III.2. "Свобода"

**** Их усадили в "салон для переговоров" — комнату, которую Цзысюань в детстве называл "залом ожидания для скучных людей". Всё здесь было бежевым, бархатным и безликим. Родители сидели напротив друг друга: Цзини — с одним видом холодного триумфа, Ваны — с выражением расчётливого удовлетворения на лицах. Ван Жэньшань* сидела рядом с матерью, прямая и невозмутимая. Платье строгого покроя, волосы убраны в безупречную, но невычурную причёску. Она не опускала глаз, а спокойно смотрела на него. Нос... да, он помнил этот нос. В школе он и правда был похож на земляной орех. Теперь же он был идеально прямым и ничем не примечательным — работа хорошего хирурга. *(王仁珊) Жэнь (仁) — означает "милосердие", "гуманность". Очень благородный и уместный для аристократки иероглиф. Шань (珊) — означает "коралл". Является омофоном к слову 山 (shān) — "гора", а "арахис" — это 花生 (huāshēng), где 生 (shēng) фонетически близко к 珊 (shān) в быстрой речи. Получается тонкая, почти неуловимая игра слов: её имя звучит благородно ("Гуманный Коралл"), но намекает на детское прозвище "Арахис". Может быть, вы помните эту ОЖП из первых глав работы. Она была... неплохой. Не излучала того ядовитого высокомерия, которым славилась прочая "золотая молодёжь". В её осанке была не надменность, а достоинство. Это заставило его нарушить тягостное молчание. — И почему ты до сих пор не замужем? — спросил он глухо и устало. — Старой ведь уже считаешься. Да и характер у тебя, вроде, не из тех, каких замуж плохо берут. Он ожидал, что она смутится или вспыхнет. Но Жэньшань лишь чуть склонила голову, и в её карих глазах вспыхнул целеустремлённый огонь, который он мельком видел ещё в школьные годы. — Я согласна только на лучшее, — ответила она просто. Её голос был ровным и тихим, но в нём не было и тени сомнения. Цзысюань смотрел на неё и думал: “Бедолага. Так и не смогла избавиться от той иллюзии, что я — "лучшее".” В этот момент голоса их родителей, до этого звучавшие приглушённо, внезапно возвысились, прорываясь сквозь завесу вежливости. — Мы считаем, что церемонию следует провести как можно скорее, — говорила Мадам Цзинь, и её голос был отточен, как лезвие. — Скажем, в конце сентября. Зачем тянуть? Молодые люди уже определились. — В сентябре? — флегматично поднял бровь господин Ван. — Это совершенно невозможно. Подготовка к достойной свадьбе требует времени. Мы думали о периоде перед Весенним Праздником. Это символично — начало новой жизни для молодых в новом году. — Февраль? Это через полгода! — парировал Цзинь Гуаншань с фальшивым смешком. — В наше время всё решается быстро. Октябрь — вот разумный компромисс. — Октябрь — пик сезона дождей, это испортит все outdoor-мероприятия, — вступила мадам Ван, тонко улыбаясь. — Ноябрь. Ноябрь — идеальный месяц. Начался торг. Он вёлся яростно, с подтекстом, понятным лишь им: Цзини хотели поскорее привязать к себе влияние губернатора и закрыть вопрос с непокорным сыном, Ваны — выжать из союза максимум пиара и гарантий, не показав при этом излишней поспешности. Цзысюань смотрел на Жэньшань, которая, казалось, не слышала этого циничного аукциона. Он мысленно видел их школьные годы... Она всё ещё держалась за этот фиктивный образ, за главный приз. “Она не знает”, — с горькой усмешкой подумал он, — “хотя и могла бы догадаться ещё на моём дне рождения, что я — алкоголик, извращенец и ничего из себя не представляю как человек. Я уже не тот дурацкий павлин и точно не тяну на "лучшее". Даже сам в это уже не верю, как когда-то. Зачем она ещё держится за эти фикции?” — Ноябрь, — вдруг твёрдо заключила Мадам Цзинь, с неохотой уступая неделей раньше своего срока. — Восьмого числа. — Двадцать девятого, — так же твёрдо парировал господин Ван. — Пятнадцатого, — бросил Цзинь Гуаншань, словно ставя ладонь на стол. — Согласны, — кивнула мадам Ван. Сделка была заключена. Цзысюань посмотрел на Жэньшань. Она встретила его взгляд и чуть заметно кивнула, всё с тем же спокойным, целеустремлённым огнём в глазах. Она получила свой "главный приз". А он окончательно понял, что его продали. И скрепили сделку рукопожатиями.

