III.3. Зритель**

*** Порочный круг Похмелье было адским, но оно было ничто по сравнению с другим чувством — всепоглощающим, тошнотворным чувством вины. Оно подступало к горлу едким комом, стоило Цзысюаню прийти в себя. Он лежал в своей стерильной комнате, уставившись в потолок, и прокручивал в голове один и тот же момент: как он стоял в прихожей у Цзянов, а Цзян Чэн смотрел на него с ненавистью. «Ты точно ни о чём не знаешь?» Он знал. Он знал свою семью. Знал, на что они способны. И он ничего не сделал, чтобы её защитить. Он был слишком занят собственным бунтом, своими сессиями, своими попытками «найти себя», словно это было самое важное дело в мире. А теперь… Такого важного человека для него, больше не было рядом. Несколько дней он ходил сам не свой – лишь тень от былого оживления, которое в нём прорезалось благодаря Цзянам. Он механически выполнял то, что считал нужным: пошёл в полицию, подал заявление о пропаже. Офицер за столом что-то печатал, кивал, спрашивал «были ли у потерпевшей враги?». Цзысюань сжал кулаки в карманах и промолчал. Сказать «мои родители»? Без единой улики? Ему бы вежливо улыбнулись и показали на дверь. Дело не двигалось. Оно и не могло двигаться – он это понимал. Понимание рождало отчаяние, а отчаяние требовало единственного известного ему лекарства. Сначала он пытался сопротивляться. Пить воду. Смотреть в окно. Но тишина в квартире становилась оглушительной, и в ней слишком отчётливо звучал собственный голос, шепчущий: «Ты мог бы что-то сделать. Ты должен был знать. Ты виноват». Бутылка появлялась в его руке почти что сама собой. Первый глоток был горьким и жгучим, но уже второй приносил долгожданное онемение. Третий размывал острые углы его вины, превращая её в разлитую, бесформенную тоску. Он снова пил. Не для веселья, не для бунта, не чтобы почувствовать себя живым. Он пил, чтобы забыть. Чтобы заглушить этот внутренний голос. Чтобы не видеть в каждом отражении в стекле витрины — её спокойное лицо, а в каждом звонке телефона — её голос, которого не было. Он бухал как не в себя целыми днями. Даже на работе, втихаря. Потому что на трезвую голову мир был невыносим. В нём не было Яньли, зато было его собственное, никчёмное лицо в зеркале и всепроникающее, удушающее чувство, что он всё испортил. И единственным спасением от этого был тёмный, бездонный колодец, на дне которого не было ни мыслей, ни чувств, ни памяти. ***Стучась в закрытую дверь Цзысюань листал ленту, уставившись в экран телефона. Блог Вэй Усяня, обычно взрывавшийся потоком безумных идей, стримов и мемов, замер. Новых постов было мало, а те, что были — какие-то блёклые, вымученные. Один “просвет” – это видео с их “ритуала”. Вэй Усянь его выложил и оно вызвало живой отклик. Цзысюань зашёл в комментарии и увидел, сколько людей хотели бы “поймать” изгнанного из “того странного парня” “джинна гламура и пафоса.” – Да забирайте и подавитесь, – раздраженно прошептали губы Цзысюаня, онемевшие от шаосинцзю, пока тот искал ответы блоггера на коментарии, но их не было. Хотя он раньше часто отвечал, когда у него было свободное время, придумывал там новые шутки и беседовал с подписчиками. А на последнем фото, сделанном, видимо, случайно, Вэй Усянь выглядел не просто уставшим — опустошённым. Тени под глазами, отсутствие привычной озорной искры. Комментаторы это тоже заметили и предлагали блогеру как следует выспаться. Это зрелище заставило Цзысюаня действовать. Он сел в машину и поехал к дому Цзянов. К тому единственному месту, которое за последние месяцы стало хоть каким-то подобием пристанища. Машина медленно катила по улочкам частного района у подножия Горы Тысячи Будд. Воздух здесь всегда был чище, а тишина — гуще. Он припарковался и подошёл к калитке. Сердце бешено колотилось, но не от надежды, а от страха. Калитка открылась спустя пару минут, как он позвонил. На пороге стоял Цзян Чэн. Он был бледен, под глазами — тёмные круги, волосы всклокочены. И он был странно одет — в застиранную, слишком большую для него толстовку с капюшоном и спортивные штаны, будто только что вернулся с ночной пробежки или… или занимался чем-то, что не хотел афишировать, а затем наскоро напялил на себя что под руку подвернулось. Его глаза, обычно полные гнева, сейчас были просто испуганными. Глубоко испуганными. — Уходи, — хрипло сказал Цзян Чэн, без привычной силы. — Я… хотел помочь. Я видел, что Вэй Усянь… — начал Цзысюань. — Помочь? — Цзян Чэн коротко, беззвучно усмехнулся. Это был звук полного бессилия. — Ты уже помог. Спасибо. Теперь просто… уходи. Его нет дома. И тебя здесь, – он замедлился и проговорил по слогам, – не ждут. Отступил на шаг и захлопнул калитку. