14.

      «Сначала себе, потом ему.» Мне это даже в голову не приходило. Я думал, что всё должно быть наоборот: если и правда, любишь, то думаешь сперва о другом человеке, и только потом – о себе. Оказалось, что нет. Не так.       Сначала приводишь в порядок себя, а потом – всё остальное. Поделиться можно лишь тем, что у тебя есть, и хватает не только на тебя самого, но и на другого. С избытком.       Любовь – это не когда тебе чего-то не хватает или кого-то, а когда тебе себя самого достаточно, но с кем-то ещё лучше. А если тебе самому не хватает, то, когда заберёшь у другого, что тебе надо, просто потратишь – и у него этого тоже не останется.       Седой мужчина, любитель покормить птичек и погулять вечерком по известному скверу между метро и вокзалом, оказался приятным и очень тактичным собеседником. Он называл вещи своими именами: как всё устроено, о чём надо подумать заранее, к чему приготовиться и где клеёночку подстелить. Он рассказал мне коротко о венерических заболеваниях и всяких других, типа герпеса и гепатита, о чём я и представления не имел… Теперь я был готов от одного прыщика на губе бежать прочь без оглядки!       Мы с ним шли по пустому проспекту, по которому лишь мела неторопливо позёмка, а в стёклах витрин отражались наши с ним силуэты: его, прямой и быстрый, будто летящий – и мой, тонкий и лёгкий, семенящий маленькими шажками и подпрыгивающий на ходу. Я поглядывал по сторонам, заодно высматривая Даньке подарок… Ну да, а почему не совместить приятное с полезным?       – Минуточку, – попросил я его у двери ювелирного магазина. Моё внимание привлёк выложенный на самом углу витрины кулон. Или даже просто подвеска, в виде то ли сплетённых ладоней, то ли свёрнутых вместе крыльев. Такая незатейливая и простая вещица… Но Данечке – в самый раз: дарить ему колечко или цепочку мне казалось немыслимой пошлостью, а вот кулон с ладошками-крыльями показался мне подходящим вполне. Хочет, пусть носит, хоть на шее, хоть в кармане на ключах, а не понравится – так не страшно: это же мелочь, можно положить куда-нибудь и забыть... Потом, когда найдëт, вдруг вспомнит и улыбнëтся?       Но я был просто уверен, что Даньке эта вещица понравится. А когда мне назвали цену, я сглотнул, мгновенно сообразив, что придётся выложить почти всё, что у меня было с собой. Что у меня вообще было. Потому что украшение, оказалось, изготовлено из белого золота. Авторская работа. Единственный экземпляр…       Офигеть, вот это я выбрал, не прогадал! Молодец, рыжий, не мог найти, что попроще? Но отступать уже было поздно: фигушки я найду что настолько подходящее моему Данечке, как этот кулон, без пяти минут восемь вечера в субботу!       Мой седовласый спутник тоже его оценил. Увидев, что я беру, сквозь стекло витрины, он согнул руку в локте и сжал кисть в кулак, кивнув головой. Это было куда сильнее, чем просто показать большой палец. И я почувствовал гордость за себя и небрежно сказал:       – Заверните. Беру.       Как только за мной захлопнулась тяжёлая дверь, на ней тут же повернули табличку «Закрыто». А я не сдержался и выдохнул с облегчением: еле успел! Значит, всë правильно сделал. Седовласый усмехнулся и покрутил головой, пригляделся, чуть прищурившись, к прозрачному пакетику у меня в руке, и веско произнёс, приосанившись:       – У тебя хороший вкус, мой мальчик.       Я покраснел от его похвалы и грубовато огрызнулся:       – Извините, я даже не знаю, как вас зовут… А на вкус вы меня не пробовали, так что я не «ваш мальчик»!       Он слегка удивился и рассмеялся неприятным ухающим смехом:       – Молодец! – будто ему понравилось то, как я его отбрил. Сейчас он казался мне нелепым позëром, но раз уж назвался рыжиком – лезь в кузовок! Я вздохнул, убрал Данькин подарок в карман, глянул на него исподлобья и спросил:       – На чëм мы там остановились?       Седой сразу весь подобрался и неохотно ответил:       – Готовься всю свою жизнь провести один.       Он имел в виду не просто одиночество, а то, что ни семьи, ни детей заводить не стоит. И от родных и близких, которые есть, тоже придётся это скрывать. Но рано или поздно, все всё равно догадаются. А когда всё вскроется, чего ждать от жены, например? В лучшем случае, развод и девичья фамилия, а в худшем…       – Не надо, я понял, – первый раз перебил его я. – Давайте дальше!       