его представление о БДСМ рушится, уступая место чему-то гораздо более грандиозному и пугающему. – И... как? Голос Лиен Хуа становится чуть мягче. – По-разному… Через тишину. Через слово. Через простые действия, которые заставят твой ум, привыкший метаться, замереть и наконец усидеть на месте. Готов ли ты не просто получать боль, а делать работу? Над собой. Цзысюань медленно выдыхает и кивает, чувствуя, как по спине бегут мурашки страха и предвкушения. – Да... Да, Госпожа. Лиен Хуа едва заметно улыбается. – Хорошо. Тогда вставай. Сегодня мы начнём с малого. Сначала — научимся говорить. Потом — научимся слушать тишину. ***Говорить Его руки были заведены за спину и мягко, но неотвратимо зафиксированы кожаными наручниками. Поза была неудобной, унизительной, вынуждающей расправить плечи и подать грудь вперёд — прямо навстречу взгляду Лиен Хуа. Она сидела напротив него в кресле, одетая в строгий пиджак и юбку-карадаш, один на один. В её руках был не стек и не верёвки, а блокнот и ручка. В голове Цзысюаня пронеслись тени ироничных мыслей – Домина это проститутка или психолог? О, сегодня она точно была вторым… Как будто прекрасно знала все тайные мысли своего “слуги”. — Сегодня мы будем учиться говорить, — чётко, будто она врач, объясняющий перед процедурой. — Говорить правду. Но не ту, что от тебя ждут и не ту, что выглядит красиво. Ту, что есть. Она отложила блокнот и посмотрела на него прямо. — Первый вопрос. Что ты сейчас чувствуешь? Цзысюань замер в раздумьях. Его мозг, привыкший выдавать социально одобряемые или, наоборот, провокационные ответы, завис. Он чувствовал скованность в плечах, холод пола под коленями, лёгкую тошноту от унижения и извращённое сладковатое облегчение от того, что не нужно ничего изображать. — Неудобно, — выдавил он наконец, и собственный голос показался ему далёким и чужим. — Конкретнее, — безжалостно парировала она. — Где именно? В теле? В душе? Какое это «неудобство»? Стыд? Злость? Страх? Он сглотнул, пропуская мурашки по затылку, спине и ногам. Она требовала от него того, чего он избегал всю жизнь — называть вещи своими именами. — Стыдно, — прошептал он, опуская голову. — Что я вот так… на коленях. — Хорошо, — кивнула она, и в её голосе не было ни осуждения, ни одобрения, лишь констатация. — Стыдно. А ещё? Он зажмурился, пытаясь заглянуть внутрь себя, в тот хаос, который он обычно глушил. — И… злость, — выдохнул он с удивлением, осознавая это лишь в момент произнесения. — На кого? — На… — он запнулся. Сказать «на вас» было бы опасно. Сказать «на себя» — банально и не совсем правда. — На мать, — сорвалось с его губ неожиданно даже для него самого. — На систему. На то, что мне приходится это делать, чтобы просто… чтобы просто… Он не нашёл слов. — Чтобы просто что? — терпеливый женский голос был острым скальпелем, вскрывающим очередной слой. Она не позволяла ему замолчать, уйти в привычное мычание и полунамёки. — Чтобы просто почувствовать что-то настоящее! — выпалил он, и голос его сорвался на крик, от которого он сам вздрогнул. — Чтобы меня хоть кто-то слушал! Чтобы хоть кто-то требовал не идеальной картинки, а… чего-то достижимого, реального! Он дёрнул плечами, пытаясь указать на свою унизительную позу, на наручники, на всю эту сюрреалистичную ситуацию. В комнате повисла тишина, тетивой натянувшаяся после его всплеска. Лиен Хуа не шевелилась, изучая его. — Хорошо, — наконец произнесла она с оттенком удовлетворения. — Злость. Стыд. Потребность быть услышанным. Это честно. Она сделала паузу, давая ему перевести дух, осмыслить сказанное. — Следующий вопрос. Чего ты боишься? Не в этой комнате. В жизни. Цзысюань съёжился. Этот вопрос был даже страшнее первого. Он упирался взглядом в паркет, чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Что я… — он сглотнул комок в горле, — …что я так и останусь этим манекеном. Что это всё — просто ещё одна роль. Что я никогда не узнаю, кто я на самом деле. И все вокруг будут видеть только… это. Его слова повисли в воздухе, хрупкие, обнажённые, лишённые привычной брони цинизма или высокомерия. Он выдохнул, чувствуя, как с каждой произнесённой вслух истиной наручники на запястьях словно ослабевают, но поза становится всё невыносимее от осознания собственной уязвимости. Лиен Хуа внимательно смотрела на него. В глубине глаз, казалось, теплилась искра понимания. — Последний вопрос на сегодня, — сказала она тихо. — Что ты хочешь получить от меня? Прямо сейчас. Он поднял на неё взгляд, полный немой мольбы. Его губы дрогнули. — Разрешите… вытереть лицо. И воды. Пожалуйста. Это была просьба о заботе. О подтверждении, что его только что пережитая боль и стыд были увидены и приняты. Она молча кивнула, встала и взяла со стола салфетку и стакан.