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в вечерней тишине. Цзысюань не ушёл. Он медленно опустился на бордюр напротив дома, спиной к ухоженным кустам и безмолвным стенам. Солнце клонилось к вершинам гор. Длинные тени от вековых деревьев поползли по дороге, сливаясь в одну сплошную синеву. Небо из золотого стало оранжевым, затем алым, и, наконец, погрузилось в глубокий индиго. В частном секторе зажигались огни в окнах — тёплые, жёлтые, домашние. Зажигались везде, кроме дома Цзянов. Он стоял тёмным и безмолвным, как склеп. С каждой минутой, с каждой новой зажжённой лампой в чужом окне, надежда в Цзысюане меркла и угасала. Её вытесняла знакомая, удушающая тоска. Тоска не просто от того, что его не пустили. А от осознания, что дверь в тот короткий, яркий, настоящий мир, который он с таким трудом для себя отыскал, захлопнулась. Он был изгнан. Он снова остался по ту сторону — в холоде и темноте, вспоминая тепло, к которому ему больше не было хода. Цзысюань не уходил. Он сидел на холодном камне бордюра, и время от времени его рука сама собой поднималась, чтобы снова постучать в калитку. Сначала тихо, почти робко, словно он боялся спугнуть последний шанс. Потом настойчивее. В ответ — лишь гулкая тишина из-за стены. Сумерки окончательно сменились ночью. Воздух стал холодным, А Цзысюань всё так и сидел, не двигаясь, и смотрел на тёмные окна. Он был никому здесь не нужен. И это было страшно. Он уже почти онемел от холода и отчаяния, когда в очередной раз его костяшки коснулись дерева. И тут же, будто его ждали, калитка с силой распахнулась. В проёме снова стоял Цзян Чэн. Его лицо в свете уличного фонаря было бледным и острым, как лезвие. Глаза, обычно полые молний, сейчас были раздраженными и холодными, как два осколка льда. — Доволен? Достучался? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, в ледяную воду. — Как твоя сумасшедшая мамаша, тоже добилась своего. Цзысюань попытался что-то сказать, но язык не слушался. — Если с ней что-то случится, — Цзян Чэн продолжал с мертвенным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах, — я тебя убью. Не подходи к нашему дому. Ты нам больше не друг. Он сделал крошечную паузу, вгоняя, как гвозь в грудь Цзысюаня последнюю, самую страшную фразу. — Ты — причина наших бед. Калитка захлопнулась. Цзысюань услышал щелчок не просто замка, а засова, с грохотом задвигаемого изнутри. Он всё ещё сидел, ошеломлённый, когда его руки снова начали действовать сами по себе. Он достал телефон. Набрал номер Цзян Чэна. «Абонент недоступен». Он написал ему в мессенджер. Рядом с сообщением тут же появился серый значок — «не доставлено». Он тыкался во все возможные приложения, во все социальные сети. Везде — тире, серые галочки, пустота. Цзян Чэн не просто выгнал его. Он стёр его. Удалил из своей жизни, как стирают ошибочно написанную цифру. Цзысюань медленно поднялся. Ноги были ватными. Он посмотрел на тёмный, безмолвный дом, на глухую калитку. Фраза «Ты — причина наших бед» звенела у него в ушах, заглушая всё. Он был не просто изгнан. Ему вынесли приговор. И в этом приговоре была ужасающая, неоспоримая правда. ***Новая норма Дом Цзянов больше не был домом. Он стал штабом, лазаретом и тюрьмой одновременно. Воздух спёртый, пропитанный запахом растворимого кофе, бессонницы и невысказанного страха. Физически Вэй Усянь ночевал здесь, но его дух, его неугомонная энергия, ушли в другое место. Ноутбук, обычно навороченная игрушка для