***Свобода

Дверь офиса «Золотого Цветка» захлопнулась за его спиной. Цзысюань замер на ступенях, ослеплённый. Он так давно не видел дневного света — не тусклого свечения из-за тонированных стёкол, а живого солнца, заливающего улицы Цзинаня. Свет резал глаза, заставляя их слезиться. Воздух, хоть и пропитанный выхлопами, казался свежим, с едва уловимым намёком на грядущую осень. Он шёл, не разбирая дороги, ноги сами понесли его через шумный перекрёсток. Тело, привыкшее к тесным комнатам и заданным маршрутам, с трудом ориентировалось в этом внезапно разверзшемся мире. Он свернул в небольшой скверик и почти рухнул на первую же свободную скамейку. И тут он услышал сквозь гул машин, гомон толпы – пение воробьёв, устроивших перепалку в густых кустах спиреи. Этот простой, ничем не примечательный звук показался ему самым оглушительным чудом. Он сидел, не двигаясь, и слушал, пока ком в горле не рассосался, сменившись знакомой пустотой. Пальцы нащупали в кармане холодный прямоугольник телефона. Ему вернули его на выходе, как возвращают личные вещи заключённому после отсидки. Он медленно достал его и нажал на кнопку. Экран ожил, и через секунду его начало трясти. 45 пропущенных вызовов от Вэй Усяня. Цзысюань уставился на это число, на это имя. Оно жгло ему сетчатку. Где-то за пределами этой скамейки существовала жизнь, в которой его искали. Волновались. Но эта жизнь казалась теперь такой же далёкой, как пение птиц из его детства. – Нет, — отрезал он, откладывая телефон. — Я не буду ему перезванивать. Мало ли какие проблемы. У меня теперь своих хватает. Он поднялся со скамейки, и ноги сами понесли его вперёд, к знакомому круглосуточному магазину на углу. Действие было отточенным годами. Он шёл через ряды бутылок. Взял первую, что попала под руку, даже не глядя на этикетку. Ему ужасно хочется выпить. Он был трезв с самого утра — мать лично проследила, чтобы от него не пахло перегаром на встрече с Ванами. Но теперь ему точно пора. “В конце концов”, — мысленно произнёс он, расплачиваясь на кассе и чувствуя, как в груди что-то сжимается и одновременно отпускает, — “я же помолвлен. Это стоит отметить.” Он вышел на улицу, повернул знакомой дорогой к дому, открутил крышку и сделал первый, долгий и жгучий глоток. Тепло разлилось по желудку, прогоняя прочь остатки дневного света, криков птиц и назойливых пропущенных вызовов. Всё было решено. И единственным, кто был с ним в этом решении, оставался старый, верный друг в зелёной бутылке. Очередной стакан сделал своё дело. Острые углы мира сгладились, краски потускнели, а внутренняя пустота