II.4. Вторженец

***

Машина притормозила у подножия горы Тысячи Будд (Цяньфошань). Воздух пахнул пылью, старым камнем и сладковатым дымком с уличных жаровен. Ну точно не замшелая и пафосная «Лотосовая Долина». Здесь пахло шумной и пёстрой жизнью. Цзинь Цзысюань расплатился с таксистом — конспирация была частью ритуала, — и вышел на мостовую. Его тело помнило прохладу кондиционера, и июньский зной обрушился на него тяжелым, бархатным одеялом. Он прошел по узкому переулку, сверяясь с адресом. Заборчики, горшки с хилыми гераньками, старые двухэтажные дома с потемневшими балками и покатыми черепичными крышами теснились друг к другу, отражаясь в мутной воде канала. Воздух был влажным, пах рыбой, жасмином и близкой грозой. Он стоял у нужного дома, выдававшего себя лишь скромной табличкой с иероглифом «Цзян» у калитки. Никаких колонн, никаких позолоченных деталей. Просто серый кирпич, ставни цвета выгоревшей охры и глиняные горшки торчащей из них зеленью. “Небогато, без показухи”, — отметил он про себя. Его одежда здесь казалась карнавальной: белоснежные брюки-чинос, легкая рубашка из лимонного шелка с перламутровыми пуговицами и замшевые лоферы без носков. Костюм для клуба, а не для визита в чей-то дом. Чувствовал себя неприлично открытым. Он глубоко вдохнул запах надвигающегося ливня, перебивший цветочный аромат, и нажал кнопку звонка. Где-то внутри дома прозвучала незамысловатая мелодия. Дверь открылась почти сразу, будто его ждали. На пороге стояла Цзян Яньли. И… это точно была не госпожа в латексе или кружевах. Это была другая версия — хозяйственная, земная. На ней было простое платье-сарафан из льняной ткани цвета увядшей розы, под которым угадывались мягкие контуры тела. Сверху — практичный хлопковый фартук с карманами, в одном из которых торчала деревянная ложка. Волосы были убраны в пучок. Лицо без макияжа, спокойная улыбка, лишенная той пронизывающей власти, что была в отеле. — Точно по времени, — произнесла она. Ровная, деловая констатация факта. — Заходи. Обувь снимешь тут. Форму сейчас дам. Тапки не нужны, пол теплый. Он переступил порог, и мир перевернулся. Пол был действительно теплым, темный массив, испещренный царапинами и следами от мебели. Пахло имбирно-чесночной заправкой, свежесваренным кофе, воском и… навозом? Запах доносился откуда-то сзади, вероятно, из маленького садика. И тут его взгляд упал на кота. Совершенно черный, с шерстью, отливающей синевой, он лежал на спинке потертого дивана, как на троне. Его иссиня-желтые глаза, сощуренные и надменные, изучали Цзысюаня с холодным, безразличным любопытством. Цзысюань замер под этим взглядом, чувствуя себя непрошеным гостем на частной аудиенции. — Госпожа… — начал он, но голос сорвался. — Здесь я не госпожа, — поправила она, уже находясь на крошечной кухне и помешивая что-то в кастрюле. — Здесь я Цзян Яньли. Твоя работодательница на сегодня. Задание простое: протереть пыль везде, где дотянешься, включая верхушки дверных косяков. Я сама до них не достаю. Можешь помыть полы, если есть желание. Вот форма. — Она вручила ему пакет и указала рукой вглубь дома. — Переодеться можешь в ванной, она там. Швабра и тряпки в кладовке, рядом с прихожей. Разберешься. Он посмотрел на свои идеальные лоферы на темном, потертом полу. Над ним плыли сиреневые волны. Кот зевнул, демонстрируя острые клыки. Первый шаг внутрь был сделан. Обратной дороги не было. Цзысюань застыл посреди этого домашнего уюта, снимая туфли. Он чувствовал себя космонавтом, высадившимся на неизвестную планету. Внутри, под слоем снобизма и паники, шевельнулось что-то похожее на жгучий, запретный