стримов, теперь гудел, как улей, обрабатывая данные с тёмных форумов и зашифрованных каналов. Он забросил блог, подписчики недоуменно комментировали под последним месячной давности постом, но ему было не до них. Теперь он гадал не на картах Таро, а на цифровых следах, связываясь с хаками, частными сыщиками с сомнительной репутацией и всеми, кто мог знать что-то о необъяснимых исчезновениях. Он уходил рано утром и возвращался за полночь, с пустыми глазами и запахом самых злачных мест города. Цзян Чэн оставался в логове. Он стал тише, жёстче, острее. Его язвительность, некогда служившая шипом для подколов, теперь была лезвием бритвы, готовым полосовать любого, кто подойдёт слишком близко. Он работал за троих. Днём — фотомодель, выдерживающая бесконечные примерки и вспышки камер с каменным лицом. Вечерами и ночами — его новая, теневая деятельность. Он снимал контент. В гостиной, где они с Цзысюанем когда-то сидели как одна семья. Когда Вэй Усяня не было дома, Цзян Чэн запирался на ключ, устанавливал кольцевой свет и камеру на штатив. Однажды Вэй Усянь, вернувшись раньше обычного, застал его за уборкой оборудования. — О, а мы тут, я смотрю, снимаем... что-то, — с натянутой ухмылкой прокомментировал Вэй Усянь, пытаясь как-то разрядить атмосферу. — Не порно, часом? Могу оператором стать! Цзян Чэн резко обернулся. Его взгляд был таким острым, что, казалось, мог оставить кровоточащую рану. — Завали хлебало, — прошипел он без единой эмоции, кроме всепоглощающего презрения. — И не лезь не в своё дело. Вэй Усянь замолчал. Он всё понимал. Он видел деньги, которые Цзян Чэн стал приносить. Видел его истощение. Шутить больше не хотелось. Атмосфера в доме была мрачным, густым отчаянием. Они почти не разговаривали. Они сосуществовали, как два раненых зверя в одной клетке, каждый зализывающий свои раны в одиночку. Они не теряли надежду найти сестру. Они просто перестали верить, что когда-нибудь снова смогут дышать полной грудью. Теперь они просто выживали. И платили за это выживание кусками своей души. ***Золотая клетка с вином и виной Ад Цзысюаня не был выстлан огнем. Он был устлан бархатом, шелком и молчаливым укором, который звучал в его голове. Чувство вины стало его тенью, неотступной и уродливой. Оно шептало ему на ухо, когда он просыпался, и кричало, когда он пытался уснуть: «Ты виноват. Ты мог остановить их. Ты ничего не сделал». Беспомощность сдавила горло стальными пальцами. Он был принцем империи «Золотой Цветок», но не мог купить даже крупицы прощения. Не мог вернуть даже клочок того мира, который сам же и разрушил своим существованием. И тогда он сдался. Сознательно, цинично, с облегчением обречённого. Бутылка снова появилась в его руке. Сначала она была побегом, потом — утешением, теперь стала единственным смыслом. Он пил, чтобы заглушить вой вины в голове. Чтобы превратить острую, режущую боль в тупое, разлитое по всему тепу тепло. Чтобы не чувствовать себя абсолютно беспомощным, ведь в состоянии опьянения ему было уже всё равно. Именно это ослабленное, податливое состояние и стала использовать его мать. Мадам Цзинь наблюдала за его метаниями с холодной отстранённостью садовника, подрезающего увядшие побеги. Её сын снова стал пластилином — мягким, послушным и бесформенным. Идеальный материал для лепки. Давление на работе усилилось. Его стали заваливать отчётами, совещаниями, «важными встречами с партнёрами», которые были не чем иным, как проверкой на лояльность. Его вызывали в кабинет отца, где Цзинь Гуаншань, попивая виски, вёл разговоры о «семейном долге» и «бремени наследства», пока Цзысюань сидел, пытаясь скрыть дрожь в руках и молясь, чтобы от него не пахло перегаром. И невеста. Помолвка с Ван Жэньшань превратилась в навязчивый ритуал. Его заставляли присутствовать на бесконечных планированиях свадьбы, выбирать дурацкие узоры на салфетках и выслушивать восторги матери о «такой сговорчивой и понимающей девочке». Всё это происходило сквозь алкогольную пелену. Он кивал, соглашался, улыбался той самой пустой, выставочной улыбкой, которую так