13.

      Сразу после тренировки мы разошлись в разные стороны: я – к метро, а он – к моему удивлению – в противоположную сторону.       – Ты куда это так вырядился? – ещё дома озадаченно удивился он, когда я влез в тонкие клетчатые брюки «дудочкой» и жилетку поверх рубашки. И тут же хлопнул себя ладонью по губам: «Ой, молчу, молчу!» – и понимающе усмехнулся. Я сделал вид, что не заметил, как и после душа, когда мы, наспех помыв друг дружку, торопливо начали вытираться.       – Костя, – вдруг фыркнул он, вылупив глаза. – Тебе папа не говорил, как мальчики… себя успокаивают?       Я скосил глаза вниз и покраснел, как рак. «К прямой на плоскости можно восстановить перпендикуляр, и только один...» Вот и вся геометрия, что и требовалось доказать! «А нефиг было мыться вместе с парнем, которого хочешь до зубовного скрежета!» – мстительно подумал я про себя и разозлился. И повернулся к нему спиною и голым задом. Теперь настала его очередь отводить глаза и краснеть.       – Если нужна будет помощь, я попрошу, – ляпнул я, натягивая трусы. – Но пока что спасибо, не надо, и сам справляюсь!       Я не стал уточнять, что это у меня выходит из рук вон плохо. И почему.       Данька заржал, как ненормальный, и бросил в меня своим полотенцем.       – Дурачок, – чуть ли не с укором отозвался он. – Да я тебе просто завидую!       – Завидуй молча, – отбрил я, с невозмутимым видом застёгивая рубашку на все пуговицы и только потом – надевая штаны. Он сглотнул, окинув взглядом мои ноги, и отвернулся.       – Ты очень красивый, Костик, – сипло выговорил он, подбирая с пола своë полотенце и пряча глаза. – Удачи тебе на свидании.       – Спасибо, – небрежно ответил я. Эх, знал бы ты, на какое свидание я собираюсь – наверное, точно, уши бы мне оторвал! И заодно, все остальные выступающие части…       Я шёл на свидание не с кем-нибудь, а с самим собой. Я хотел выяснить сначала всё, до мельчайших подробностей. Педик я или не педик, и как это – быть «голубым»? Это совсем, навсегда, или как-то проходит? Что делать, чего опасаться, кого избегать и на что я, вообще-то, могу рассчитывать? Я был готов на всё, лишь бы только понять, что это такое и с чем его едят… Остановить меня могла только пуля в лоб, да и то – навряд ли. В этот момент я думал не той головой.       Я смотрел на него, съёжившегося в комок, уставившегося в одну точку перед собою – и чуть было не передумал куда-то идти. Зачем, думал я, вот же парень, которому ты нравишься! Которого ты любишь сам. Один шаг, одно слово – и, может быть, что-то получится. Даже если потом всё рассыплется в пух и прах, вы же с ним, всё равно, теперь без пяти минут братья! И одно дело – просто с парнем дружить, а совсем другое – понимать его с полуслова, чувствовать каждый миг все движенья его души, любое его настроение, чуть ли не мысли даже! Как это здорово будет, если мы сможем не просто доставить удовольствие друг другу, а…       Но если мы вдруг разбежимся, подумал я. Рассоримся, как это бывает со всеми, кто когда-то был с кем-то. Как потом жить, зная, что он был твой, а теперь – чужой? Как принять то, что из-за нескольких приятных минут, как только их не станет, пойдëт прахом всë остальное? Как потом рядом с ним быть, как в глаза смотреть, как вообще делать вид для всех, что у нас всё в порядке? Как он будет после этого меня ловить, если мы на самом деле друг друга «потеряем»?       И я закусил губу, мотнув головой. Нет, что угодно, только не это! Я не променяю друга и брата на постель даже с ним самим! Сам себе яйца отрежу, но не променяю.       Я услышал свой голос, будто чужой и какой-то глухой и безразличный:       – Дань, ты одеваться собираешься или так и пойдёшь по своим делам?       Он торопливо кивнул, натянул прямо на влажное тело одежду и только потом посмотрел на меня и испуганно произнёс:       – Котька, у тебя кровь на губе!       А я-то гадал, почему во рту так мерзко и солоно, будто я снова хлебнул из той кружки, что мне сунул в руки отец и приказал:       – Пей, давай! До дна! Ты же мужчина!       Я облизнулся, почувствовав, что меня тошнит от всего. От себя, от жизни, от всех этих мерзких и солёных вопросов. Да, я мужчина. Теперь точно. И что? Мне теперь всю жизнь прикидываться таким, как сейчас – жёстким, сильным и смелым? А душа моя, что, и сердце, и чувства – потом, как-нибудь? Когда мне встретится моя «Сонечка», «Анечка» или та же опять Викуся? И всё, больше никому, ничего, никогда? А жить-то всю остальную жизнь тогда зачем, для чего? Жрать всё подряд, пить водку, гонять по дорогам, лапать девок, копить деньги, карабкаться наверх и выслуживать звёзды?       