наполнилась ватной, успокаивающей тяжестью. Он почти не заметил, как оказался уже дома, продолжая опустошать вечно полный домашний мини-бар. Цзысюань сидел на полу в своей новой, улучшенной клетке – комнате, прислонившись к кровати, когда телефон снова завибрировал и заиграл настойчивую мелодию. Он лениво посмотрел на экран. «Вэй Усянь». Опять звонит зачем-то. Не видит что ли, что здесь никого нет дома? Но сейчас, сквозь алкогольную пелену, это имя не вызвало ни паники, ни чувства вины. Не ассоциировалось с угрозами отца. Наоборот, по его лицу расплылась пьяная, счастливая улыбка. Он так рад был бы услышать этот голос! Провёл по экрану пальцем, едва не уронив аппарат. — Алло? — хрипло и приглушённо. — ЦЗЫСЮАНЬ! Наконец-то! Чёрт, я уж думал, тебя в другую страну увезли! — в трубке послышался такой взрывной, живой и искренний поток облегчения, что Цзысюань невольно ещё шире улыбнулся. — Ну всё, теперь всё будет хорошо. Ты где? Всё в порядке? В порядке? Нет, конечно, не в порядке. Но говорить об этом, говорить о подвале, о родителях, о помолвке он совсем не хотел. Эти слова могли разрушить хрупкий, пьяный мирок, в котором он сейчас находился. — Всё... норма-ально, — с усилием выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее. — Просто... дела. Семейные. — Понятно, — в голосе Вэй Усяня послышалась лёгкая неуверенность, но он, казалось, решил не давить. — Слушай, раз ты снова на связи, можем поиграть? Давай устроим что-то посерьёзнее. Настоящий ритуал. Цзысюань с интересом приподнял бровь, наливая себе очередную порцию. — Ритуал? Какой? — Ритуал изгнания! — с пафосом провозгласил Вэй Усянь. — Выгоним этого пафосного гламурного джинна, который в тебе сидит! Выбросим позолоту и лоск к чёртовой матери! Нужно только твоё согласие и немного... энтузиазма. Идея показалась Цзысюаню гениальной в своей простоте. Да, выгнать всё это. Выгнать «Золотой Цветок», выгнать этот дурацкий глянец, выгнать предстоящую свадьбу. Хотя бы на одну ночь. — Да... — протянул он с непритворным интересом. — Давай. Я согласен. — Отлично! — обрадовался Вэй Усянь. — Я возьму всё, что нужно для ритуала, и скоро сам к тебе подъеду. Скинь мне адрес и сиди там... где ты там сидишь. Жди шамана! Связь прервалась. Цзысюань откинулся на спинку дивана, сжимая в руке стакан. Он чувствовал лёгкость. Пусть это и была иллюзия, порождённая алкоголем и отчаянием, но это было лучше, чем ничего. Скоро приедет Вэй Усянь со своими дурацкими идеями и своей настоящей жизнью. И они проведут ритуал. Они выгонят гламур. Он снова налил себе выпить. Теперь было что отпраздновать.

***ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУй!

Вэй Усянь привёз Цзысюаня на заброшенный склад на окраине города. Пахло ржавчиной, слоем цементной крошки и сладковатым душком гниющей древесины. В луче фонарика, который Вэй Усянь водрузил на ящик с надписью «Осторожно, стекло!», плясали мириады пылинок. Цзысюань стоял посреди этого великолепия и чувствовал себя полным идиотом. — Идеальное место! — объявил блоггер, с удовлетворением оглядывая мрачное пространство. — Энергия забвения, распада… Подходящий фон, чтобы выжечь из себя всю эту светскую шелуху. Раздевайся. — Что? — Цзысюань недоверчиво посмотрел на него. — Ну, не до гола. Сними пиджак, хотя бы. Ты должен быть уязвим. Ритуал такой. Ты же не против, если я буду вести эфир? — Чегооо? А если меня кто-то узнает? — Могу сделать так, чтобы лицо твоё в кадр не попадало, или замазать маской сразу. Ну а тебя… Это разве волнует? Цзысюань пожал плечами, а потом крепко задумался. Какой смысл в ритуале отказа от пафоса, если боишься засветиться в мемах? С неохотой он снял свою броню - пиджак и рубашку, повесил на торчащий гвоздь. По коже сразу поползла дрожь от вечерней прохлады. На адреналине принялся снимать и ремень. — Отлично! — Вэй Усянь вытащил откуда-то длинный шелковый шарф, когда-то, должно быть, черный, а теперь выцветший до грязно-серого. — Теперь главное — сокрытие очей дабы узреть истину. Или как там… — он ловко завязал ему глаза. Мир погрузился в темноту и обострились звуки: скрип половиц под ногами, приглушенное дыхание, где-то вдалеке — шум машин. — Не двигайся! — скомандовал Вэй Усянь. — Сейчас очерчу священное пространство. Цзысюань услышал скрежет. Шарлатан рисовал на бетонном полу чем-то твердым. Он водил с усердием маньяка, бормоча под нос: «И круг… чтоб не выходила нечисть… а здесь рога для усиления… или это будут крылья? Крылья лучше». Через несколько минут он закончил. — Готово! Защитный круг завершен. Теперь… мантра. — Какая мантра? — спросил Цзысюань, чувствуя, как по коже бегут мурашки от смеси холода и абсурда. — Самая мощная! — Усянь важно провозгласил: — «Ом мани падме хун*, блять!» *唵嘛呢叭咪(哄) “Блядь” я добавила, чтобы даже без понимания китайской игры слов, на русском звучало. Подробно объясню смысл выражения в примечании. Цзысюань фыркнул, пока блогер включал свою чёртову камеру. — Ты серьезно? — Абсолютно! Сила древнего Тибета, помноженная на мощь родного матерного! Это ж как гремучая смесь! Повторяй! И Цзысюань, наследник империи «Золотой Цветок», лишенный рубашки и зрения на заброшенном складе, начал повторять: — Ом мани падме хун. Ом мани падме хун… Сначала это было нелепо. Унизительно. Но с третьего, с пятого раза пошло уже легче. Абсурд ситуации достиг критической массы. Давление последних недель — мать, женитьба, работа, страх — все это столкнулось с идиотизмом происходящего. — ГРОМЧЕ! — завопил Вэй Усянь, начав барабанить по какому-то железному листу. — ВЫПЛЕСНИ ИХ ВСЕХ НАХЕР! — ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУН, БЛЯТЬ! — закричал Цзысюань во всю глотку. Его голос сорвался, эхом раскатился под сводами склада. И он расхохотался, огромными пузырями звуков, вырывающимися из самого нутра, со слезами освобождения, которые впитывал шарф на его глазах. Он смеялся над собой, над всей своей важной, бессмысленной жизнью, над этим долбаным кругом с крыльями, нарисованным мелом. Вэй Усянь подхватил его хохот, и они стояли в центре этого адского цирка — один в слепоте, другой в свете фонаря — и орали от смеха, выкрикивая богохульную мантру. В этом не было ни мистики, ни последовательности настоящего ритуала. Но был мощнейший энергетический выплеск, катарсис чистейшей воды. Вэй Усянь интуитивно дал ему то, в чем он отчаянно нуждался — разрешение на истерику, на срыв, на абсолютный, ничем не прикрытый абсурд. Когда смех стих, Цзысюань, все еще слепой, тяжело дышал, опираясь руками о колени. — Ну что? — спросил колдун, выключая камеру и снимая с его глаз шарф. — Отпустило? Цзысюань выпрямился. В глазах у него стояли слезы, но не от горя. Он посмотрел на кривой меловой круг, больше похожий на детский рисунок пришельца. — Да, — выдохнул он с искренним удивлением. — Очень странно, но… да. Он чувствовал себя опустошенным и чистым. Как после грозы. Глупый, наивный, но на удивление живой. Он не знал, что ровно в это же время, в нескольких километрах отсюда, его младший брат, Цзинь Сюаньюй, будет непонятно зачем вписывать чьё-то имя в похожую пентаграмму. И их миры, один — нашедший освобождение в абсурде, а другой — только впускающий в себя настоящую тьму, ненадолго, иронично пересекутся, прежде чем разлететься в разные стороны под тяжестью грядущих катастроф.