ненавидел. Иногда он ловил на себе взгляд Жэньшань — умный, оценивающий. Она всё видела. Но, как и он, молчала, будучи заложницей той же игры. Он был в аду. Но это был стерильный, кондиционированный ад с позолоченными решётками. И единственным ключом к забвению в этом аду была винная пробка, которую он выдёргивал снова и снова, погружаясь в тот единственный мир, где он не чувствовал ни боли, ни вины, ни собственного бессилия. ***Семейный завтрак Голова гудела тяжёлым, свинцовым гулом. Каждый звук — звон фарфора, шорох одежды, голоса — вонзался в виски отточенными иглами. Цзысюань сидел за столом, уставившись в свою позолоченную пиалу с рисовой кашей и морепродуктами. Еда казалась ему безвкусным пеплом. Он механически подносил ко рту ложку, заставляя себя глотать. С похмелья всегда хотелось чего-то простого, солёного, а не этой вычурной смеси, которая сейчас вызывала у него тошноту. Он чувствовал на себе взгляд матери. Пристальный, изучающий, будто она проверяла качество дорогого, но капризного экспоната. Он знал, что она видит под его глазами жуткие синяки, лиловые и глубокие, как провалы. Ещё до спуска к завтраку она лично проконтролировала, чтобы он замазал их тональным кремом. «Не смей портить нам имидж, — уничижительно сказала она. — Даже за собственным столом». Его отец, Цзинь Гуаншань, с редким для этого часа утра аппетитом уплетал сяо лун бао. Но и у него лицо было мрачным, будто он переживал не лучшие времена. Цзысюань тупо соображал, пытаясь вспомнить — ах, да. Чудо. Отец заночевал дома. Значит, сегодня у него какая-то очень важная встреча, ради которой мать соизволила терпеть его присутствие под одной крышей. Она была деловой женщиной и использовала его таланты — изворотливость, хитрость, цинизм и подвешенный язык — редко, но метко. «Переговоры с новыми партнёрами», — сквозь звон в ушах Цзысюань уловил обрывок её фразы. А потом Цзинь Гуаншань, с нарочитой, почти детской демонстративностью, высунул язык и провёл им по сочащемуся бульону на дырке от укуса на пельмене. Вульгарно. Мадам Цзинь, сидевшая с идеально прямой спиной, закатила глаза с таким выражением, будто увидела слизня на своей безупречной блузке. Её ледяной взгляд, ища кого-нибудь, на ком можно сорвать раздражение, скользнул по Сюаньюю, который тихо ковырялся в своём паровом окуне. — Чего смотришь? — её голос прозвучал, как удар хлыста. Сюаньюй пожал плечами, не поднимая глаз. — Смотрю, как отец поедает дамплинги. — Лучше бы чему-то хорошему поучился! — прошипела она, и в её глазах вспыхнула ярость, которую Цзысюань знал слишком хорошо. — Нашей семье и так уже достаточно позора и от тебя, и от него. Цзысюань опустил взгляд в свою пиалу. Позор. Да. Он — главный позор. Пьяница, извращенец, причина бед для тех немногих, кто был ему дорог. Он сидел здесь, в этом дворце из лжи и позолоты, замазанный тональным кремом, как пятно на репутации, и пытался проглотить эту чёртову кашу, пока его семья разваливалась на куски прямо за этим столом (сколько лет уже разваливается и всё никак не треснет). И единственное, о чём он мог искренне думать, так это о том, как бы поскорее добраться до бара и залить это варево из стыда, вины и бессилия чем-нибудь покрепче. ***Это для меня Тоска была физической болью, тупой и ноющей, как незаживающая рана. Цзысюань боролся с ней, как умел — выходил из дома, бродил по городу, сидел в парках, где они когда-то тусовались с Яньли и Вэй Усянем. Но везде его преследовали тени. Тень Цзян Чэна, отворачивающегося от него с ледяным презрением. Тень его же собственного голоса: «Ты — причина наших бед». Он пытался писать Вэй Усяню, и тот отвечал. Правда, коротко, без привычных смайликов и дурацких стикеров. «Всё ок», «Занят», «Потом». Сквозь строки читалась такая всепоглощающая усталость, что Цзысюаню становилось стыдно за своё отчаяние. Ему было не до игр. Ему было не до Цзысюаня. Однажды вечером, после особенно удачной попытки затопить эту боль в вине, его пальцы сами поползли по клавиатуре. Сознание было мутным, но одно воспоминание всплыло с кристальной ясностью: