2.

      Первого сентября одна тысяча девятьсот…  ладно, не буду пугать, какого лохматого года! Я, как и все мои одноклассники, с шумом и гамом влетел с линейки в свой родной класс… и, запнувшись о порог, растянулся на полу, больно ударившись локтем. Было ровно девять часов пятнадцать минут. Именно в это время от аневризмы в больнице умерла моя мама. Но я об этом ещё не знал, и был счастлив, как слон после трёхведерной клизмы. Ура, первый раз в восьмой класс!       Я валялся на полу перед всеми, со слезами на глазах от боли, и хохотал, как ненормальный. Пока ко мне не подошёл кто-то и не протянул свою руку, помогая подняться. Я поднял глаза, поперхнулся и раззявил рот:       – Даня? Ты что здесь делаешь? – чуть не с испугом, спросил я, разглядывая темноволосого парня с коричневыми кудряшками над воротом белой рубашки и синего школьного костюма.       – Да вот, в гости зашёл, – усмехаясь, ответил он. И тут же участливо спросил:       – Сильно ушибся?       Я молча замотал головой, а он, не отпуская меня, тут же серьёзно всë объяснил:       – Родители развелись, и мы с мамой сюда переехали. А я на второй год остался. Так что на тебя одна надежда, не подведи.       Для тех, кто не понял: тогда учились всего десять лет, и выпускными были восьмые и десятые классы. После восьмого можно было уйти, например, в ПТУ – профессиональное техническое училище, получить профессию и общагу, свалив от родителей нафиг. Школа, которая за несколько лет превратилась из светоча знаний и мечты семилетних балбесов в исправительно-трудовую колонию для старшеклассников, осуждённых отбыть в ней положенный срок, вот-вот должна была выпустить меня из своей пасти, державшей почти мёртвой хваткой.       Я ни на минуту не сомневался, куда и зачем я пойду. В девятый класс, а потом, после десятого – в институт, как все приличные мальчики? Дудки! Я поеду в столицу, сразу после восьмого класса, поступать в цирковое училище. Я умею плясать на канате, летать на трапеции, играть на скрипке, скользя по тонкому тросику на высоте трёхэтажного дома! Жонглировать умею, хоть тремя, хоть пятью предметами, делать сальто вперёд и назад. Про «колесо» и шпагат, поперечный или продольный, я лучше вообще промолчу – это может любой, кто хоть немного потренируется.       У меня был свой собственный номер. И не какой-нибудь там фокус-покус с верёвочками и платками, или с колодой карт, или с проткнутым спицей шариком… Нет, я ведь всерьёз собирался пройти за форганг! Стать цирковым артистом, объехать весь мир и прославиться, утерев нос отцу. На меньшее я был не согласен, вот дурачок.       А что вы хотите от парня в пятнадцать лет? Все вокруг считали меня законченным психом. После того, как я прошлой весной на спор прошёл босиком по козырьку первого этажа школы снаружи, держась пальцами за одни только кирпичи и подоконники, безо всякой страховки, отец отдал меня на цирковой кружок. «Может, там хоть тебе мозги на место поставят», – проворчал он, с сомнением оглядывая искренне счастливого и гордого своим «достижением» сына.       Вообще-то туда не брали почти никого. Только тех детей, кто «родился в опилках» и «ходил по малому на манеж» – то есть, из цирковых семей. Они не учились в элитных школах, не выпендривалась и не кричали о себе на каждом углу. Они просто садились на шпагат раньше, чем начинали ходить, и летали с тросика в сетку, не выпуская изо рта соску. Они пахали, как нанятые, на арене чуть ли не с детского сада, каждый день, каждый свой свободный час…Мне предстояло их догнать и обогнать, чтобы доказать свою право на манеж. У меня был на это всего один год с небольшим.       