2

Бежать, бежать, бежать, главное — не останавливаться. Чан знал, что его поймают. Знал с того момента, как люди из Внутреннего Города в своей угрожающей униформе, больше похожей на защитные костюмы, появились на улице перед студией, в которой он работал. Они даже не скрывались. Законники из-за стены приходили к ним в двух случаях: когда в Городе-за-Стеной случались беспорядки, или когда они ловили кого-то из местных, чтобы забрать с собой. Откуда Чан знал, что пришли за ним? Почувствовал. Глупое предположение, забрать могли любого, иногда казалось, что в выборе жертв не было никакой логики. Но, увидев в окно бронированную машину, он просто знал — это за ним. Поэтому ему пришлось задержаться, чтобы закончить песню, над которой он работал. Нельзя было уйти, бросив начатое. Завтра его тут уже не будет, но его коллеги найдут сохраненный файл. И все оставшиеся наработки. Хотелось оставить после себя хотя бы что-то. Чан снял с ноутбука пароль — брать его собой все равно не было никакого смысла. Если он ошибается, то вечер как-нибудь переживет, а если нет, то жалко будет потерять столько черновиков, некоторые из которых могут оказаться кому-то полезны. Уходя, он мысленно прощался. Прощался со зданием, в котором проводил больше времени, чем дома. Прощался со знакомыми, которые давно разбежались к своим семьям и любимым. Ему-то, в сущности, даже спешить было некуда, уже много недель его никто не ждал, и никто не спрашивал, получится ли у них вечером сходить в кафе или вместе посмотреть какое-нибудь аниме. Конечно, Чан так и не смирился с потерей Феликса. Но теперь он и сам шагал в эту неизвестность. — Объект СВ97 покинул здание, — услышал Чан, выйдя на улицу через главный вход. Если его ждали, то здание все равно было окружено. — Ведем объект СВ97. «Объект». Вот, значит, как. Люди в униформе двинулись к нему. Сначала Чан делал вид, что их не замечает, надеясь — вдруг не за ним? Но когда преследователи решили сократить расстояние, он побежал. Не хотел бежать, потому что понимал, что это бесполезно, и все же побежал. Инстинкт самосохранения — так это называется? Улицы вокруг студии он знал, как свои пять пальцев, но люди из-за стены их тоже знали. Как? Откуда? Не было времени об этом думать. Бежать, бежать, бежать. Из Внутреннего Города никто никогда не возвращался. Как не вернулся Феликс. Его забрали несколько месяцев назад, и Чан узнал об этом только когда пришёл к нему домой после работы — уютная квартира Феликса встретила его перевернутой мебелью и разбросанными вещами. Соседи сказали, что Феликса увели. Больше Чан ничего не слышал о своем единственном друге. И не верил, что когда-нибудь его снова увидит. Один поворот — и на боковую улицу. Если он сможет добежать до ее конца, а потом еще немного, то попадет в лабиринт частных владений, там его будет догнать намного сложнее. Ему оставалось совсем немного, он уже видел, где заканчиваются стены домов, обступающих улочку с обеих сторон, как вдруг в узком проходе перед ним возникли два человека в форме. Чан развернулся, надеясь, что те, кто преследовал от студии, не заметили, куда он свернул, но нет — точно такие же люди преграждали путь к отступлению. Он сам загнал себя в ловушку. — Давайте так, если в чем-то меня обвиняете, то хотя бы скажите, в чем. — Окружившие его люди молчали. — Если вам нечего сказать, то какого… Он даже договорить не успел: один из преследователей ударил Чана ногой под колени, и он не устоял — скорее от неожиданности, хотя и больно тоже было. Второй с невероятной ловкостью оказался за Чаном, перехватил его руки, завел их за спину и щелкнул наручниками. — Какого хера? Я еще раз повторяю, хотя бы объяснитесь. — Его рывком подняли на ноги. Люди в униформе обступали Чана со всех сторон, будто думали, что он может опять попытаться сбежать. Его теснили к той самой машине, которую он видел перед студией. — Объект СВ97 захвачен, готовимся к транспортировке. Будем на месте через час. — Отлично. Смотровой кабинет готов. Двойной дозы