приватный сайт. Тот самый, куда он когда-то, в другой жизни, проник из глупого любопытства, ища компромат, а нашёл нечто большее. Сайт Цзян Чэна с приватными фото. Ничего особенно похабного, просто любительские фото, которых не найти в других местах в интернете. Собранные в одном месте и отсортированные по тегам. Но, там было кое-что важное. Окошечко, куда можно писать сообщения. Его платная подписка истекла. Но сейчас это не имело значения. Деньги? У него их было навалом. И теперь они обрели новый, святой смысл. Я вложусь в поиски Яньли, — с пьяной торжественностью подумал он, с трудом попадая пальцем по иконке кредитной карты. “Я помогу.” Он оплачивал уровень за уровнем, не вникая в содержимое. Его не интересовали эксклюзивные фото или видео. Ему нужно было то самое, глубинное меню, скрытое за самым дорогим доступом. Окно для личных сообщений, которое он когда-то нашёл случайно и тогда же с презрением закрыл. Теперь оно виделось ему единственной нитью, связывающей его с тем миром. Вот оно. Последний платёж прошёл. Интерфейс сайта изменился, став более аскетичным, почти интимным. И там, в углу, была заветная кнопка. «Личное сообщение для Цзян Чэна». Сердце заколотилось в груди, смешиваясь с алкогольной аритмией. Он уставился на пустое текстовое поле, его пальцы замерли над клавиатурой. Что он может написать? «Прости»? Это звучало бы как насмешка. «Я помогу»? Ему уже ясно дали понять, что его помощь не нужна. Он так сосредоточился на этом мучительном выборе, так пытался пробиться сквозь хмельную пелену, чтобы найти нужные слова, что почти не обратил внимания на автоматически открывшуюся в соседней вкладке галерею. Галерею с пометкой «Эксклюзив 18+». Он пролистнул пару первых превью, не видя их по-настоящему, его взгляд был прикован к пустому полю для сообщения. Но потом его сознание, затуманенное и замедленное, наконец, сфокусировалось на одном из изображений. На маленькой, размытой из-за низкого разрешения картинке, но с абсолютно узнаваемыми деталями. Его мир будто потерял равновесие и рухнул. Шок ударил в виски, резкий и трезвящий, мигом сбивая хмель. Цзысюань замер, уставившись на экран. Контент за самым дорогим доступом был не просто откровенным. Он был... интимным. Слишком интимным. Фотографии. Сначала просто обнажённая спина Цзян Чэна, знакомые лопатки, напряжённые мышцы. Потом — больше. Призывно раскрытые полы халата, открывающие рельефную грудь, как затаенное сокровище. Откровенные позы, снятые с таких ракурсов, что кровь бросилась в лицо, а внизу живота заструился горячий, предательский ток. Они были любительскими, снятыми с помощью штатива или таймера, и фон... чёрт, фон был абсолютно узнаваем. Это была комната Цзян Чэна. Их гостиная. Тот самый диван. Ковёр, на котором они сидели, когда Цзысюань стоял рядом и был «стулом». Ревность впилась острыми когтями в горло. Кто это снял? Для кого? Мысли неслись вихрем, пьяные и хаотичные. “Он продаёт это. Продаёт себя. Из-за денег. Из-за неё. Из-за меня.” Но шок и ревность тут же сплелись с чем-то другим, тёмным и властным — с возбуждением. Он видел Цзян Чэна таким, каким не видел никогда. Уязвимым, выставленным напоказ, но при этом — всё тем же яростным, несгибаемым Цзян Чэном. Этот контраст сводил с ума. Он листал дальше, как заворожённый, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Одно фото, другое... Одеяния из цепочек, цепляющие внимание. Игривые костюмы. Акцент на бугре в штанах. Призывно разведенные ноги или игриво приподнятое колено. Какие-то… кокетливые позы? Он действительно никогда не ожидал увидеть Цзян Чэна таким. И по его лицу на этих фото было видно, что он немного смущён происходящим, хотя наверное, только человек, который хорошо его знает, мог бы заметить такой нюанс. Каждое фото открывало что-то новое, шокирующее, запретное. Он даже никогда не думал заглянуть в Такие места Цзян Чэна... Святые небеса… Разум кричал, что это неправильно. Что он вторгается. Что он пользуется чужой бедой, чужой вынужденной откровенностью. Но бешеный, пьяный потребитель в нём, тот