Нереально? Невозможно? Да ну, все были уверены в том, что я с этим не справлюсь. Родители, тренеры, учителя и ребята. Но главное – в меня поначалу не верил даже мой новый тренер, шпрехшталмейстер и руководитель кружка. Звали его Ефим Аронович, и он был такой же еврей, как и я. Мне это казалось хорошим знаком.       Как и то, что он позвал меня на просмотр не на манеж, а в «гардеробную» – комнату, где артисты переодеваются, а на стенах висят афиши «на память». В театрах они называются «гримёрками». Это святая святых.       – Тощий ты какой-то, Костя, – оглядев меня, с самого начала стал придираться он. – И лохматый. Длинные волосы у гимнаста – плохая примета.       Я прошёлся перед ним на руках, сделал сальто назад, чуть не уронив вешалку, и уселся на полный шпагат. Он скривил губы и недоумённо приподнял брови. Тогда я встал на пальцы ног, сделав «ласточку», и, с трудом удерживая равновесие, принялся перекидывать из руки в руку яблоки. Это был мой «коронный номер», которым я развлекал ребят во дворе. Но на этот раз я взмок от пота, не дождавшись аплодисментов.       Ефим Аронович пожал плечами и сухо поинтересовался:       – Ну и что?       Я опешил и уронил свой реквизит. Медленно разогнулся и опустился на пятки. Ефим Аронович отвернулся к стене с афишами и вздохнул.       – В каждом номере должна быть хоть маленькая, да история, – сказал он недовольно. – Какой-то сюжет, понимаешь? А у тебя что?       Я понурился и прошептал:       – Просто так.       Он усмехнулся и лениво осведомился:       – Ну и зачем ты пришёл?       Я покраснел и выдавил:       – Я хочу найти смысл.       Он разинул рот, издал лающий смешок и хлопнул ладонью себе по колену:       – Ладно! Приходи завтра. Посмотрим.       На следующий день я постригся под ноль, оставив на затылке маленький оселедец завитком, как поросячий хвостик. Он критично осмотрел меня, хмыкнул и махнул рукой:       – Переодевайся.       Все остальные мальчишки и девчонки щеголяли в трико, пошитых на заказ, а я занимался просто в трусах и майке. Это было не просто так. Все сразу видели, кто здесь свой, кто чужой. Их было семеро, от восьми до пятнадцати лет. И все они пока смотрели на меня, как на пустое место.       Восьмым был Данька – высокий плотный паренёк чуть постарше меня. Он занимался в кружке уже целых два года, и его не «теряли», хоть он был не из цирковых. Он приходился дальним родственником кому-то из известных артистов манежа, седьмой водой на киселе. И за него этот «кто-то» замолвил словечко. Мол, пусть попробует парень и, может быть, сам поймёт, его это дело или нет…       Но Даниил был упрямым и невероятно обаятельным: кудрявый шатен, с ямочками на щеках и озорным вздёрнутым носом, пухлыми сочными губами, широким лбом и открытым честным лицом. Он был весь покрыт мелкой шёрсткой: и руки, и ноги, и грудь, и живот, и даже отчасти спина – как плюшевый медвежонок. На него невозможно было сердиться: стоило только ему закусить губу и глянуть исподлобья своими янтарными глазищами, состроив заискивающе-виноватую рожицу, как любое, самое суровое сердце таяло, как мороженое на горячей сковороде. А он этим нагло пользовался.       У него были такие огромные лапищи, что обе моих ладошки просто тонули в его руке, а одной его ступни хватило бы почти на две моих по длине. Но, даже натёртая тальком, его рука не становилась грубой, а оставалась крепкой и будто бы даже ласковой, хоть и сухой. Даня весь был такой, с головы до ног.  Вроде как крупный, а вовсе не грузный, как бы плотный, но стройный и мускулистый. А на шее и на щеках у него была такая нежная кожа, что на ней вечно горели царапины и ссадины даже от собственных рук.       