должно хватить, но не переусердствуйте. — Двойная доза, принято. Смотровой кабинет. Куда, черт возьми, его собирались везти? Чан часто думал о том, что происходит с похищенными, и ни один из вариантов, которые он себе рисовал, ему не нравился. По тому, как его задержали, Чан почти поверил, что его ждет тюрьма — не понятно, правда, за что. Но, как оказалось, у похитителей другие планы. Он вообще ничего не знал о жителях Внутреннего Города, поэтому мог допустить все, что угодно: от разделки на органы до более фантастического каннибализма. И вот уж чего ему точно не хотелось, так это оказаться разобранным по частям. Собрав всю оставшуюся в нем храбрость — и жгучее желание выжить — Чан попытался, просто попытался, дернуться в сторону мужчины, который казался менее крепким, чем остальные. Он мог бы сбить его с ног и, в образовавшейся суматохе, снова попробовать оторваться от преследователей. Но его запястья прошила резкая боль, будто маленькие иглы впились прямо в вены, и ноги тут же стали ватными, и картинка перед глазами резко поплыла. Его не усадили, а буквально закинули через заднюю дверь фургона, а у Чана не нашлось сил даже на то, чтобы подняться. Кое-как перевернувшись на бок, он прислушался к убаюкивающему шуму мотора. Его похитители все еще были здесь, он слышал их голоса, но смысл слов от него ускользал. В какой-то момент с него сняли наручники, и он, кажется, даже сказал «спасибо» — или подумал, что сказал. Ему было хорошо. Спокойно. Нет, где-то в глубине его сознания билась мысль, что он в опасности, что его везут на смерть, но обдумывать ее не хотелось. Он помнил, как его вытащили из фургона и переложили на каталку. Помнил мелькающие перед глазами лампы, а потом — склоняющиеся над ним пустые, отстраненные, безэмоциональные лица. Много, много, много чужих лиц. А потом он проснулся. И обнаружил себя в незнакомом месте. Он лежал на довольно неудобной койке, а вокруг — ничего. То есть, вообще ничего. Белые стены, белый пол, белый потолок. Настолько белые, что было больно глазам. Только в углу белая же перегородка отбрасывала серую тень: за ней обнаружился скромный санузел, туалет и раковина. А еще под потолком чернели темные глазки камер. Пока он был в отключке, его переодели. Вместо его любимой толстовки и джинс на нем теперь была такая же белая, как вся комната, то ли пижама, то ли роба. Может, все же тюрьма? Или больница? Чан осмотрел себя, пытаясь найти подсказки, что с ним случилось. На запястьях, прямо у вен, он обнаружил следы от уколов. Видимо, так его и усыпили, через наручники. А на сгибе локтя был наклеен пластырь — такой, как клеят, когда берут кровь. У него брали кровь? Значит, все же больница? — Здесь… кто-нибудь есть? — достаточно громко сказал Чан, и удивился, как отчетливо прозвучал его голос. Он не сразу понял, что причиной тому была абсолютная, совершенная тишина. Он никогда раньше не слышал такой тишины. — Что тут, черт возьми, происходит? В его комнате — наверное, правильнее было бы сказать камере — не было окон, и Чан не знал, день сейчас или ночь, не было часов, так что он даже предположить не мог, сколько времени. Когда его поймали, был вечер, но после произошло так много, что, скорее всего, уже был следующий день. Или день через день. Или через неделю — он же не знал, сколько провалялся без сознания. Хотелось есть. И пить. А еще хотелось увидеть хоть кого-то живого, чтобы можно было попытаться у него узнать свою дальнейшую судьбу. И первые два желания, как ни странно, его похитители исполнили. На дальней от кровати стене, там, где у камеры должна была бы быть дверь, одна из панелей вдруг отъехала в сторону, открывая нишу, в которой стояли тарелка с едой и стакан воды. Чан не сразу решился взять предложенное. А вдруг его хотели отравить? Хотя даже если хотели, то что ему было терять? Он уже знал, что не выберется из этой передряги. Никто не выбирался. Если бы хоть кто-то вернулся из Внутреннего Города, это стало бы сенсацией, а вернувшийся сейчас был бы настоящей