Он недовольно кашлянул, но продолжал:       – Если ты будешь неосторожен, тебя посадят. Есть такой закон, по которому мужчинам с мужчинами спать запрещается, – уточнил неохотно он. – И твоего парня – тоже, если с тобой поймают. А в тюрьме вас будут обоих иметь все, кому только не лень.       Я споткнулся и медленно уронил:       – За что? – весь обмирая внутри, удивился я.       – Просто за то, что ты такой, –усмехнулся он, – каким быть нельзя.       А самое главное, он объяснил, почему не стоит влюбляться в обычного парня, которому это не понравится, отчего не складываются у двух мужчин долгие отношения, зачем все ищут всегда помоложе и посвежее, и что нужно сделать, чтобы попасть в фавориты при большом начальнике. Это всё для меня было куда большей мерзостью, чем даже физиология, но я слушал очень внимательно, не подавая виду, что у меня всё обрывалось внутри, как нити паутинки, в которую не глядя влип головой.       И под самый конец разговора, когда мы вернулись к метро, я честно поблагодарил его и сказал:       – Спасибо, я понял. Мне это не надо.       – Что – «это»? – не понял он, вытаращив на меня свои грустные глазищи.       – Всë это, – спокойно ответил я. – Всë, что вы рассказали... Не хочу быть «голубым» и не буду.       Он поперхнулся и уставился на меня, как на заговорившую статую или собаку, вдруг провывшую государственный гимн. А перед ним стоял всего лишь напуганный и расстроенный глупый мальчишка, у кого осталась одна монетка в кармане и который продрог до костей, мечтая сейчас только об одном: поссать где-нибудь.       – Не понял, – со скрипом в голосе признался он. – А как же твой парень?       Я криво усмехнулся, пританцовывая на месте, и пожал плечами:       – А что тут непонятного? Парень-то переживёт, – ответил с горечью я. – А я нет, даже не собираюсь и начинать… Ну его нафиг!       Он помолчал и пробормотал:       – Ну, а как же тогда твой подарок?       Я вздохнул, весь сжавшись внутри и стараясь не думать о тëмном уголке, в котором можно было бы пожурчать, не привлекая внимания. И с досадой брякнул:       – Он заслуживает того, просто сам по себе! А все мои чувства к нему совсем ничего не значат. Как бы я ни старался просто любить, всё равно, мне однажды захочется затащить своего парня в постель. А если потом мы с ним поругаемся и разойдёмся, то я потеряю и друга, и последнюю надежду. И я не могу подводить его под тюрьму!       Он хмыкнул и осторожно спросил:       – А если потом… найдётся другой?       Я отчаянно замотал головой и ляпнул, пытаясь отвлечься от назойливой рези в паху и дурацких мыслей:       – Никого я искать не стану! Я просто не буду даже пытаться… А если вдруг я потом привыкну? Нет уж, спасибо! Я точно так не хочу. Даже пробовать.       Я просто заговаривал зубы сам себе, а он принял это за чистую монету. Засмеялся каким-то деревянным смехом и проговорил:       – Ты умный мальчик, – как будто сказал: «ну ты и дурак!».       – Мальчик как мальчик, – пожал я небрежно плечами. И честно признался:       – Простите, но мне пора!       Он снова хмыкнул и неуверенно предложил:       – Я буду ждать тебя в сквере, завтра и послезавтра. Если захочешь поговорить, приходи точно так же, часам к семи...       Я опустил глаза, словно снова стоял, нашкодив, перед отцом, и замотал головою:       – Не надо! У меня тренировки, и нет времени просто болтать.       И быстро добавил, видя, что он открыл рот:       – А больше я от вас ничего не хочу, извините.       Он как-то сразу сгорбился и словно на глазах постарел. И проговорил в сторону, как актёр в театре, с пафосом:       – Ладно, прощай. С Новым годом. Ты был, как подарок!       Я улыбнулся и искренне ответил:       – Спасибо, вы тоже! – и побежал со всех ног ко входу в метро.       Я нëсся вниз по эскалатору, как оглашенный, перепрыгивая через ступеньки. Словно хотел убежать от всего, что узнал... Надеюсь, седой не приврал ничего, чтобы просто меня напугать? Всë и правда, было так плохо, что хотелось орать: да за что это мне, ну, за что? Я готов был зареветь, как ребëнок. Не хватало ещë только описаться!       Я выскочил на платформу ровно к тому моменту, когда захлопнулись двери и поезд начал набирать ход, прячась сине-фиолетовой гусеницей в туннель. Наконец, я остался один... Я оглянулся по сторонам, спрятался за колонну и быстро расстегнул ширинку. Пусть лучше лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь! Странно, но облегчения я не почувствовал никакого. Только стыд и отвращение к самому себе.       