интерес. Гостиная, через которую он проходил, была уютной, просторной и светлой. Стена с белой плиткой, на которую проецировались плывущие золотые рыбки. На полу — потертый ковер со сложным узором, где лежали стопки книг и журналов. На низком столе — чайный сервиз и ноутбук с кучей наклеек. На диване — груда книг и… черная рубашка с серебряной вышивкой, брошенная как тряпка. Большое зеркало в позолоченной раме висело криво. На белом комоде теснились рамки с фотографиями — снимками со смеющимися людьми. Цзысюань не стал разглядывать их все, но ему показалось, что на многих из них был Цзян Чэн. Наверное, они давно вместе. А… У них же ещё и одна фамилия. Цзян Яньли – так она представилась. Они женаты? На потолке висело какое-то растение, чьи листья отбрасывали причудливые тени. Было ощущение, что каждый предмет здесь появился не случайно, а потому что он нравился хозяевам. Цзысюань юркнул в незакрытую дверь помещения, представленного как "ванная", и скинул пакет в овальную фаянсовую раковину. Яньли не настаивала на униформе. Но наверное, в ней будет удобнее прибираться? И не жалко испачкать — так думал нижний, получивший карт-бланш на посещение дома женщины, которую он... Стоп. Что? Та чёрная тряпка, которую он вынул из пакета, явно не была рабочим комбинезоном. Цзысюань уставился на кусок ткани в своих руках, как археолог на непонятный артефакт. Чёрное платье с белыми кружевными оборками, короткое, с передником и рюшечками — точь-в-точь как на обложках аниме, которые он категорически не смотрел. Никогда. — Какого… хрена? — выдохнул он, держа платье на вытянутых руках, словно оно могло укусить. Это был не просто костюм горничной. Это был костюм горничной из секс-шопа, из тех, что покупают парочки для ролевых игр. Платье ясно давало понять: "Я не настоящая рабочая одежда! Я фетиш!" Первая мысль: "Ни за что." Вторая: "Это какая-то ошибка." Третья: "А может, это тест?" Цзысюань сел на край ванны, всё ещё держа платье, как улику. Никогда в жизни он не носил женскую одежду. Никогда. Даже в детстве, когда Хуайсан тайком примерял мамины туфли, Цзысюань отмалчивался в углу, считая это извращением. А теперь Хуайсан... кстати, таки стал женщиной, и был этим счастлив(а). Несмотря на все проблемы с братом, несмотря на невозможность операции, он жил так, как хотел. И Цзысюань его за это уважал, хоть и не всегда понимал. — Одежда — это просто ткань, — пробормотал он, повторяя слова Хуайсана. — Ткань не имеет пола. Но этот конкретный кусок ткани имел. И не только пол — у него были намерения. Цзысюань закрыл глаза. Вспомнил, как Лиен Хуа говорила о смелости. О том, чтобы применять её, когда нужно. А что может быть смелее, чем надеть платье горничной и не умереть от стыда? Он думал о том, что бывал и в худших ситуациях. Корпоративы с партнёрами, где приходилось улыбаться, пока тебя унижают. Семейные ужины, где каждое слово матери было как пощёчина в замедленной съёмке. По сравнению с этим платье казалось детской забавой! — Одежда должна отражать статус, — пробормотал он, стягивая футболку. — А мой статус сейчас — придурок, готовый на всё ради женщины, которая его даже не целует. Платье село на него удивительно хорошо. Как будто его шили по меркам... Цзысюань посмотрел на себя в зеркало и... рассмеялся. — Ну и дебил, — сказал он своему отражению. — Но ничего такой. Красивый дебил. И правда красивый. Платье подчёркивало талию, белые оборки контрастировали с кожей. Если бы не кадык и не широкие плечи, можно было бы поверить... Тут он заметил, что в пакете есть ещё что-то. Чулки. Чёрные, с кружевной резинкой наверху. — Серьёзно? — возмутился