знаменитостью. И, что странно, еда оказалась неплохой. Все портила пластиковая посуда и пластиковые же приборы — забавно, что похитители так заботились о безопасности своих жертв, что опасались давать им острые предметы. Больше в первый день в его комнате ничего не происходило. — Дайте хотя бы книгу. Пожалуйста, — обращался Чан к безучастным камерам. Кто-то же за ним наблюдал. Кто-то наверняка его слышал. Но вот ответить ему никто не потрудился. — Можете дать самую паршивую. Я не в том положении, чтобы выбирать. Что, ваш план состоит в том, чтобы я умер от скуки? Тишина. Следующий день прошел так же, как первый. Три раза ему доставили еду — видимо, было какое-то расписание. Но никто к нему не приходил и никто не пытался с ним заговорить. Свет в комнате тоже выключали по расписанию. Если бы Чан нашел хоть какую-то отправную точку, он бы мог высчитать время, но зацепиться было не за что, поэтому он решил, что, раз еду ему доставляют вполне себе здоровую, то и кормят его в правильные часы: завтрак около семи или восьми, обед часа через четыре, ужин в шесть вечера, а около девяти в комнате гасят свет. Так это было или нет, Чан не знал, но выдуманное им самим расписание создавало ощущение стабильности, а стабильность немного успокаивала. На третий день случилось целое событие — к нему в комнату зашел человек. Совсем молодой парень, наверное, даже младше Чана, одет в униформу, похожую на врачебную. Выглядел он достаточно угрожающе, но лицо у него было доброе, взгляд — мягкий, он в целом показался Чану довольно приятным. На бейджике значилось имя: «Со Чанбин». Но Чан даже заговорить с ним не успел, как тишину комнаты прорезал механизированный голос: — Объект СВ97, прослушайте инструкции. Встаньте лицом к стене, руки положите на стену. После того, как будет проведена подготовка, вас отведут в душевую. Во избежание последствий, пожалуйста, не оказывайте сопротивления. Повторяю, объект СВ97, проявите желание сотрудничать во избежание последствий. Чанбин терпеливо ждал, пока Чан сделает, как ему сказали. А Чан судорожно соображал: санитар зашел через такую же отодвигающуюся панель на стене, как та, за которой ему оставляли еду. Но саму панель Чан не нашел, она будто бы сливалась с остальной стеной, не оставляя стыков. Но как-то же ее открывали. Значит, у санитара мог быть ключ. Чанбин выглядел достаточно мощным, но если бы Чан попытался… А что дальше? Вдруг панель открывается дистанционно? Если так, то, даже напав на санитара, себя он не спасет. Плюс тот, кто с ним разговаривал через спрятанные где-то в комнате динамики, ясно дал понять, что церемониться с ним никто не будет. Сейчас ему предоставили шанс добровольно пойти с санитаром — это было в любом случае лучше, чем принуждение. Да и пошел третий, по его подсчетам, день, а ему до сих пор не пытались причинить никакого вреда. Может, не стоило испытывать судьбу? Наверное, не стоило. Точно не сейчас. Вздохнув, Чан сделал так, как ему сказали. Он слышал, как Чанбин чем-то зашуршал у него за спиной, а потом на глаза Чана опустилась плотная черная повязка. — Слушай, Чанбин. — Санитар крепко взял Чана за плечо, развернул и, не отпуская, свободной рукой подтолкнул в спину. — Я понял, понял, идти, куда ты ведешь. Но, пока мы идем, может, ты мне расскажешь, что тут творится? — Чан вообще ничего не видел, только слышал, как перед ним отъехала в сторону панель, а потом различил их с Чанбином шаги по каменному полу — они вышли в коридор. — Что, я даже ответа не заслуживаю? У вас тут, во Внутреннем Городе, такие порядки? Чанбин молчал. Он действительно привел Чана в комнату с рядами душевых леек под потолком, снял с него повязку и остался стоять, дожидаясь, пока Чан примет душ. — Серьезно? Ты так и будешь тут стоять? Блядь, может, тут еще и камеры висят? Ты меня слышишь? Съебись, пожалуйста. Но Чанбин не ушел. Видел, что Чан начинает злиться, но никак на это не отреагировал, будто сталкивался с такой реакцией сотни раз. А, может, так оно и было? Сколько