Да ну нафиг, не буду! Я не такой, пусть хоть педик, но нет, не хочу становиться похожим на своего отца! Он, конечно, умный и сильный, но какой-то ненадёжный… не очень верный? Я не смог бы, наверное, вот так, после смерти матери собственного сына уже через несколько месяцев смотреть на других женщин, даже пусть они трижды добрые и милые, как Анна Никитична. Ну никак, я же если люблю, то люблю – преданно и беспощадно, как уж умею. И пофиг на всё и на всех, включая себя самого и даже смерть!       – Пошли, Костик, а то опоздаешь, – проговорил Даня, искоса поглядывая на меня – то ли подозрительно, то ли виновато. И мы пошли, не говоря друг дружке ни слова, словно всё уже было сказано. И на углу проспекта, шлёпнув ладонь об ладонь, разошлись. Я потопал к метро уверенным шагом, не оборачиваясь, точно зная, что он смотрит мне вслед. Точно зная, ведь я это чувствовал сквозь одежду всей кожей, как снег – босой пяткой: цепкий и пронзительный холодок, переходящий в горячее дыхание прямо в затылок и разбегающийся мурашками по коже во все стороны.       Псих я, законченный псих, думал я, бросив в прорезь монетку и спускаясь пешком по почти пустому эскалатору вниз чуть не бегом. У меня перед глазами стояло изумлённое и жалостливое лицо моего тренера по гимнастике, к которому я отходил семь с лишним лет, и кто знал меня лучше всех на свете. Тот, которому я доверял абсолютно, потому что каким он меня только не видел! И растерянным, и рыдающим, и гордым, и уверенным, и упрямым, и злым… Каким угодно, разве что – не влюблённым.       Но мне от него просто нечего было скрывать и незачем прятаться. И я обо всём мог спросить его прямо в лицо и получить нужный ответ. Ни разу не было такого, чтобы он соврал, уклонился или не объяснил в двух словах самое сложное.       – Яков Палыч, а где встречаются гомики? – на голубом глазу брякнул я.       Он не спросил, зачем мне это. Не стал отговаривать. Вообще, просто сообщил, как будто адрес ближайшей поликлиники и часы приёма у доктора.       – Спасибо, – довольным тоном ответил я. – Я так и думал.       Он вздохнул, потрепал меня по голове и сказал только: «Будь осторожен». Я, разумеется, обещал и снова поблагодарил.       Вышел на той же станции, где был рядом вокзал и тот самый сквер, через который мы с Данькой тащили ёлку, а он не сводил с кого-то удивлённых глаз – и тут мне стало страшно, как перед первым прыжком. Аж горло перехватило и мелкой дрожью пошли колени… Тогда, на трапеции, я был точно уверен, что внизу подо мной растянута сетка, на поясе закреплена лонжа страховки, а парень, висящий вниз головой на тонкой палочке, как летучая мышь, и протянувший обе руки навстречу, легко и просто меня поймает. Куда я денусь?       А сейчас было такое чувство, что я лечу вниз с ледяной горы – прямо в темноту, не зная, что там: обрыв над речкой, ствол дерева или камень? Да какая разница, обо что разбивать башку? Всё равно, если убьёшься, обратно уже не склеят.       Я вдохнул и выдохнул несколько раз и медленно побрёл вдоль скамеек у памятника, глядя себе под ноги. За рядом растрёпанных ёлок прятался бетонный сарай общественного туалета – но это уже на самый крайний случай, если никто меня не захочет даже слушать.       – Мальчик, ты ищешь кого-то? – спросили меня, и я, покраснев, замотал головой. Даже не глядя в сторону, откуда послышался слащавый манерный голос. – Не бойся, глупый, здесь все свои… – продолжал он мне вслед с какой-то нехорошей насмешкой. – Ладно, заходи ещё, ты симпатичный!       Я вздрогнул и чуть не побежал прочь, судорожно переводя дух. Вот ведь пристал, педрила! И вдруг заржал, сообразив: а сам-то? Ты-то сам зачем, дурик, сюда пришёл? Просто так, побегать по снегу босиком, шарахаясь ото всех прохожих? Тогда хоть разуйся, что ли!       Я осмотрелся вокруг и заметил одинокого мужчину в шляпе, пальто и шикарном костюме, который кормил голубей. Мне он сначала не показался даже похожим на того, кто мне нужен. Но мужчина, почувствовав мой взгляд, обернулся вполоборота и спокойно поманил к себе одной рукой, протягивая другой горбушку.       Я усмехнулся и сделал пару шагов к нему навстречу. Окинул его придирчивым взглядом и остался доволен: он чем-то походил на моего тренера, а не на отца или на других его приятелей-охотников. Среднего роста, с длинноватым узким лицом, прямым носом и густыми седыми бровями над внимательными спокойными серыми глазами. С упрямо сжатым ртом и выступающим кадыком под небольшим подбородком. С длинными узкими пальцами рук, торчащими из-под обшлагов серого драпового пальто.       Он был явно моложе даже моего отца, но весь седой, как лунь, и какой-то прямой и строгий. Будто кол проглотил или носил корсет. Это не была военная выправка, в той не хватает одухотворённости, что ли? А он держался, как какой-нибудь аристократ из благородной семьи, разве что только без чванства и высокомерия. Он будто был выше даже себя самого… И мне это очень понравилось сразу же, с первого взгляда.       