1.

Марку

      Я вообще не люблю мальчишек. Они шебутные, нахальные, назойливые, шумные. Любопытные и озорные мелкие бесенята. Всё им надо пощупать, потрогать, попробовать на зуб, разломать и поджечь. Разобрать на запчасти и посмотреть, как что устроено. На месте им не сидится, рот у них не закрывается, шаловливые ручки так и ищут, чем бы заняться. Добро бы полезным или нужным, так нет – это же скучно, занудно и неинтересно! Куда веселее расколошматить об камень бутылку, сунуть палец в розетку или сигануть в речку с моста, отбив себе пятки. А если самим не убиться, то хоть кого-нибудь подразнить, подраться, довести до слёз. Нет, не со зла, а просто так, от нечего делать.       Милые такие: чумазые, с блестящими наивными глазками и хитрыми мордашками на непутёвых головушках, замышляющих очередную шалость… Это просто стихийное бедствие, тридцать три несчастья и горе луковое в одном флаконе! Разбитые носы, коленки, вывихнутые лодыжки и пробитые насквозь ржавыми гвоздями лапки – ой, не заметил, как наступил, а что теперь делать? Рваные майки, протёртые до дыр штаны, потерянные ключи, зачитанные в хлам книжки. Мальчишки во все времена и во всех местах одинаковы: хлебом не корми, дай только сбиться в стайку – и что-нибудь набедокурить!       Но я обожаю смотреть на них со стороны. Когда они бегают наперегонки или гоняют мячик по пыльному пустырю с покосившимися воротами. Когда они носятся на великах и соревнуются, кто дальше спрыгнет с качелей. Когда запускают воздушного змея и с разбега летят на тарзанке или кидаются в воду. Лишь бы не утопились и не свернули себе шею! За ними всегда нужен глаз да глаз. Они растут, пробуют границы, ищут приключений на свои задницы. И находят.       Я сам был таким же, но не скажу, сколько лет назад. А то придётся сразу вызывать санитаров, заматывать меня бинтами и укладывать рядом с мумиями в саркофаге или лучше сразу – сдать в музей к динозаврам. Давно это было, очень и очень давно. Но я ничего не забыл, а как вспомню, так вздрогну и усмехнусь: как я выжил-то, ума не приложу!       Я был, если честно, редким засранцем. Не хвастаясь, скажу, что и музыкалка, и художка, и даже обычная школа плакали от меня в три ручья. Бедная скрипка летела вместе со мной в футляре зимой с ледяной горки. На тубах с листами ватмана я осваивал азы фехтования. Кожаным портфелем было не только удобно шмякнуть кого-нибудь по башке, но и доставить в класс ценный груз лягушек из ближайшего пруда, чтобы сорвать контрольную на радость всем. Шалопай, неслух, оторва.       Почерк у меня был такой, что наскальные надписи или иероглифы было проще расшифровать чем то, что я накарябал в тетради. Может, даже и правильно, только без пол литра не разберёшь. Как мои учителя не спились со мной, я не знаю.       Прописи для меня были сущим адом, а муз литература – его предбанником. Сольфеджио я ненавидел искренне, всем сердцем, желая гореть ему синим пламенем. Но меня никто не спрашивал, хочу я или не хочу этим всем заниматься. Единственное, что я делал спокойно и методично, так это зарисовывал бесконечные вазы, кувшины, фрукты и гипсовые головы. За мольбертом я ото всех и всего отдыхал.       Саму по себе музыку я, кстати, очень любил, нежно и преданно, и охотно драл горло в школьном хоре. Мне казалось, чем громче и проникновеннее, тем лучше. К несчастью для ушей слушателей, у меня был хороший певческий голос. Высокий, звонкий, пронзительный и завораживающий. От умиления рыдали все комиссии по проверкам народного образования и бабушки на концертах. Пока он не начал ломаться, меня пихали в солисты на каждом празднике. А уж я отрывался на них по полной программе.       И только на секции я пахал, как проклятый, с удовольствием нежась потом в ванне и засыпая почти на ходу по дороге в постель. Когда я всё успевал, я не знаю. У меня было расписание, как у космонавта: подъём в шесть, пробежка, завтрак, занятия на инструменте, школа, обед, два часа на домашку, потом классы: либо художка, либо музыкалка – а затем полдник, тренировка и снова уроки. Если я успевал их доделать хотя бы к восьми, то на час меня выпускали на двор к пацанам. В это время соседи гуляли с собаками, а я – с ребятами. Ровно в девять дома ждал ужин, и кто опоздал, тот оставался голодным. Ещё полагалось прочесть перед сном три десятка страниц, собраться на утро, помыться, а в десять – отбой.       На стенке над моим письменным столом был мелкими гвоздиками от ящиков для посылок прибит листочек с надписью: «Режим дня». А я был словно прибит к нему день за днëм, год за годом.       