людей побывало в этом месте до Чана? — Пиздец, друг. Мы недостаточно близко знакомы для такого. Но Чану ничего не оставалось, как раздеться и встать под душ, пока его новый приятель-санитар не потерял терпение и не увел его обратно в камеру. Откуда ему было знать, когда в этом месте по расписанию банный день. Вдруг нескоро. Обратно они шли так же: Чан с завязанными глазами и молчаливый Чанбин. А потом опять одиночество. Чан был экстравертом, ему даже проверки никакие не были нужны, чтобы знать — он нуждается в общении. Нет, не нуждается — жаждет общения. Санитары приходили на каждый третий день, если Чан верно посчитал, чтобы отвести его в душ, но продолжали молчать. Чанбин, к слову, из всех был самый лучший. Поняв, что Чану неприятно, когда за ним наблюдают в душе, он стал поворачиваться спиной, и по коридорам его водил аккуратнее, чем остальные. Поначалу Чан все равно пытался его задеть побольнее, стыдил за то, что тот работает на людей, похищающих других людей, но вскоре понял — а зачем? Наверное, как раз потому, что жаждал общения. Надеялся, что Чанбин разозлится и сорвется. Даже злость была бы лучше безразличия. Ему. Было. Одиноко. И скучно. Смертельно скучно. Он не понимал, за что его тут держат, не понимал, чего от него хотят, но ему уже начинало казаться, что кто-то просто надеется проверить, через какое время человек тронется мозгом от скуки. В пустой белой комнате было нечего делать. Помогали упражнения, Чан вообще любил заниматься — в свободные вечера он посещал спортзал у дома, даже Феликса смог со временем уговорить ходить вместе. Тут, без тренажеров, было сложнее. Но пару часов в день убить получалось, а заодно избавиться от тревожных мыслей. Физическая усталость хоть как-то заглушала постоянную тревогу. С Чанбином Чан теперь здоровался — и только с ним. Потому что Чанбин ему все же нравился. С завидным упорством Чан спрашивал, как у Чанбина дела, интересовался, как прошел его день — но Чанбин, разумеется, не отвечал. Судя по всему, таковы были его инструкции, а не желание: Чан заметил, что Чанбин, слыша его приветствия и вопросы стал едва заметно улыбаться. Через сколько дней? недель? месяцев? это случилось в первый раз, Чан не знал. Но однажды ночью в его комнате включился свет. Яркий, белый, ослепляющий. Обычно, когда ему пора было вставать, в комнате светлело постепенно, но на этот раз все лампы зажглись разом и в полную силу. Чан проснулся, растерянный и напуганный, сел на кровати, уже готовясь к тому, что что-то случится. Но ничего не случилось. Свет погас так же резко, как включился. И Чан вновь уснул, списав произошедшее на какой-то технический сбой. Но на следующую ночь все повторилось. Дважды. А потом опять, уже три раза. Его будил свет, которого Чан перестал бояться так, как боялся в начале, потому что за ним ничего не следовало. Он просто зажигался, чтобы потревожить его сон — кое-как с этим можно было смириться, хотя «ночи» Чану оставляли с каждым разом все меньше. И если бы лампы просто горели, как в то время, которое Чан считал днем, но нет — они буквально выжигали сетчатку, от этого света была тяжело скрыться даже уткнувшись лицом в подушку, он проникал под веки, вызывая жжение в глазах. Все остальное осталось, как раньше, не считая проклятого света. И Чан даже не сразу понял, что «дня» у него больше не было. Свет горел несколько часов, потом гас, потом зажигался снова. И опять помогли упражнения. Чан выматывал себя физически, чтобы было легче заснуть, но рано или поздно свет все равно до него добирался. Как иронично — столько людей боится темноты, а для Чана свет был намного страшнее. Но человек умеет адаптироваться, и Чан тоже адаптировался. Он спал сидя, уткнувшись лицом в колени и закрыв голову руками, научился засыпать почти мгновенно, пользуясь теми редкими часами спасительной темноты, что ему давали, а потом и вовсе, к своему огромному счастью, обнаружил, что перестал просыпаться, когда включался свет. Сквозь сон будто бы даже чувствовал, как лампы