Меня душили противные слёзы жалости. К самому себе, к Даньке, к этому старому дураку. К тому, что весь этот мир устроен так, а не иначе. Я даже подумал, а не броситься ли мне под поезд… Но представил, как Данечка будет смотреть на мой труп, а потом целовать размалёванную напудренную куклу в лоб и жать на прощание руки, зная, что я – именно я, его рыжий летун – этого уже не почувствую, вдруг понял, что нет, не стану.       Я буду жить, несмотря ни на что. И никого никогда заводить себе точно не буду. Ни жены, ни детей мне не надо. Ни семьи, ни любовника тоже я не хочу. Только Данечка, верный друг и мой милый братишка – но не больше, ни на волосок. Потому что люблю.       Я не стану больше его ни дразнить, ни держать. Если хочет, пусть заводит себе хоть девчонку, хоть парня! Я сам не буду с ним спать никогда. Все другие придут и уйдут, а я просто останусь. На всю жизнь, а уж там, как нам с ним повезёт. Кто-нибудь из нас почти наверняка переживёт другого.       Можно, это буду я? Тогда ему не придётся меня хоронить. Не придётся скучать так, как я скучаю по маме. Не захочется выть оттого, что он жив, а меня больше нет. И не будет уже никогда, сколько бы не прошло лет потом, после этого.       Может, я буду ревновать. Нет, я точно знаю, что буду, такой уж я человек, ничего не попишешь! И ругаться мы будем, и спорить, и злиться друг на друга. Без этого тоже никак. Но – не расстанемся, нет, никогда, потому что не будем сходиться.       Потому что счастье – это только мгновения, которые нам достаются упорным трудом. Сто часов тренировок – и ты спокойно идёшь по канату. Ещё столько же – и ты свободно летишь, зная, что тебя ловит твой друг. Этот миг, когда руки в руках – он и есть настоящее счастье.       А он будет ловить меня, пока я способен летать. Пока я могу и хочу ему верить. Данька, Данечка, когда ты уйдёшь, я буду летать лишь во сне. Я никому другому себя не доверю, слышишь? Всё будет хорошо, и мы с тобой когда-нибудь оба умрём. И по нам с тобой, надеюсь, некому будет плакать.       Я вышел на своей станции из метро и зашагал по проспекту к дому. Нет, не к старой квартире, а к своему дому, потому что теперь мой дом был там, где мой «медвежонок». Где стояла наша ёлочка и все ждали праздника, лучше которого просто не бывает. Который дарит надежду, радость и счастье быть с теми, кого любишь всем сердцем.       Только вот надежду я где-то сам потерял по дороге. Ну и хрен с ней, не такая уж и дорогая цена! Я сжал в кармане кулон и подумал, что всё правильно: я отдал, что мог. Всё, что у меня было. Но понял то, что был должен понять.       Интересно, людям, которые идут мимо со своими сумками и кошёлками, как волхвы с дарами, приходило ли что-нибудь такое в их головы? Или для тех, у кого всё в порядке: дети, работа, семья, верный муж или любящая жена – это совсем по-другому? Может, они даже не догадываются, почему мальчик, который идёт им навстречу, боится в глаза им смотреть? Что он делает – смеётся до слёз или плачет от смеха?       Да ну, мальчик, как мальчик! Мало ли на свете таких мальчиков?       – С наступающим! – крикнул я, помахав рукой мужику в красном халате с окладистой белой бородой под огромной шапкой и тоненькой девчушке в синем костюме, расшитом снежинками. В её густой косе блестели искорки мишуры… Они обернулись ко мне, и мужик пробасил с удовольствием:       – И тебя с Новым годом!       И пусть я знал, что это всего лишь актёры, которые просто идут поздравлять чьих-то детей, нанятые их родителями, но на одно мгновение я вдруг поверил в сказку. В настоящее чудо, попавшееся мне по пути.       И тут в моей голове что-то перевернулось – или встало обратно на место. Я не знаю, наверно, просто сошёл с ума? Данька, мой Данька! Ты хоть единственный раз будешь – мой?       Я взбежал наверх по лестнице и открыл ключом дверь. Во всей квартире было пусто и тихо. Данька ещё не вернулся, а наши родители то ли ушли гулять, то ли в магазин, то ли, может быть, даже в гости. Я был один, совсем один на всём белом свете. Без мамы я оставался навсегда сиротой: никто теперь не полюбит меня просто так, потому что я есть. Разве только что Данька, который меня уже любит... И я мог теперь делать дальше всё, что придёт в голову, но ничего не хотел. Кроме одного.       – Пусть он придёт, – взмолился я, закрывая глаза. – Пусть вернётся. Пусть хоть чуть-чуть пораньше! Мне ему столько надо успеть сказать…       Я не заметил, как задремал, упав на диван и засмотревшись на светлячков гирлянды, а очнулся только тогда, когда меня начали осторожно раздевать. Я открыл глаза и увидел Даню. Он был голый, в одних трусах. Я уставился на него, хлопая глазами спросонья и не в силах отвести взгляд от мелкой кудрявой шëрстки на его животе, в которой, как в норке, прятался круглый пупок.       – Привет, – смущённо пробормотал Даня, виновато улыбаясь. – Не хотел будить тебя, извини.       Я посмотрел на него, потянулся и ляпнул:       – Да ладно! Сегодня тебе можно всё.       Он испуганно посмотрел на меня и убрал свои руки подальше.       – Не бойся, – сказал я, зевая. – Один раз я не против. Буди, щекочи, хоть целуй. От меня не убудет.       Данька мигнул и ошарашенно спросил:       – А как же…  твоё свидание?       Я улыбнулся, протянув ему руки, чтобы он снял с меня рубашку.       – А это оно и есть, – брякнул я, зевая. – С тобой!       Он фыркнул, потянул её за рукава и тихонько поинтересовался:       – А куда ты тогда ходил?       Я сунул руку в карман и вытащил кулон.       – Тебе за подарком.       И спокойно положил кулон ему на ладонь, сжав её рукой.       – С Рождеством, – выдохнул я. – Будь счастлив, братишка.       И скосив глаза на стол, где стояли запакованные коробки, проговорил дурашливо:       – Ты же тоже ходил за подарками, разве нет?       Даниил молча стащил с меня брюки и снял носки.       – А где наши… родители? – удивился, прислушавшись, я. Во всей квартире стояла просто ватная тишина: никто не ходил, не кашлял и не разговаривал.       Данька хмыкнул и сообщил:       – Пошли к тебе домой, наводить порядок.       Я усмехнулся и иронично проговорил:       – Вот теперь это как называется! Может, нам с тобой тоже… Немного заняться делами?       Он заржал и шлёпнул меня по голому пузу.       – Лучше молчи! Они сказали самим управляться сегодня, и обещали вернуться завтра.       Я охотно кивнул и спросил:       – Ну так что? Раз уж мы одни… и нам точно с тобой никто не помешает… Давай!       Даня удивлённо и недоверчиво раззявил рот.       – Делай со мной что хочешь, – сказал ему я. – Пока я на всё согласен.       А он почесал затылок и честно признался:       – Котька, я никогда не понимаю, шутишь ты или нет.       Я пожал плечами:       – Я сам себя не всегда понимаю!       И вдруг сообразил, что чуть ли не нарочно зачем-то тяну время. Наверно, я просто боюсь, что не получится или ему не понравится… «Да ладно, он сам мне поможет!» – подумал я и потянул его за руку к себе.       – Не бойся, я сам хочу, – сам себе удивился я и накрыл его рот своими губами. Не скажу, что я сам об этом давно не мечтал. Но я даже не предполагал, что целоваться с ним будет так ошалительно вкусно!       Он задохнулся и промямлил, когда я его отпустил:       – Ты же говорил, что не по мальчикам…       Я щёлкнул его по носу и засмеялся.       – Конечно, нет! Мне никто, кроме тебя, не нужен – ни парни, ни даже девчонки!       Данька вдруг так опешил, что позволил себя уронить на диван. И жалобно произнёс:       – Это мне точно не снится?       Я слегка ущипнул его… Нет, не за пупок, не угадали! Он подскочил, заорал – и тут же расхохотался.       – Ты что это делаешь?       Я пожал плечами:       – Хулиганю… А что, нельзя?       Данька зевнул и потряс головой.       – Да можно… – не очень уверенно ответил он и уставился на меня осоловелыми глазами.       – Только не засыпай! – строго сказал ему я. – Я на минутку в душ, а потом … Готовься, будешь меня ловить!       Даня недоверчиво засмеялся:       – Чем? Руками, ногами, зубами?       Я сдёрнул с себя трусы и спокойно ему ответил:       – Всем, чем хочешь!       Он сглотнул и отвёл глаза:       – Котька, ты сумасшедший псих! – еле слышно выдавил он.       – А то! – гордо сказал я, вспомнив девочку с бабочкой и, бросив в него своими трусами, поскакал побыстрее мыться и чистить зубы.       А теперь скажите, что я дурак. И я даже не стану спорить: что было, то было! У нас с Данькой была всего одна жизнь, на двоих, а другой не бывать. У меня будет только один парень и всего один раз... По крайней мере, тогда я так думал.       Но точно знал, что потом он поймает меня всё равно.       2006