Он спокойно дал себя рассмотреть, нисколько не стесняясь и не тревожась. Кормил себе голубей и поглядывал на меня рассеянным взглядом не чаще, чем на назойливых наглых сизарей, которые только что не клевали его лакированные ботинки, требуя свою порцию. И даже не заговаривал со мной ни о чём: молча сунул мне кусок хлеба и продолжал своё дело, будто так и надо.       Наконец, я решился и первым его спросил:       – Вы случайно не знаете, почему здесь одни мужчины?       Я старался, чтобы мой голос меня не подвёл. Но всё равно, мой вопрос выглядел очень глупо. А что – явок, паролей и прочих примет я ещё не знал! И даже с чего начинать вот такое знакомство, не представлял себе вовсе. Поэтому дома я заготовил пару почти безобидных вопросов и даже отрепетировал их перед зеркалом. Считайте, что подготовился, как умел… Да ладно, не смейтесь, чего ещё ждать от обычного домашнего мальчика?       Он проводил глазами молоденького стройного курсанта в военной форме, года на три постарше меня, который неторопливо прошёл мимо, едва скосив на нас насмешливый взгляд. И со вздохом произнёс неприятным скрипучим голосом:       – Может быть, потому что им некуда больше идти.       Ого, удивился я, машинально прикидывая, сколько народу здесь. Я не думал, что это – такая редкость! Хотя, если честно, раньше я никогда не встречал людей с такими…  хм, интересами, как у меня самого. Неужели, это всё, из чего можно выбирать? То есть, получается, что с Данечкой мне повезло – настолько невероятно, что почти невозможно?       Я откашлялся и неуверенно проговорил:       – Тогда я, пожалуй, тоже пойду отсюда.       Он смерил меня взглядом и с сожалением – или даже с облегчением? – и сухо произнёс:       – Как хочешь. Тебя тут никто не держит.       Но я продолжал стоять рядом, разинув рот и уставившись на курсанта, поравнявшегося с молодым розовощёким полноватым мужчиной в кожаном полушубке. Они явно были знакомы и виделись не в первый раз. И похоже, терпеть не могли друг друга. Толстяк в полушубке что-то сказал, курсант вполоборота негромко огрызнулся на него, а тот набычился и чуть не набросился на своего знакомого с кулаками. От доносившегося с их стороны мата даже воздух потеплел – или это у меня так уши покраснели, что стало чуть ли не жарко?       – Какие высокие отношения! – съязвил я, балдея от собственной наглости. Мой изящный незнакомец оторвался от голубей и, проследив мой взгляд, философски пожал плечами:       – Хотя бы такие есть. Хуже, когда уже всем на тебя плевать.       В его голосе была тщательно скрываемая боль и безнадёжность, от которой меня продрал мороз по спине. Что, неужели всë может быть настолько плохо? Ну, например, если ты никому не нравишься... Или я это просто замёрз торчать, как пришпиленный, на одном месте?       – Тебе холодно? – проскрипел седой, с сочувствием глядя на меня. – Так беги домой!       И бросив быстрый взгляд на поспешно разошедшихся в разные стороны драчунов, заявил с усмешкой:       – Сегодня здесь ничего интересного больше не будет.       Я засмеялся и, дыша себе на онемевшие и покрасневшие пальцы, предложил:       – А давайте, я вас провожу, а вы мне кое-что по дороге расскажете!       Это была вторая моя домашняя заготовка. Мол, я не пойду с вами сразу в постель, но не против познакомиться поближе и поболтать! Здорово я придумал? Смейтесь, смейтесь. А я дрожал, как осиновый лист, когда это предлагал!       Но седой, что кормил голубей, смеяться не стал. Наоборот, чуть не испугался, будто я для него был опасен. И попробовал отказаться:       – Не стоит. Я живу тут недалеко.       Но я уже встал в охотничью стойку и не собирался его упускать. Это ведь был мой шанс всё разузнать и разнюхать! Видел бы меня сейчас мой папочка, он бы не стал так категорично заявлять насчёт того, что из меня получится или нет! То есть нет, лучше не надо, чтобы он меня здесь увидел.       – Да бросьте! – засмеялся я, приплясывая и притопывая на месте, и размахивая руками. – Давайте просто пройдёмся! Клянусь, я не стану к вам приставать… с дурацкими просьбами!       Седой, бедняга, побледнел и даже негромко икнул.       – Что тебе надо, мальчик? – медленно выговорил он, и я поразился его выдержке. У меня сразу вылетели из головы все ироничные шуточки и глупые предположения. Я замер на месте, потупился и отчаянно попросил:       – Мне очень нравится один парень! Он вроде не против, но я не знаю, с чего начать…       Седой вздохнул и, помедлив, проговорил будто бы через силу:       – Признаться.