загораются и гаснут, но это больше не тревожило его так, как раньше. Правда, те, другие, это тоже обнаружили. И за светом пришел звук. Сирена прорезала тишину комнаты, выдернув Чана из сна на поверхность так резко, что он начал задыхаться — ему было страшно, нет, не просто страшно, а панически страшно. Он закрыл уши руками, но это не помогало. Звук не оглушал — он сдавливал голову, проникал прямо в мозг, не оставлял никаких шансов. А потом вдруг оборвался. В комнату вернулась тишина. Чан не понимал, что это было. Наказание? Но за что? Где он мог провиниться? Позже он понял, за что. Это было наказание за сон. Случившееся повторилось. И еще раз. И еще. От света он научился спасаться, но от звука спастись было невозможно. Если он начинал засыпать до наступления темноты, это замечали и включали сирену, а времени на сон оставляли все меньше. Постоянно болела голова. Его начало тошнить от еды, но Чан заставлял себя есть, потому что где-то в глубине души верил, что у него еще есть шансы. Шансы на что? Чего он хотел, когда попал сюда? Сколько он тут пробыл? Чан не помнил. Чанбин стал приходить чаще. Теперь он не только водил Чана в душ, а еще измерял давление и пульс. Другие санитары пропали, но Чан был этому рад. Прикосновения Чанбина ему были приятны. Черт возьми, как же одиноко. Темнота. Свет. Звук. Один раз, проснувшись, Чан понял, что плачет. Он не мог думать трезво. Вообще становилось сложно думать. Сознание будто подернулось дымкой, его затянуло туманом, из которого было сложно выбраться. Времени больше не существовало. Не существовало ничего, кроме белых стен, света и звука. Они теперь ощущались иначе — живыми, разумными, жестокими, такими жестокими, какими могут быть только люди. Остались ли в его жизни люди? Был Чанбин. Его новый друг, молчаливый и сосредоточенный, о котором Чан знал только его имя. И был Феликс. Он давно не видел Феликса, но, когда звук становился невыносимым, Чан мог его слышать. Своим приятным низким голосом Феликс шептал ему слова поддержки, утешал, уговаривал продержаться еще немного. Только ради чего? Как он тут оказался? Был ли он тут всегда? Было ли что-то еще, кроме здесь и сейчас? Свет. Звук. Звукзвукзвукзвукзвук. Он не прекращался, он больше не прекращался, и Чан кричал, пока не сорвал голос, просил остановиться, нет, не просил, умолял, пытался закрыть уши руками, но тело сдалось раньше, чем мозг, и Чан упал на пол, а потом рядом с ним оказался Чанбин, он придерживал голову Чана, пока того не перестало трясти, и, в последней попытке вспомнить, кто он есть, сохранить в себе хоть что-то, Чан тихо спросил, с трудом выговаривая слова: — Как твое настроение, Бинни? Но если даже Бин ему ответил, Чан этого уже не услышал — его затянула спасительная темнота.

***

— Это что за стартер-пак? Чанбин поставил на стол небольшую коробку и продемонстрировал Минхо ее содержимое. В другой ситуации Минхо точно рассмеялся бы — со стороны могло показаться, что это какой-то подарочный набор, настолько аккуратно все было разложено. — Хо, таковы правила. Ты не кота домой берешь, поэтому… — Вот именно, я не кота беру. Мне не нужны пакетик корма, лоток и наполнитель в подарок от приюта. — Мне это все нравится не больше, чем тебе, но взять придется. Тут, смотри, рекомендованное успокоительное — таблетки и инъекции, — несколько шприцов и пульт от ошейника. — От ошейника?.. — Минхо показалось, что он ослышался. — Да, от ошейника. Его оденут на Чана, пока будут готовить его к транспортировке. — Бин, вы охуели? Какой ошейник? — Я же говорю, такие правила. — Чанбин старался сохранять профессионализм, но Минхо видел, что ему противно от собственных слов. — У Феликса не было ошейника. И у Чонина. — Они были стабильны, когда мы с Сынмином их забирали. С Чаном никто ничего сказать не может. Если что-то пойдет не так… Короче, слушай. И слушай внимательно. Левая кнопка — слабый разряд, чтобы припугнуть. Правая… — Вырубит его на месте, не продолжай. Я даже думать об этом не хочу. — Не думай, я тебе