1; повязки (яндры, pg-13)

— А ну не вертись, кому говорю! Голос Яна звенит сталью — он звучит почти что зло. Индро не вздрагивает: знает, что огрызается Ян не из-за него. Просто недостаточно смыть кровь и грязь, недостаточно наполнить тарелки едой, недостаточно выпивки, песен и поздравлений с победой. Сухдол останется с ними навсегда — памятью о смерти, которая вечно танцует за спиной. Только оглянись через левое плечо. — Все началось, помнится, с того, что я предложил осмотреть твою рану от стрелы, — протягивает Индро. — Это я должен о тебе позаботиться, мой пан… Скалится, чуть наклонив голову, шутливо, по-песьи. Все, мол, пане, перепутал. Но Ян уверенно усаживает его на постель, велит раздеваться и наклоняется над плечом. Кровь сочится сквозь торопливо наложенную повязку, которую тот с шипением отнимает от раны, выдыхает, закрывается рукавом от резкого запаха крови. Вообще-то шипеть полагается Индро, но Ян, кажется, слишком близко к сердцу принимает его боль. Слишком бережно касается ниже, запястье сжимает, пальцами находя бьющуюся венку. Прикладывает к губам. — Сидеть, — коротко говорит он, когда наклоняется за тряпкой, плавающей в ведре. Индро по привычке тянется помочь, перехватить, но Ян упрямо отталкивает пальцы, склоняется к запекшейся корке, осторожно поводя мокрой тканью. Медленно, ласково. — Знаешь, сколько вокруг есть людей, которые могут обо мне позаботиться, о наследнике гребаного Пиркштайна? А кто подумает о тебе, а? — Ян подцепляет подбородок пальцем, вынуждая смотреть в глаза — грозовая синь, ястребиный прищур. — Ты всего лишь оруженосец, Индро. Мой оруженосец. Мой человек. Мой. И я не смог тебя сберечь, не сумел пойти с тобой, так дай хоть за ранами присмотреть. Тебе тоже забота нужна — или ты забыл? Индро пожимает плечами. Одним плечом — здоровым. Ян прав: он умеет только отдавать. Все до остатка, до самого дна исчерпать, его преданность не разменивается на мелочи. Ян владеет им всем, от костей до самого сердца. Ян может делать с ним что захочет, но выбирает протирать его раны. — Я буду осторожен, — обещает Ян, очищая порез. Пальцы тонкие, ловкие, он старается не тревожить красноватый налившийся край разреза сложенной тряпкой. Вода течет по плечу вниз. Отвлечь пытается: — Ты храбро дрался, Индро. — Ты тоже, я видел, — тихо признает он. — Нет, это все-таки неудобно как-то… — Еще слово — пришибу. Индро недавно еще не мог представить, что Ян Птачек по локоть в мутной, порозовевшей воде станет полоскать какую-то линялую тряпку. Старательно, снова и снова. Ян делает это ради него, но Индро качает головой, мягко останавливая, когда он тянется к новым повязкам: — Рана глубокая, видишь, снова открылась. Надо бы зашить. У меня игла есть… Скосив взгляд на его суму, Ян хмыкает себе под нос. Наверняка так и хочет отметить запасливость оруженосца, привыкшего таскать с собой множество полезных в хозяйстве вещей. Он послушно приносит кошель, куда заткнута иголка, моток ниток. Вертит между пальцами. — Не умею я шить, бабское это дело, — ворчит Ян. — Или холопское, — подыгрывает Индро. — Ежели у тебя всего одна рубаха, тут уж приходится научиться, как ее штопать. Дай-ка мне! — Я сумею, ты меня научи. Тебе лучше рукой не двигать. Индро вздыхает, не находя сил спорить с упрямым паничем. Ян садится рядом, мигом вдевает в ушко нитку, точно всю жизнь этим занимался, но потом робеет. Никак не может приняться, будто стоит на пороге и колеблется. Не хочет сделать больно? Боится не справиться, показав себя неумехой в том, что для всякого крестьянина — обычное дело? Стыдится? Ян начинает с поцелуя, запечатленного на выступе плеча, выше раны, и Индро шумно вздыхает. — Больно? — Нет… нет, наоборот, — признается Индро. Жарко, сладко, и на сердце легко. — Края прижми и не бойся поглубже иглой впиться. Снизу вверх, насквозь, потом обратно вниз, узлом только завяжи с концом нити. И так стежками. Я вытерплю. Не торопись только. Сжимает зубы, чтобы не вскрикнуть, чтобы Яна не спугнуть. Тот держится близко, теплое дыхание согревает плечо, и Индро мимолетно улыбается… до тех пор, как Ян