А я был худой и тощий невысокий пацан с тонкими ручками и короткими ножками, весь усыпанный веснушками с головы до ног, как леопард – пятнышками. С огромным носом, оттопыренными ушами и стриженой рыжей башкой... Просто красавец, хоть в рамочку ставь – и зубами к стенке! Зубки у меня тоже были выдающиеся: верхние резцы торчали, как у кролика, когда я улыбался. Честное слово, я сам старался в зеркало на себя лишний раз не смотреть. Чтобы мои слегка раскосые глазки не окривели. Если бы мне самому тогда сказали, что я кому-то понравился с первого взгляда, я бы долго ржал. Но вот ведь дела: Данька признался потом, что сразу влюбился в меня! Когда он это сказал, я понял, что он такой же псих, как и я, и мы стоим друг друга.       На первых порах меня «прикрепили» к нему. Ввести в курс дела, так сказать… Данька сразу взял быка за рога, то есть ткнул меня в грудь обгрызенным ногтем с невинным видом: «а это что?» – и тут же двумя пальцами больно схватил за нос. А когда я обиженно скинул с себя его руку, легко и беззлобно хлопнул меня по плечу:       – Не ведись ни на что, – совершенно серьёзно вдруг посоветовал он. – О чём бы тебя не просили и чего бы не предлагали… Цирковые сделают всё, чтобы не допустить до манежа чужих. Понял?       Я ошарашенно кивнул и осторожно поинтересовался:       – А как же ты сюда попал?       Он спокойно пожал плечами и так же спокойно ответил:       – Меня просто терпят, – негромко сообщил он, бросив быстрый улыбчивый взгляд на юную гимнастку Машеньку, с оценивающим любопытством поглядывающую на нас. – А я и не нарываюсь.       Он наклонился ко мне и прошептал на ухо:       – Видишь, вон та девочка в синем трико на тебя сейчас смотрит? А ну-ка, давай, улыбнись ей! Это Машка, она сущая змея.       Я вежливо растянул рот в улыбке, но в ответ получил только презрительную гримасу с поджатыми губками и безразличное покачивание головой, как у фарфорового болванчика. Это выглядело так смешно, что я искренне расхохотался – и тут же разинул рот, заметив на лице девочки лёгкую улыбку. Настоящую.       Тут Ефим Аронович хлопнул в ладоши и громко огласил:       – Хватит болтать! Разминка для кого?       И Данечка потащил меня к стойке…       Через пару часов я был выжат, как лимон. Нет, скорее, как апельсин – если учитывать рыжий хвостик на темечке…  Ещё через час упорной отработки подъёма разгибом я почувствовал, как внутри у меня заскрипели кости. А когда Ефим Аронович, подходивший то к одному, то к другому своему воспитаннику, вдруг снова хлопнул в ладоши и объявил: «Антре!» – я залюбовался, разинув рот, на то, как ребята один за другим предъявляли к показу отработанные номера. Все, кроме нас с Даней. У нас ничего ещë не было.       И тут Ефим Аронович жёстко и строго начал разбирать все их ошибки и недостатки.       – Коля, опять спину не держишь прямо! Сутулиться будешь, когда в ковёрные подашься, клоун Мыкола… Микита, что у тебя сегодня с руками? Они как вёсла, что никуда не гнутся! Откуда я знаю, почему, это твои руки… Нюська! Ты молодец, но кому нужны твои пяточки? Тяни носочек выше, насколько можешь! Олесь! Сколько можно тебе повторять: ты не обезьянка! Стань, наконец, человеком, выпрямись в полный рост! Ося, ты балбес! У тебя прекрасные ноги, отличная задница, красивые руки! Куда ты их прячешь всё время? От кого – от зрителя или от меня? Маша, ты меня сегодня разочаровала! Ты вертела одной головой вместо того, чтобы крутить всем остальным! Луша, зайка, я тебя папе с мамой обратно верну, если ты не будешь работать! Пусть они тебя в театр отдадут или на гимнастику, там особо стараться не надо!       