самый, что годами глушил все чувства алкоголем и теперь жаждал хоть какой-то искренности, хоть такого извращённого контакта, уже рвался наружу. Его пальцы, дрожа, потянулись к пряжке ремня. Он понимал, куда это ведёт. Он понимал весь ужас и порочность этого поступка. Но он не видел, куда ещё направить эту бурю — шока, ревности, тоски и дикого, неконтролируемого влечения, что сейчас взъярилось в нём, как пожар, охвативший огромную кучу сухого хвороста, который он так долго и заботливо собирал. Это была единственная нить, связывающая его с тем, кого он потерял. И он цеплялся за неё, даже зная, что она обожжёт ему руки. И свободной рукой продолжил листать. Сердце болезненно колотилось под кожей, сливаясь с пьяной пульсацией в висках. Каждый новый кадр был ударом молнии, прожигающим сознание. По мелким деталям на фоне и в облике Цзян Цэна он отчетливо понимал, когда были сделаны эти фото. По безделушкам, которые появлялись в гостинной при нём, а раньше их не было. Например, может быть Цзян Чэн был и не в курсе, поэтому не выбросил - статуэтку чёрного кота, которую Цзысюань принёс к ним, потому что она напоминала их кошака Сюаньлиня. Или вон та царапина на ножке стола, которая появилась когда Вэй Усянь при нём же споткнулся и уронил кружку с кофе. Тогда ещё Цзысюань лазил и вытирал, в платье горничной, после того, как уже помыл там все полы. По синякам, оставшимся после их драки - слабые пятна, едва заметные, которые можно было принять за тени, или более явные, которые Цзян Чэн не потрудился замазать в фотошопе. По его причёске – на части фото она была такой же, достаточно отросшей и пряди свисали у лица, чуть истончаясь к краям. А на другой части фото волосы, которые были короче и более графичной формы – видимо, подстригся. Все эти детали щекотали Цзысюаня изнутри, мучая и ещё больше заводя, снова напоминая о его чувстве вины, но и даря эйфорию от того, что он видит человека, по которому уже так скучает. Как по другу. Только вот… Вот он — Цзян Чэн, стоящий на коленях на таком знакомом, до каждой ворсинки, ковре. Голый торс, мышцы спины и плеч напряжены, как у готового к прыжку зверя. Голова запрокинута, глаза закрыты, но на лице — не боль, а нечто иное: разомлевшая, почти невыносимая готовность. Готовность отдаться чему-то, или кому-то. Свет от окна падал резко, отбрасывая глубокие тени, будто вспышки далёкой грозы, и каждая тень подчёркивала линию его тела, его уязвимость и его силу одновременно. А вот другой кадр. Цзян Чэн на четвереньках. Та самая поза, в которой сам Цзысюань стоял когда-то в гостиной Яньли, терпя урок смирения. Но здесь не было смирения. Может, Цзян Чэн понял это именно так? Интересная мысль. Как он видел то, что дела Цзысюань? Он не был в курсе, что так он выращивал свой дух? Здесь была первобытная, животная податливость. Дуга его спины, напряжённые бёдра, поворот головы через плечо — в этом был вызов и приглашение. Гроза на его лице сменилась тяжёлым, влажным полумраком желания. Здесь была плоть. Голая, прекрасная и откровенно продаваемая любому, кто готов платить. “Он выложил это для всех”, — пронеслось в голове Цзысюаня, и эта мысль стала оправданием, крюком, за который можно зацепиться. “Для всех, кто платит. А я заплатил и немало. Значит, и для меня тоже. Если бы я был своим, мне было бы стыдно. А я чужой. Значит, это для меня.” Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал штаны. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Он не просто смотрел — он впитывал, выискивая детали. Вот видео, короткий цикл: Цзян Чэн, в низко сидящих спортивных штанах, медленно проводит рукой по собственному животу, ниже, ниже… Его лицо повёрнуто к камере, взгляд из-под полуопущенных век тяжёлый, полный немого вызова и самоосознанной похоти. Он ласкал себя через тонкую ткань, и это было в тысячу раз откровеннее обычной наготы. Цзысюань сжал себя в руке, и мир будто тоже сжался до экрана и жгучего стыда, смешанного с невыносимым возбуждением. Он впервые осознанно представил его. Не как символ, не как недосягаемый идеал, а как