не запрещаю, но пульт держи при себе. И звони сразу, если что-то пойдет не так. — Все пойдет так, как надо, Бин. Если ему будет плохо, я позвоню Сынмину. Но в лабораторию он больше не вернется. — Ценю твою самоуверенность, Минхо, но все же не забывай, за отказ — никаких штрафов. И вопросов тебе тоже никто не задаст. — Браслет на руке Чанбина дважды мигнул белым. — Ладно, посмотрим, как оно будет. Я тебе все условия озвучил, дальше — дело твое. Но, если тебе от этого станет легче, даже я тебя не буду осуждать за отказ. — Чанбин подхвати коробку с «прощальным подарком» от лаборатории и жестом предложил Минхо следовать за ним. — Пойдем, его уже ведут к регистратуре, не будем заставлять никого ждать. Минхо нервничал до дрожи в пальцах, он вынужден был спрятать руки в карманы брюк, чтобы Чанбин не заметил его волнения. Нет, Чанбин должен был быть уверен в своем друге, иначе он от него не отстанет. Он был хорошим человеком, и он искренне жалел Чана, но Минхо ему был дороже низшего, тут все понятно. А Минхо отказывался слушать доводы разума, и на его глазах принимал решение, которое поменяет всю его жизнь, хочет он того или нет. Да, казалось бы, Чанбин был на месте Минхо всего пару месяцев назад, но с Феликсом все было не так. Зрение низшего восстановилось довольно быстро, в остальном он был здоров и, что самое главное, сам к тому моменту привязался к Чанбину, может, даже начал влюбляться — сейчас их чувства расцвели в полную силу, но уже тогда что-то было. А Чан… осталось ли в той оболочке, что видел Минхо, хоть что-то от Чана, каким его привезли в лабораторию шесть месяцев назад? У регистратуры улыбчивая девушка протянула Минхо планшет со всеми документами, под которыми ему надо было поставить подпись. Простая формальность. Что-то вроде «объект СВ97 пришел в негодность и списан в утиль», но другими словами. — Напоминаю, что с того момента, как подопытный покидает стены лаборатории, он переходит под полную вашу ответственность. — Девица многозначительно улыбалась, и Минхо даже думать не хотелось, что она себе там нафантазировала. — Однако, со своей стороны мы приняли все меры предосторожности, чтобы дорога прошла безопасно. — Я в курсе. Вы нацепили на него ошейник. — Все верно. Пульт у вас? — Его собеседница будто бы не видела в ошейнике ничего плохого. — В коробке. — Советую вам его достать. — Вы сказали, что он перешел под мою ответственность, так? Я разберусь. — Отрезал Минхо, но девушка продолжала улыбаться, холодность тона ее нисколько не смутила. — Хо, успокойся. Она просто администратор. Я постараюсь договориться о том, чтобы тебе дали код от ошейника как можно скорее, хорошо? Обычно их просто никто не просит, — тихо шепнул ему на ухо Чанбин. — Лучше смотри. Идут. Бин был прав. Через двери из мутного стекла Минхо мог рассмотреть силуэты людей. Трое. Когда двери разъехались, он увидел двух санитаров в такой же униформе, как Чанбин, а между ними, скованный по рукам и ногам, шел Чан. — Это что за дерьмо? Бин? Какого хера? — Сначала нижнему выжгли мозги, а теперь обращались с ним так, будто он был опасным преступником. Минхо не так представлял себе отъезд из лаборатории, совсем не так. Он не рисовал себе красивых картинок, но и не думал, что из выписки Чана устоят такой цирк. — Снимите их. — Он кивнул на руки низшего, но санитары не обратили на его слова никакого внимания. — К сожалению, это невозможно, — все с той же туповатой улыбкой сказала администратор. — Запрещено. Мы не использовали седативные, поэтому обеспечили себе страховку на случай попытки побега объекта СВ97. — Побега? — Да. Со скованными руками и ногами сбежать сложнее, согласитесь. Служба обеспечения безопасности города сможет устранить объект с меньшими усилиями. Но мы отдадим вам ключ, дома вы сможете его освободить. — Снимите с него эти ебаные наручники. — Минхо чуть повысил голос, но в тот же момент тяжелая рука опустилась ему на плечо. — Тратишь время, Хо. Не снимут. Об этом тоже никто никогда не просил до тебя. Снимешь