Насупленные и раскрасневшийся детские лица уставились на Ефима Ароновича с недовольными и слегка виноватыми выражениями. Я просто не знал, куда девать глаза. Мне казалось, что ребятам больше стыдно того, что их ругают при мне, чем просто выслушивать замечания своего руководителя. А тот сердито-расстроенным тоном между тем продолжал:       – Сегодня больше тройки никто из вас не заработал! И мне стыдно ставить такие оценки в журнал напротив фамилий ваших родителей! Они всю свою жизнь трудились, чтобы не посрамить свои славные имена, блистали на лучших манежах мира – а вы решили их опозорить?       Я с оторопью смотрел на блестящие глаза мальчишек и девчонок, совершенно, казалось, убитых скорбной речью руководителя их кружка. И вдруг послышался звонкий неуверенный голосок. Это была Луша, самая младшая девочка, лет восьми – тоненькая, лёгкая, в серебристом трико с пачкой и малюсенькими льняными косичками, затянутыми по бокам над ушками в два колечка.       – А можно ещё позаниматься? – жалобно пропищала она.       На лицах ребят и девчат появилось странное выражение, будто они готовы хором были сейчас зареветь в три ручья, вымаливая прощение. Данечка незаметно толкнул меня локтем в бок.       – Можно мне тоже остаться? – сипло выговорил я в сплошной тишине. И тут же она взорвалась…  оглушительным смехом! Все с удивлением и чуть ли не одобрением глянули на меня.       Ефим Аронович медленно обвёл глазами ребят, на мгновение задерживаясь на каждом и кивая, словно благодаря. И вдруг сам захохотал, заухал, как филин, и с довольным видом махнул рукой. А я только сейчас догадался, что всё это был спектакль, рассчитанный на единственного зрителя. На меня. И не слёзы они сдерживали, а смех... Это что, получается, они все смеялись – надо мной? Вот ведь циркачи!       Я повёл головой и захлопал в ладоши: браво, хорошо вы меня провели! Все снова прыснули и разбрелись по своим местам. А Даня со вздохом сказал вполголоса, как мне показалось, с досадой:       – В цирке, Костик, верить нельзя никому.       Как потом оказалось, это он никому не верил. Потом я подружился за лето почти со всеми ребятами и девчонками с циркового кружка. Длинный худющий Коля, которого всё называли «Мыкола», русый парень с грустными ореховыми глазами, оказался на поверку добрым и отзывчивым. У него были вечные проблемы со спиной и шеей (после перелома, когда он неудачно упал с турника), и я, наловчившись делать массаж, стал его разминать до и после тренировок. А он в самом конце лета притащил своё старое трико и при всех вручил его мне. Данька на это завистливо облизнулся: сам он до сих пор ходил на занятия в шёлковых кальсонах и косоворотке с обрезанными рукавами. А на мой вопрос, почему он не сошьёт себе трико, как у всех, только махнул рукой:       – Порежут на лоскутки, – с досадой ответил он, кивнув на других ребят. Я сглотнул и потянул со своего плеча такую мягкую и приятную невесомую ткань, но Данечка с грустной усмешкой задержал мою руку.       – Не бойся, – неохотно выдавил он. – Подарок никто не тронет.       Я озадаченно огляделся по сторонам. Прошло всего месяца три с того дня, как я впервые зашёл в гардеробную переодеться – и вот на мне уже настоящее цирковое трико! Но мальчишки и девчонки, ловя мой взгляд, улыбались в ответ и кивали. А шустрый и забавный курносый мальчишка Олесь, у которого чуть отличались по цвету глаза: один серый, другой – голубой, даже с улыбкой показал мне большой палец: во, Котька, тебе идёт!       Меня все называли «Котька».       Чтобы не путать с другим Костей, который разбился насмерть в прошлом году. Но об этом мне долго никто не рассказывал, потому что – «плохая примета». У цирковых очень много разных примет, и все они очень плохие. Самой плохой из всех считалось запнуться о порог и упасть. Но когда Даня крепко сжал мою руку и легко, как котёнка, поднял меня с пола первого сентября в школе при всём классе, я об этом даже не вспомнил.       А, как потом оказалось, зря.