плоть. Он представил, как его собственные пальцы впиваются в эту накачанную, упругую грудь, как он чувствует под ладонью судорожную дрожь другого тела. Он представил, как сжимает эти сулящие блаженство ягодицы, напряжённые в позе на четвереньках, как притягивает его к себе, стирая дистанцию, которую поставил между ними Цзян Чэн. Это было осквернение. Это было предательство. Это было единственное, что у него осталось. И он, рыча от стыда и отчаяния, нашёл в этом своё грязное, одинокое завершение, глядя в глаза на экране, которые, казалось, смотрели прямо через время и пространство — прямо в его душу. ***Кризис Кризис накатывал волнами, тихими и разрушительными. Цзысюань больше не мог обманывать себя. Это было не просто эстетическое восхищение силой и цельностью Цзян Чэна. Это было физическое, навязчивое влечение, которое пульсировало под кожей каждый раз, когда он вспоминал те фотографии. Оно ужасало его. Оно завораживало. Он ходил на работу, как зомби, подписывал бумаги, кивал на совещаниях, а в голове проносились обрывки образов. Тёмные глаза, полные гнева. Напряжённые мышцы предплечья. Он ещё не решался додумать эти фантазии до конца, не определял для себя, кто в них ведущий, а кто — ведомый. Сама эта неопределённость была одновременно мучительной и пьянящей. Напряжение стало невыносимым. В середине дня он, стараясь сохранять безразличное выражение лица, поднялся и направился в туалет на одном из безлюдных этажей. Он защёлкнул замок кабинки, прислонился лбом к прохладной двери и, с трудом переводя дыхание, достал телефон. Он снова зашёл на тот сайт, желая снять напряжение прямо здесь и сейчас. Но обнаружил нечто новое. Видео. Короткое, зацикленное, тридцать секунд. Цзян Чэн, полуобнажённый, в тех же спортивных штанах, стоял посреди гостиной. В его руках был длинный, гибкий хлыст. Свёрнутый кольцами, которые он… поглаживал. Медленно, почти ласково пропускал кожаные полосы между пальцами, натягивал, заставляя их зловеще поскрипывать, затем ослаблял хватку. Тяжёлый взгляд был прикован к оружию в руках, а на лице застыло сосредоточенное, угрожающее, почти ритуальное выражение. Оо, в этом не было игры. В этом была потенция настоящей, неукротимой силы. И тут в памяти Цзысюаня, как удар, всплыло другое. Твёрдая рука Лиен Хуа, шлёпающая по голой коже. Не хлыстом, боже упаси, просто ладонью. Или плеткой, но совсем другой — лёгкой, почти символической. Та боль была лекарством, уроком, структурой. Но сейчас, глядя на хлыст в руках Цзян Чэна, тело Цзысюаня отозвалось иначе. Дико, первобытно. Он не мог перестать думать, насколько это должно быть больно — получить вот этим. Почувствовать, как кожа горит под гибким, безжалостным, острым и хлёстким ударом. Его рука уже была в штанах, движения стали резкими, отчаянными. Он сидел на унитазе, уставившись на экран, и две самые сильные эмоции в его жизни — вина и желание — внезапно сплелись в один тугой, неразрывный узел. Вина перед Цзян Чэном. За Яньли. За то, что он, как вор, смотрит на эти фото, на это видео, пороча его образ своим грязным возбуждением. И желание. Жгучее, всепоглощающее. И в этот момент, на пике физического и душевного смятения, они кристаллизовались в одну-единственную, чудовищную и ясную мысль, которая пришла с ошеломляющей откровенностью: !Он должен меня выпороть! Не Яньли с её дозированной, как лекарство, болью. А Цзян Чэн. Со всей своей яростью, с этим хлыстом в руке, с ненавистью в глазах. Он должен применить к нему эту силу. Должен сделать ему больно. Очень больно. Должен наказать его за всё. За Яньли. За его грязные мысли. За его никчёмность. И это наказание, эта боль, в извращённой алхимии его сознания, стала бы одновременно искуплением и высшей, немыслимой формой близости. Он кончил, сжав зубы, чтобы не застонать, глядя в остановившийся кадр с хлыстом, с чувством стыда, опустошения и странной, невыносимой надежды. ***Двойная мотивация Гостиная, когда-то бывшая местом силы и спокойствия, теперь напоминала съёмочный павильон в перерыве между дублями. Кольцевой свет был приглушён, отбрасывая