***Братская попойка

Когда Цзысюань вернулся, родителей не было дома. Должно быть, до сих пор купались в лучах собственной победы, или отмечали удачную сделку в каком-нибудь дорогом клубе. И теперь Цзысюань, полулёжа на диване, уныло наблюдал за мельтешением на экране — яркими, угловатыми персонажами, которые с криками кидались друг на друга. В руках он вертел штопор. После ритуала с Вэй Усянем и последующих возлияний в одиночестве, мир плыл, и единственной ясной мыслью было желание, чтобы он плыл ещё быстрее. В дверном проёме возникла тень. Цзысюань лениво перевёл взгляд. Это был Сюаньюй. Младший брат стоял с потерянным видом, его обычно ясный взгляд был затуманенным и странно отрешённым. “Он что, пьян?” — где-то на задворках сознания мелькнула тревожная искорка. “Но он же не пьёт…” Но искорка тут же угасла, залитая новым витком алкогольного безразличия. А, плевать. У всех сегодня свой стресс. Сюаньюй подошёл и молча устроился рядом, его взгляд скользнул по рукам брата. — Хороший выбор, — прокомментировал он голосом, в котором не было ни капли интереса к аниме. Цзысюань наконец посмотрел на предмет в своих пальцах. А, штопор. Вот, что он искал всё это время. Он с лёгкостью, рождённой опытом, протянул его младшему брату, даже не спрашивая, зачем тому понадобилось вино. Его гораздо больше заинтересовала полная бутылка в руках Сюаньюя. — Что это за пойло? — брезгливо сморщился Цзысюань. Сюаньюй с характерным «чпоком» открыл бутылку и протянул её брату, не глядя на него. — Откуда мне знать. Цзысюань взял бутылку и, не задумываясь, отхлебнул прямо из горлышка. Он смерил брата пьяным, насмешливым взглядом. И сейчас — странный. Очень странный. — Глупенький, — пьяно буркнул Цзысюань, возвращая бутылку. Сюаньюй застыл, уставившись на бутылку, будто видел её впервые. — Чего завис? Забирай. Я не буду пить такое, — махнул рукой Цзысюань и откинулся на спинку дивана, поправляя свою домашнюю футболку. Его лицо пылало, а язык заплетался. День и правда выдался тот ещё. Сюаньюй молча принял бутылку обратно и сделал глоток. По его лицу было видно, что напиток ему откровенно не нравится, но он, словно заведённый, принялся жадно пить, будто утолял не алкогольную, а обычную жажду. Цзысюань скосился на него и фыркнул. — Что, Юй, неудачный день выдался? — Очень удачный, — брат ответил не думая, его голос звучал отрешённо. — Впервые за… чёрт знает сколько лет попробовал вино. — Ради этого пойла не стоило столько ждать, — Цзысюань с трудом поднялся с дивана, мир качнулся. Ему нужно было добраться до спальни, до подушки, до забвения. — Оставайся! — вдруг почти выкрикнул Сюаньюй. — Это я сейчас уйду. Если не хочешь сидеть со мной. Цзысюань, уже отходя, небрежно махнул рукой. — Всё равно. Он не видел, как лицо Сюаньюя исказилось от ошарашенности. Не слышал его шёпота: «Позвал?» Цзысюань уже плыл по коридору, и единственной внятной мыслью было то, что завтра будет адское похмелье. Мысль о том, что с братом творится что-то неладное, мелькнула и тут же утонула в винной мгле, не оставив и следа. Помочь? Сейчас? Он и сам едва держался. И эта мысль, как и всё остальное, показалась ему сейчас до смешного неважной.