и впрямь не принимается шить. Пальцы дрожат, игла гуляет. Он колется, ругается. У ногтей чужая кровь забилась. Ян не обращает внимания, останавливается, чтобы стереть выступившие красные капли. Чьи-то. Берет мелко, стежок к стежку, и Индро позволяет себе прикрыть глаза, чтобы отвлечься от жгучей боли. Ян молчит — привычная его болтливость исчезает, когда на него возлагают ответственное дело, и самым важным для пана Птачека вдруг оказывается позаботиться о ранах своего бедового оруженосца. — Как ты? — Хорошо? — Не ври, — нервно говорит Ян. — В тебе игла, тебе не может быть хорошо! — Я тебе верю. Ты же верил мне, когда я ушел? Сдавленно зарычав, Ян заканчивает сшивать, завязывает еще один узелок. Немного неловко, по-детски закусив нижнюю губу от усердия. Осматривает неровный, но все-таки крепкий шов. Прилежно возвращает иглу в кошель, а потом тянется к горшку с лекарственной мазью, что передал Муса. Жирное, чуть вязкое месиво, которое липнет к пальцам и оглушительно пахнет ромашкой. Индро согласно мычит, когда Ян втирает в порез мазь, позволяет себе ткнуться Яну в плечо, а тому — приобнять его, придержать другой рукой. Просто… сдаться, перестать пытаться все тащить на себе. Нести ответственность и за свои раны, и за чужие. Ян растирает спокойными круговыми движениями, и что-то чарующее, колдовское есть в этом. В том, что Индро хочется продлить это мгновение, не думать ни о чем, кроме его ладони. Кроме ласки, с которой Ян отводит прядь с его лба, чтобы поцеловать туда. Между нахмуренных бровей. — То… тогда, до твоего ухода, — начинает он. — Я не был уверен; я и сейчас, курва, не уверен, но я знаю, что не отступлюсь, что я выбрал — и плевать на все! Я думал, что никогда больше тебя не увижу и не мог позволить… Если бы я пошел с тобой, не дал бы тебя ранить. — Или сгинул бы. Видел же, как Муля разукрасили. — Хочешь сказать, тебе еще повезло? Повязки — он всего лишь хотел поменять Индро повязки, а вынужден был шить по живому телу. Индро молчит, когда Ян бережно оборачивает плечо, когда затягивает узел, разглаживает кипенно-белую, свежую повязку. Возможно, его забота могла сделать это все чище, вернуть их к дружеской помощи и преданной охране. Но Ян не смотрит на него как прежде, не касается как раньше — он ведет большим пальцем Индро по щеке. Прежде чем целовать, целовать, целовать. Их сшивает вместе судьба, стежки торопливые, грубые, но Индро не хочется отрываться. — У тебя хорошо получается ухаживать за ранеными, — говорит Индро. — Не хочешь к атаману заглянуть? — У него Катерина, — смеется Ян, прищурившись, как хитрый кот. На самом деле пан тот еще сплетник. Говорит торопливо, взахлеб: — Останься со мной в покоях, тут места на двоих хватит, я за тобой присмотрю. Остальным скажем, что наоборот — ты за мною приглядываешь. — Посплю у очага… Не хочу тебя стеснять. — Индро, ты же, вроде как, разумный такой, — вздыхает Ян. — Не станешь же рану беспокоить? Да и на полу холодом тянет, тебе простыть не хватало! Я… — Он отводит взгляд, он вдруг кажется таким же неуверенным и напуганным, как когда шил. — Трогать не стану, если ты передумал и тебе противно. — От тебя — ни за что! — пылко заверяет Индро, и Ян улыбается. — Прости, я не знаю, как это… у вас, благородных, принято. — Да уж явно не так. Кровь, иглы, повязки. Индро знает, о чем Ян говорит. Между ними слишком много горечи, их касания пахнут лекарственной мазью, и кровь остается под ногтями, будто там она может впитаться, делая частью друг друга. Это мало похоже на легенду про двух благородных рыцарей, не потому что Индро не посвящен, а потому что там все было возвышенно, изысканно и цветисто, как во всех поэмах о любви. Но слова признаний жгут Индро горло, а рука Яна все поправляет повязки испуганным, неловким движением. Он все хочет сделать верно, понимает Индро, поэтому медленно хватает его за ладонь, сжимает пальцы. — Ты делаешь достаточно, — говорит он, убедившись, что Ян его слушает. — Спасибо. И Ян, кажется, пытается не закричать, но вместо этого кивает и снова целует, исступленно отмечая губами каждую черточку его лица.