Разумеется, я то и дело опаздывал, пользовался любым предлогом, чтобы сачкануть и слинять пораньше с ненавистных занятий… Или, наоборот, остаться после всех с тренером в зале и показать ему всё, на что я способен. Яков Палыч был статным красавцем с чёрными кудрями, греческим носом и ярко-голубыми глазами. Строгий, но добрый и внимательный. С тёплым низким глубоким голосом и задорной мальчишеской улыбкой, которые и сводили меня с ума. Мне на него было просто не наглядеться, а чтобы не пялиться просто так, я работал до седьмого пота под его одобрительным взглядом и сам будто вопрошал в ответ: «Я точно всё делаю правильно?» Я и ходил-то на гимнастику ради него, если честно. Только там и с ним я чувствовал себя сам собой.       Это непросто понять и объяснить – ещё труднее. Мне везде приходилось быть разным, потому что так было удобнее. Во дворе меня держали за заводилу: если нечего делать, «спитай за Котьку» – я точно придумаю, прямо на ходу, и первый побегу за мячиком или стану водящим у дерева, прикрыв глаза ладошкой! А уж в «казаки-разбойники» или «штандер» и уговаривать не надо, я всегда тут как тут.       Дома я был «хорошим сыном», не хамил, не скандалил, не хлопал дверьми, не кидался вещами. Мыл полы, выносил мусор, бегал по магазинам и сам стирал и гладил свою одёжку. Руками стирал, на доске в ванной, хозяйственным мылом – машинной стирки у нас тогда не водилось. Ничего особенного, просто обычные домашние обязанности каждого пацана в моё время. Изредка я играл с отцом в шахматы и читал книжки матери вслух. Отец меня брал иногда с собой на гараж, где у него обретался мотоцикл «Урал», на котором ездили за грибами по осени и на рыбалку круглый год.       В школе я был озорным шалопаем, в художке – задумчивым тихоней, в музыкалке – упорным и бесталанным трудягой, из которого когда-нибудь должен был выйти какой-то толк. Но всё это проходило как-то мимо меня самого, задевая лишь по касательной голову и то, что внутри неё. Я был слишком занят всем вокруг, чтобы у меня оставалось время на самого себя: поскучать и подумать. И понять: а что же я сам из себя представляю, чего я хочу?       Но как-то раз отец пошёл на охоту с друзьями. И зачем-то прихватил своего десятилетнего отпрыска с собой. Меня, разумеется, другого у нас в семье отродясь не водилось – а жаль, я в этот день поменялся бы с кем угодно! После унылого трёхчасового шатания под мелким осенним дождём по голому мокрому лесу, когда у меня уже текло из-под носа и хлюпало в сапогах, бравые охотники вышли в упор на сохатого и завалили его парой-тройкой оглушительных выстрелов.  Как я не обоссался со страху, зажимая уши ладонями и чихая от порохового дыма, не знаю. Я не помню, чего испугался больше: огромного мохнатого тела с удивлëнно вылупленными карими неподвижными глазами и запекшимися кровью дырами на лбу и боку – или мгновенно одичавших рож мужиков, на которых проступил какой-то первобытный чудовищный хищный оскал? Но когда мне поднесли металлическую кружку со слегка ещё тёплой кровью, я едва заставил себя через силу отхлебнуть маленький глоток.       Как мне потом объясняли, это был просто обряд посвящения в охотники. Мальчик, чтобы стать мужчиной, должен пройти испытания – так заведено с древних времëн. А свежая кровь, говорили мне, очень вкусная: солëная, терпкая и густая, как горячий шоколад... Не знаю. Терпеть не могу с тех пор лужи крови, меня от них тянет блевать.       И тогда, в лесу, меня тут же стошнило и начало рвать и выворачивать наизнанку так, что я был уверен: сейчас я сдохну здесь рядом с этим чёртовым лосём. Папины друзья растерянно отводили глаза, а отец держал меня на вытянутой руке за капюшон, как блохастого котёнка за шкирку, и с жалостью и отвращением повторял, что охотника из меня не выйдет. Кажется, он во мне разочаровался раз и навсегда. Потому что потом он брезговал ходить на любые мои выступления и концерты, а табель оценок просматривал с презрительной ухмылкой. И даже в шахматы больше со мной не играл.       После этого я стал «лунатить»: года два или три я ходил по ночам, шатался по всей квартире, так что родителям пришлось повесить замки и решётки на окна и на балконную дверь. Жили мы на третьем этаже, а под окнами рос каштан, абрикос и шиповник, и стояли литые бетонные клумбы. Убиться, вывалившись из окна, было плёвое дело: как два пальца об асфальт, только прямо об камни башкой.       