Цзысюань, но голос дрогнул. Потому что... потому что у него встал член. От собственного отражения в этом дурацком платье, от предвкушения того, как отреагирует Лиен Хуа, от абсурдности ситуации. — Ну конечно, — хмыкнул он. — Теперь я ещё и изврат. Но смеяться стало легче. Ситуация была настолько нелепой, что стыд просто не выдерживал конкуренции с абсурдом. Чулки натягивались туго, кружева липли к бёдрам, но сели идеально. Как она узнала его размер? Ах да, она же десятки раз видела его голым. Что, измерила его глазомером? Цзысюань аккуратно сложил свою одежду — лимонную футболку и белые штаны — на корзину для белья. Посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Платье, чулки, растрёпанная укладка, которая хорошо смотрелась с тем, в чём он пришёл, но вместе с платьем выглядела так, будто он где-то лазил и помялся. — Господи, — выдохнул он. — Что я делаю? Но открыл дверь и вышел обратно к Лиен Хуа, потому что её мнение было важнее его собственного самоуважения. А может быть, это и было его настоящее лицо — не успешный бизнесмен в дорогом костюме, а растерянный мальчик, одетый в то, “что мама сказала”, готовый на всё ради глотка чужого одобрения? Он вернулся на кухню. Здесь царил тот же творческий беспорядок. Стена, вся в полках, заставлена банками, скороварка шипит на плите. И на холодильнике, под магнитом в виде свиньи, — эскиз какого-то платья, нарисованный на обороте чека. На столе чашка с недопитым кофе и разобранная акустическая гитара. На полу у диванчика запутанные наушники. Он нашёл швабру и ведро, с грохотом принявшись наливать воду. Он начал с кухни, чувствуя себя идиотом. Он, Цзинь Цзысюань, наследник цветочной империи, мыл пол в доме женщины, которая в каждую их встречу заставляла его ползать на коленях. Унижение было острым, сладким и жгучим. Каждое движение швабры отдавалось эхом в его воспалённом мозгу. Переместившись в гостиную, он работал молча, сосредоточенно, стараясь не смотреть на фотографии, не вникать в детали этой чужой, такой живой жизни. Он был здесь инструментом. И тут дверь в одной из комнат приоткрылась. Он машинально отвлёкся, ожидая увидеть… Кого? Мужа Яньли? Но из-за двери, порывисто и громко хлопая крыльями, выбежал петух. Ярко-рыжий, с зелёным хвостом и наглым взглядом. Он прошествовал по только что вымытому полу, оставляя следы лап, гордо взглянул на остолбеневшего Цзысюаня и скрылся за углом, в глубине коридора. Цзысюань замер, сжимая ручку швабры. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Петух. В доме. В городе. ??? Он обернулся к Яньли, которая стояла в дверном проёме кухни с чашкой чая в руках. На её лице не было ни удивления, ни смущения. — Это… петух? — выдавил он, не в силах сдержаться. — Ага, — спокойно ответила она, сделав глоток. — Его зовут Суйбянь. Его Вэй Усяню подарили. Говорит, у них кармическая связь с этой птицей. Не мешай ему, он на прогулку пошёл. И она вернулась на кухню, оставив его одного со шваброй и сюрреалистичной реальностью, в которой мытьё полов в присутствии домашней птицы было самой нормальной вещью на свете. Он почувствовал, как внутри него что-то заскрипело и поехало. Этот мир был абсолютно сумасшедшим. И в этом было своё освобождение. Цзысюань только что провёл шваброй по последнему немытому участку паркета в гостиной, оставив за собой ровную, влажную полосу чистоты. Он с облегчением выпрямился, чувствуя гордость за выполненную работу. И в этот момент, уже из другой комнаты – снова появился петух. Он шёл твёрдой, цокающей походкой, его рыжие перья ярко выделялись на фоне тёмного пола. Он явно куда-то