резкие тени. Цзян Чэн стоял посреди комнаты, глядя на своё отражение в чёрном экране камеры. На нём был шёлковый халат цвета слоновой кости, расстёгнутый, обнажающий голую грудную клетку. Того же цвета, что и у того идиота в день их первой встречи, когда Цзысюань стоял среди цветов под весенним небом, пахнущий дорогим парфюмом и наигранным высокомерием, говнюк. Рядом на кровати валялись золотые пионы, которые Цзян Чэн всё же решил не брать в кадр. ЭТО было бы уже слишком. . “Глупо”, — пронеслось в голове. Но пальцы сами сжали полы халата. Это была не костюмированная вечеринка. Это было извращённое напоминание. Самому себе. О том, от кого они все пострадали. И о том, кого он… Нет. Он не позволял себе додумать. Финансы. Это был холодный, неумолимый двигатель. Счета за аренду студии Яньли всё ещё приходили. Частные детективы, которых нашел Вэй Усянь, брали бешеные деньги за каждый намёк, каждый призрачный след. Взятки, чтобы пробить информацию в бюрократическом болоте, тоже не падали с неба. Да и неимоверно кабальная ипотека, которую сестра взяла больше десяти лет назад, чтобы у них был дом… Которую они несколько раз перезанимали и рефинансировали в самые тяжелые времена, когда нужно было ещё и что-то есть, уменьшалась так медленно… После того случая, гибели родителей и каким-то странным казусом с наследованием. Сейчас даже неплохой заработок троих взрослых людей с трудом покрывал конские проценты. Его обычных заработков не хватало. А фанаты… фанатки платили. Щедро. И самые щедрые просили откровенного контента. И он шёл на поводу. Каждый раз, когда опускался затвор камеры, он продавал ещё один кусок своей гордости, чтобы купить ещё один шанс найти сестру. Но был и второй двигатель, тёплый, ядовитый и невысказанный. Ярость. Боль. Тоска, которая разъедала его изнутри и требовала выхода. И этот выход он находил здесь, перед объективом. Сколько своих давних идей он воплотил за последний месяц? Ах… На которые никогда не было времени, или не позволяла гордость что-то такое выложить. Ещё и дурацкая фантазия так распалилась… Он нормально не спал две недели, так что состояние его сознания можно легко назвать изменённым. Как в тот раз. Он взял в руки хлыст — настоящий, тяжёлый, с свинцовым набалдашником на рукояти. Дома даже не хватит места, чтобы развернуть его на всю длину, так что снимать пришлось в ближайшем лесу, уйдя подальше в чащу, чтобы ни с кем не пересечься. И тут уж он не позировал. Он взаимодействовал, движениями опасными и отточенными. Он с силой проводил плетью по воздуху, и она издавала свистящий, разрезающий звук. В этом жесте была не показная угроза, а настоящая, кипящая злость. Злость на семью Цзинь. На обстоятельства. На себя. И на него. Всегда на него. Иногда он добавлял в описание к постам короткие, обрывистые фразы. «Для тех, кто любит смотреть со стороны». Или: «Наказание должно соответствовать преступлению». Бессвязные, абстрактные для большинства. Но он с болезненным удовлетворением представлял, как однажды Цзысюань, этот глупый павлин, жрущий с пола, наткнётся на это. И поймёт всю глубину его гнева. И, возможно, уловит тот самый, запретный подтекст — что эта ярость направлена не в пустоту, а имеет чёткий адрес. Его адрес. Хотя куда ему – любителю ползать под женщиной? Но думать об этом всё равно нравилось, особенно зная, что этог оне будет. Так его страсть и раскрепощенность в кадре достигали максимальных значений. Эта злость перебивала его стеснение. Он поворачивался к камере спиной, отбрасывая пальто на зеленёю траву с палой желтой листвой. Его поза была вызовом. Вызовом миру, судьбе, тому, кто сидел где-то по ту сторону экрана и, он это чувствовал костями, смотрел. Сжимая рукоять хлыста так, что пальцы белели, Цзян Чэн отдавал свою боль в объектив. Он снимал свою злость на того, кто стал их общим проклятием. И в этом акте саморазрушительного выставления напоказ была не только ненависть. Была и тяга. Извращённая, отравленная, но неумолимая тяга к тому, кого он изгнал из своей жизни, но не смог изгнать из своих мыслей.