2; озорство (жижка/катерина, R)

— Все хорошо? Она касается незаметно, пальцы зарываются в жесткие волосы на затылке, как будто Катерина треплет верного пса. Все вокруг брезжит светом факелов в вечерних тенях, Жижка рассеянно проводит по лицу, натыкаясь на свежую повязку. Катерина наклоняется к нему с озорством во взгляде, у нее в руке кружка пенного, а на щеках — румянец. Притихшее «Чертово место» оставляет их наедине, и Жижка отзвуками угадывает стук костей снаружи и выкрики Кубенки. — Да… да, конечно. — Ты лежал на столе. — Просто устал, — вынужденно усмехается он; в виске давно что-то стучит — никак, старость. — Слишком много всего навалилось. Не говори парням, а то засмеют. Гинеку только дай повод, этой старой гиене. Катерина легко кивает, задевает его коленкой по бедру, чтобы на лавке двинулся, а сама не садится рядом, а сначала облокачивается на столешницу, а потом и вовсе на нее забирается. Ловкая, как девчонка. Отпивает из своей кружки, облизывается. Катерина мурлычет себе под нос песенку, но глаза ее остаются темными, печальными, и Жижка не знает, сколько в ней обмана. — Прости, — говорит он. — За что? — Она шутливо наматывает на палец кончик косы. Наклоняется, позабавленная: — Ты ведь герой, атаман, так почему не празднуешь вместе с ними? Я видела, как Черт отправился на поиски баб и приключений, а за ним — все остальные, но на расстоянии, чтобы кровью не забрызгало, если вдруг что. Жижка смеется, покачав головой. Ловит ее протянутую руку — редко когда Катерина позволяет коснуться, но если тянется, значит, ей это нужно. — Вся эта история с Берговым… Что если бы меня не оказалось рядом? Если бы я не успел тебя защитить? — Мне помнится иное… это я вытащила тебя из клетки, когда палачи уже прилаживали петлю, — насмехается Катерина, будто бы обиженная. Она умеет притворяться, в том Жижка успел убедиться, поэтому без нее они ни за что не узнали бы о замыслах фон Бергова. Дело не только в том, что от женщины не ожидают опасности, но и в том, что Катерина умеет завораживать, умеет добиваться своего, умеет казаться соблазнительной, и ему не хочется думать, что с ним она тоже играет. По привычке или еще для чего. Он не знает, где в ней истина. Он помнит, как укрывал ее по ночам своей курткой в те первые дни, когда Катерина выла и барахталась, как рыбка, выброшенная на берег. Это его вечная вина перед ней — что он дал ей не месть, не божественное воздаяние обидчикам, а беспрестанную охоту, путь, из-за которого у нее остается все больше лжи. Улыбка, примерзшая к губам, глубокий вырез платья, отведенная рука с кружкой — все это Катерина выставляет напоказ, но что кроется под льдом, который окружает ее сердце? Жижка видел и ласку, и горе, и страх, и счастье. Был рядом, присматривая за ней издалека. А недавно, у озера, едва не запоздал. И сразу же после этого — отослал ее в Сигизмундов лагерь, в херовы купальни, и… Катерина проводит пальцами по его щеке, игриво подцепляет повязку. Она видела кровь и гной, она чистила его раны. Он отворачивался, когда она мазала рубцы на своих бедрах. Они все еще там, белесые полосы шрамов — он видел, когда Катерина однажды пошла купаться, а он сидел и задумчиво кидал камни в воду. Как будто даже озеру нельзя было смотреть на ее перевернутое нагое отражение. Не то что ему. — Ты много выпила. — А ты — нет. Недооцениваешь меня? — прищуривается Катерина. — Катя… Она целует, губы горячие и жадные, не отпускает, а он не смеет отталкивать. Это всего лишь поцелуй. Когда она ослабла от голода, то говорила, что расцелует любого, кто принесет ей краюху хлеба, а от него — из командирской доли — не приняла ни куска. Сначала Жижке кажется, что это благодарность: они выстояли, они выбрались, Сухдол с проломленными воротами и пустыми подвалами остался позади, и свобода бьет им в голову, как самая крепкая настойка. Но Катерина не дает ему сбежать. Шуршит юбка, она оказывается рядом, так близко, на его коленях, от нее пахнет горечью лекарственных трав, руки ловушкой сцеплены за головой. Снова впивается в волосы — требовательнее, притягивая его к тонкой шее, к вздымающейся груди. Под губами дрожит жилка, сердце бьется часто-часто, как у пойманной птички. Прикрытый ресницами, томный взгляд, полуулыбка, которую тоже хочется сохранить, запечатлеть поцелуем. Катерина смеется ему в губы, а потом только довольно вздыхает, когда он наугад справляется с шнуровкой, когда расцеловывает бархатную кожу на налитых грудях. Она замирает, только когда руки ложатся на бедра, когда юбка задирается, он чувствует дрожь ее ноги. Белая, чистая кожа, будто сияющая в полумраке. Катерина впивается в плечо до боли. С ней нельзя как с другими, с ней не хочется так же, как со всеми. Катерина закусывает губу — от желания и от накатившего ужаса. — Ш-ш, это же я, помнишь? — зовет он, заглушая ее страх. — Я тебя ни за что не обижу. Катерина кивает мелко, утирается рукой, досадливо дергает плечами — будто оправдаться пытается за свою слабость. Жижка сгребает ее в объятия, прижимает к груди, и Катерина унимает дрожь, понемногу расслабляется в его руках, поддаваясь ласковым поцелуям в щеку, в ушко, в изогнутые в ухмылке губы. Он не замолкает, говорит что-то, не зная, что мелет его язык, но Катерину успокаивает знакомый рокот его голоса. Он берет ее пальцами — медленно разводит, прислушивается к сбитому дыханию, чуткий, как зверь, жадно запоминая каждое движение этой восхитительной женщины — той, которую он посчитал бы честью называть своей. Руки, привыкшие к войне, а не к любви, кажутся слишком неловкими, грубыми; ее тело будто бы сопротивляется, дергаются бедра, хотя Катерина сама ласкается и осыпает поцелуями его лицо, даже подживший шрам, даже сшитые веки на пустой глазнице. — Знаешь, я давно не… — шепчет она. — Знаю, милая моя, — кивает Жижка. — Так — хорошо? Она согласно кивает. Жарко и тесно — он не помнит, когда последний раз так был с кем-то; близость эта кружит голову даже больше, чем простое совокупление, чем эти бессмысленные встречи с банщицами — он в конце концов перестал к ним ходить, он просто кидал Гинеку кошель и отлучался выпить с Катериной, потому что та всегда могла что-то любопытное поведать. И вот — она с ним, она на нем, и ради этого стоило бы разбить парочку армий и пережить осаду. Горячая влага растекается по пальцам, он вдыхает запах ее кожи, прижавшись ближе, пьяный только от этого, пока она зовет его по имени, тихо, чтобы не выдать, он наугад двигает запястьем, а она стискивает бедрами, сжимается на пальцах, всхлипывая. Глубже, ближе. А успокоившись, обмякнув в его руках, еще долго не размыкает объятий, утыкается носом в шею; Жижка не знает, что она может почуять, кроме крови и стали, но Катерина до того счастливо сопит, что он просто смиряется и гладит ее по растрепавшимся волосам. — Пойдем в постель? — шепчет Катерина, и он улыбается, угадав в этом «нашу постель». — Дверь запереть не забудь, только Черта нам не хватало… Ян, перестань смеяться, я всерьез! — толкает она локтем в бок. А драться Катерина умеет.