Эпилог

Солнечный свет заливал комнату через широко распахнутое окно, и Минхо перевернулся на другой бок, зарываясь носом в подушку и прислушиваясь к шуму просыпающейся улицы. Машины, пока еще редкие, чьи-то голоса, чей-то смех. Если постараться, можно было услышать и его тоже — океан. Настоящий, бескрайний, живой. Он специально выбрал дом, в котором окна выходили на океан — Феликс сказал, что Чан когда-то об этом мечтал. Дом. Их общий новый дом. И их общий новый Город, который был именно таким, как про него рассказывал Ходжун. Большим, ярким, шумным и, что главное — свободным. Никто не боялся выходить на улицу, никого не ловили люди из лаборатории, чтобы увезти туда, откуда не возвращаются. Город, в который Чан так и не смог тогда поверить. Вечером, как и всегда по пятницам, они договорились встретиться в ресторане — не без труда, но получилось отыскать тот, который стал любимым для всех. На верхнем этаже небоскреба, совсем как когда-то. Окна в пол и прекрасный вид: с одной стороны — все тот же океан, с другой — вереница улиц, которая за горизонтом заканчивалась Пустошью. Ее видно не было, но Минхо знал — она там. «Мы проделали метафорическое путешествие из старого мира в новый через великое Ничто», — сказал однажды Хенджин. Пустошь стала его первой музой на новом месте, целая история, рассказанная в серии картин, о правдивости которой знали только несколько человек. Несколько человек, которые начали свои жизни заново. Но его друзья считали, что Минхо пришлось тяжелее всех. Наверное, так оно и было. Он не знал. Не видел себя со стороны и не мог судить. Всем было непросто. Но они справились. Помогали друг другу, как могли — они теперь были не просто друзьями, они были семьей. Но делить одну крышу над головой долго не стали. Опять расселились по городу, постаравшись, правда, купить дома и квартиры поближе. «Я обещал Чану, что буду ходить к нему в гости», — сказал как-то Феликс. Они наконец-то жили так, как должны были жить — и так, как хотели. Сынмин и Чанбин снова устроились в больницу, один — врачом, второй — санитаром, но теперь они исключительно спасали чужие жизни, а не пытались исправить то, что сломали в стенах лаборатории. Феликс открыл свою пекарню — все думали, что он вернется к танцам, но танцы стали для него скорее хобби, в свободное время он учил детей. Джисон и здесь нашел себя в музыке — устроиться в местную музыкальную компанию было не так уж сложно, сделать себе имя оказалось сложнее. Но у Джисона были талант, трудолюбие и опыт. Он сам признавался, что в этот раз все получалось быстрее, чем в прошлой жизни. Хенджин опять занимался творчеством, а Минхо, как они когда-то и договорились, искал тех, кто в его творчестве заинтересован. Забавно, но на новом месте это оказалось удивительно легко — таинственный художник, появившийся будто бы из ниоткуда, сразу привлек внимание любителей искусства. И только Чонину, как он сам говорил, досталось больше всех — зная, что у него вообще никакого высшего образования нет, Сынмин воспользовался возможностью и отправил его учиться, предложив самому выбрать, на кого. И Чонин, обладающий неплохими данными, пошел учиться на музыкальное: «Как Чанни-хён». Что-то тихо громыхнуло на первом этаже — отчетливый сигнал, что проснулись коты. А, значит, и хозяину пора было вставать. Минхо потянулся и взял с тумбочки телефон. Восемь утра. А под временем — дата. Ровно в этот день, но три года назад, они сбежали из Внутреннего Города. Ровно три года назад был самый страшный день в жизни Минхо. Ровно три года назад он потерял единственного человека, которого на самом деле любил. — О чем задумался? — он опустился на кровать рядом с Минхо и, обняв его за пояс, уткнулся носом в шею. Ровно три года назад Сынмин вытащил единственного человека, которого Минхо любил, с того света, а Сонхва, друг Хонджуна и врач при их караване, помог ему остаться. — О том, что сегодня у тебя второй день рождения. — Минхо развернулся к нему лицом и улыбнулся. — С днем рождения, Чан. Минхо скользнул пальцами по шраму на животе Чана, а потом придвинулся ближе и коснулся губами второго шрама, на плече. Два сквозных. Он положил руку Чану на грудь, чувствуя, как под ладонью бьется чужое сердце — сердце, которое ровно три года назад на минуту перестало биться. — Надо будет их перекрыть, — тихо сказал Чан, закрыв глаза. — Шрамы, в смысле. — Даже не думай об этом. Я люблю твои шрамы. Все твои шрамы. — Ты так говоришь, чтобы я не расстраивался, что они у меня есть. — Нет. Я так говорю потому, что это правда.