Если меня ловили и будили, я начинал орать, как резаный и ничего не помнил. Но иногда я ни с того, ни с чего просыпался сам. Однажды так и случилось: под Новый год: я тихо вошёл в родительскую спальню – и неожиданно сам для себя очнулся. В полумраке я увидел, как мои родители точно борются друг с другом на полу голышом. Мама стонала и так тяжело дышала, что мне показалось на мгновение, будто отец её душит. Через миг я сообразил, что происходит, и, зажав себе рот, попятился потихоньку назад.       Но я не мог отвести глаз ни от маминых сисек, расплывшихся в разные стороны без лифчика бесформенными плюхами, ни от того, что болталось у отца между ног, и его волосатой задницы. Я и не думал, что у него всё такое огромное. А главное, меня чуть не затошнило от влажных чмокающих и хлюпающих звуков, перемежающихся стонами и придыханиями.       Потом это мне снилось каждую ночь. Хуже всего было то, что из меня самого начала течь какая-то липкая дрянь, и по утрам приходилось тайком застирывать трусики. Я был совершенно уверен в том, что я заболел. Но признаться в этом боялся, как будто меня за это могли пристрелить, как того лося.       Я и так был рыжий, левша и вообще-то – еврей, то есть далеко не самый милый мальчик на свете. В школе меня поначалу дразнили за то, что я ничем не мог им ответить. Мы с родителями переехали из другой страны за полгода до того, как мне надо было идти в первый раз в первый класс, и ни местного языка, ни понятного всем остальным наречия я не знал вовсе. А то, что я нëс, волнуясь и заикаясь, тоже никто не разбирал, хоть тресни!       К тому же, среди своих крепких и плотных белобрысых и черноголовых сверстников я выделялся, как осминожка среди барабулек. Тощий, мелкий и лопоухий, одним словом – «худой». И где бы что ни случилось, я был сразу во всём виноват. Ну правда, ни одна безобидная шалость или дурацкая пакость не обходилась без моего участия! Все терпели меня лишь потому, что мой отец был «большим человеком». Я это знал, и не мог его подвести: хулиганил, как мог.       На всё моё озорство отец смотрел терпеливо сквозь пальцы, повторяя с досадой: «Когда ты возьмёшься за ум?» Его только слегка раздражали и смешили мои «подвиги», потому что он не находил в них ничего особо предосудительного. Скачущие по партам с визгом перепуганные девчоночки и лягушки его даже не удивили, а упавшая в обморок училка с дождевым червяком во рту, которого я запихал ей в клюквенный кисель в отместку за замечания на уроке – вызвала у него гомерический смех. Червяка я, кстати, предварительно помыл, чтобы она чем-нибудь не заразилась – но никто этого жеста доброй воли не оценил.       «Мальчик как мальчик. Не хамит, не ворует, не врёт… Перебесится!» – заявлял он с ехидной усмешкой, когда его осмеливались вызвать в школу. Но это случалось редко: тогда, например, когда я, одев резиновые сапоги на три размера больше, чем надо, и вооружившись садовыми ножницами чуть не вполовину своего роста, залез на столб на глазах у всей школы, прилипшей носами изнутри к окошкам, и перерезал подводящие свет провода, погрузив все классы в кромешную тьму. Как меня не убило током, не знаю, но летел я со столба, как говорили потом, очень красиво: со вставшими дыбом волосами, чумазой мордашкой и растопыренными по-кошачьи руками и ногами, прямо на кучу листьев, собранных дворником! Надо отдать отцу должное: он ни разу меня даже пальцем не тронул и всегда был на моей стороне, что бы я ни натворил.       Наоборот, он изводил меня потом задушевными разговорами. Каждый раз после драки или какого-либо происшествия я должен был давать ему полный отчёт. Это называлось «держать ответ»: стоять босиком в одних трусах и майке на холодном полу на кухне перед отцом, сидящим верхом на стуле с потухшей папиросой в зубах. Тот внимательно выспрашивал во всех подробностях, как и что вдруг пошло не так. А у меня уже через десять минут начинали неметь на ногах пальцы, во рту прилипал язык к нёбу и терялись слова, а в пустой голове одинокой горошиной перекатывалась единственная мысль: «Когда же всё это закончится…» Мать в этом воспитательном процессе никогда не принимала участия, и бежать к ней жаловаться было бесполезно. «Натворил дел – отвечай!» – говорила она.       На этот раз я не знал, что сказать. У меня появились странные желания и непонятные мне самому ощущения. Но самое главное – во мне просыпались какие-то чувства, о которых ни в одной книге не было написано ничего. И у меня не складывалось в голове, ни что со мной происходит, ни к чему это приведёт.