дома. Он все равно не понимает. Но в этот раз Бин ошибся. И замолчал Минхо не потому, что друг попытался его успокоить, нет. Он поймал на себе взгляд Чана. Внимательный, живой, разумный — всего на короткое мгновение, но даже этого мгновения Минхо хватило. — Ладно, ладно, хрен с вами. Ключи. — Минхо протянул руку девушке, и та сунула ему в ладонь маленькую пластиковую карту. — Отмыкает все сразу. — Ага, спасибо. Идем? — обратился Минхо к санитарам, и те повели Чана к выходу, а Минхо с Чанбином отправились за ним следом. — Он там, Бин. Я видел. Он там. — Взволнованно шепнул Минхо, когда убедился, что его никто, кроме друга, не слышит. — Ты себе это придумываешь, Хо. Тебе хочется во что-то верить, вот ты и веришь. — Думай, что хочешь, Бин, но я знаю — он там. Чана усадили в машину, на переднее сидение, и Минхо тут же отогнал санитаров, разрешив остаться только Чанбину. Коробку, которую Бин так и таскал с собой, Минхо закинул на заднее сидение. — Хо, это серьезно, поэтому еще раз повторяю: звони сразу, если что. И не бойся пользоваться тем, что мы дали вам с собой. — Бин, я ценю твою заботу, правда. Но я взрослый мальчик, я знаю, что я делаю. С нами… со мной все будет нормально. Ты сам говорил, что он не был агрессивным, когда его сюда привезли. У меня получится до него достучаться. И тогда в следующую вашу встречу он обязательно спросит, как прошел твой день. А сейчас мне пора. Спасибо тебе еще раз, Бин. Минхо крепко обнял друга и забрался в салон. Они остались с Чаном вдвоем. — Знаю, что тебе не понравится то, что я скажу, но теперь мой дом — твой дом, Чан. — Минхо аккуратно перегнулся через Чана, чтобы застегнуть его ремень безопасности. — Ну да, мне бы тоже не понравилось вынуждено жить под одной крышей с совершенно незнакомым человеком. Но, надеюсь, ты ко мне привыкнешь. Ко мне и к котам. Я не упоминал, что у меня есть трое котов? Согласно твоей медкарте, аллергий у тебя нет, но я все равно пока что отвез Суни, Дуни и Дори к Джисону. — Он говорил с Чаном так, будто Чан его понимал, потому что очень на это надеялся. А даже если смысл слов от низшего ускользал, он привыкнет к голосу Минхо. И к тому, что обладатель голоса не представляет никакой опасности — ведь так и надо, да? — Джисон — мой друг, прямо как Чанбин, который нас с тобой познакомил. Выехав через ворота лаборатории, Минхо завернул на боковую улицу и припарковал машину. Город был огромен и, при всех своих достижениях, человечество так и не смогло решить проблему автомобильных пробок, так что дорога до дома могла занять час, а то и больше. И Минхо было неуютно, что его пассажир до сих пор закован в наручники, как какой-то преступник. Отстегнув свой ремень, Минхо достал из кармана пластиковую карточку и, наклонившись, приложил ее к датчику на одном из кандалов. Последовал тихий щелчок, и кандалы расстегнулись — Минхо тут же закинул их за свое сидение. Наручники последовали туда же. Жаль, что с ошейником так пока не получится. Но тонкая полоска из материала, похожего на серебро, смахивала скорее на чокер, чем на ошейник и, вроде бы, не доставляла низшему дискомфорт. По крайней мере, пока. — Они не должны были так поступать. Извини, что не смог им помешать. Меня никто не предупредил. — Он взял руки Чана в свои и аккуратно растер те места на запястьях низшего, где остались красные следы от наручников. — Надеюсь, тебе не больно. Пальцы Чана дрогнули, будто реагируя на прикосновение, и Минхо, до этого сосредоточенный на запястьях низшего, поднял голову, заглядывая Чану в лицо. Теперь ошибки точно быть не могло — он поймал его взгляд. Тот самый, что заметил в лаборатории. Взгляд того, кем Чан был, а не того, кем его сделали. — Я знаю, что ты все еще там. И очень хочу тебе помочь. — Чан моргнул, и его глаза снова затуманились. — Потому что понимаю, каково это — потерять себя. Мы справимся. — Минхо бережно погладил Чана по щеке, будто пытаясь успокоить, дать понять, что теперь Чан в безопасности. — Попробуй отдохнуть, дорога будет долгой.