целенаправленно следовал. Из-под окна, со своего места, на него лениво посмотрел чёрный кот. Его жёлтые глаза сузились в щёлочки. Он никак особо не отреагировал. Просто следил. Петух, проходя мимо, заметил лужу воды, оставшуюся от швабры. Он остановился, склонил голову набок, клюнул воду разок, побултыхался в ней лапой, оставив на чистом полу несколько грязных пятнышек, и с достоинством двинулся дальше. Кот наблюдал за этим актом вандализма как король за придворным шутом. Цзысюань замер, зажав швабру в бессильной ярости. Он только что всё вымыл! Петух, закончив свои дела, гордо проследовал дальше, в сторону кухни. Кот, удовлетворённый наблюдением, медленно потянулся, встал, обошёл место, запачканное петухом, и лёг спать в другом, уже сухом углу. Цзысюань смотрел на испорченный пол, на спящего кота, на разобранную гитару. И его лицо озарила почти неуловимая улыбка. Абсурд этой ситуации достиг такого апогея, что перешёл в новое качество — чистейшую, неподдельную реальность. Этот дом был живым. И жизнь эта была грязной, странной, непредсказуемой и совершенно не заботящейся о его чувствах. И в этом было какое-то сумасшедшее, искреннее совершенство.

***Серебро

Пахло воском и сушёными травами. На большом деревянном столе были аккуратно разложены предметы: несколько столовых ножей и вилок с потускневшими от времени ручками, банка густой полировочной пасты, мягкие тряпки. Лиен Хуа стояла у стола, её взгляд был спокоен и деловит. — Сегодня твоя задача — молчание и чистота. Ты будешь полировать серебро, пока оно не станет идеальным. Каждый предмет. Я буду проверять. Она показала на первый нож. Его ручка была покрыта мелкими, сложными узорами, в которых засел вековой налёт и грязь. — Начинай. Цзысюань опустился на стул перед столом. Он обмакнул тряпку в пасту и взял первый нож. Первые движения были неуверенными, резкими. Он пытался сделать быстрее, увильнуть от монотонности. — Медленнее, — её голос прозвучал тихо, но веско, как удар хлыста. — Каждую бороздку. Каждый завиток. Ты не на конвейере. Ты здесь для качества, а не для скорости. Он вздохнул и начал заново. Сначала это было мучительно. Его мысли метались, пытаясь сбежать от скуки задания. Он думал о неотвеченных письмах, о взгляде матери, о курсе евро. Но постепенно ритмичное, круговое движение тряпки, требующее полной концентрации взгляда на крошечном участке металла, начало затягивать его. Мир сузился до размера рукоятки ножа. До блеска, проступающего под его пальцами из-под слоя пасты и тёмной грязи. Дыхание выровнялось. Мысли стихли, уступив место простому физическому действию: нажать, потереть, проверить, перейти к следующему миллиметру. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и лёгкого скрипа тряпки по металлу. Он не видел ничего, кроме рождающегося под его руками блеска. Это была медитация. Наказание и награда одновременно. Прошёл час, а может и больше. Он закончил последнюю вилку, поставил её на чистую салфетку и откинулся на спинку стола, чувствуя приятную усталость в пальцах и неожиданную пустоту и ясность в голове. Лиен Хуа подошла. Она взяла одну из ложек, поднесла к свету, повертела в руках. Искала изъяны, малейшую неотполированную впадинку. Её лицо оставалось невозмутимым. Она положила ложку обратно и кивнула. — Достаточно хорошо. Всего два слова. Но в них прозвучало то, что так согрело – признание того, что он сделал качественную работу. Она повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного с отполированным до зеркального блеска серебром и с новым, странным чувством — тихой гордости за сделанное, не требующей ничьих аплодисментов.