6; встреча (яндры, R)

— Настолько рад меня видеть, мой пан? — усмехается Индро, когда Ян оказывается так близко. Только они, полумрак, скопившийся между «Чертовым местом» и конюшней, тайная тень, укрывшая их, и жадные, торопливые касания, поцелуи, рука Яна, впившаяся в его бедро, другая, сжимающая сквозь ткань. Стоило Яну увидеть его, спешившегося, свистнувшего Барбосу, чтобы тот больше не держался рядом с хозяином, в глазах пана Птачека загорелось это ослепительно яркое чувство — жадное, съедающее все мысли, превращающее его в голодного зверя. Нескольких слов приветствий было довольно для соблюдения приличий, Ян перехватил его руку, увлек якобы поговорить и накинулся без всяких бесед. Чтобы просто вжаться, пытаясь сплавиться вместе, рассчитаться за все дни разлуки, чтобы больше не расставаться. Кожа к коже, общее, захлебывающееся дыхание, мягкий стон — неясно, чей. Ян врезается им в стену, Индро чувствует это лопатками. Ян глубоко впивается зубами, раскусывая губы до крови. Это не больно; нет, только поцелуи горячи, жалят, как искры в кузнице, и желаннее его нет никого на свете, Индро это знает и тихо сгорает дотла от радости, сковавшей сердце. Ян терзает его, впивается глубже, Ян не отпустит, даже объявись рядом проклятая армия Сигизмунда. Невыносима эта жажда — исцеловать, ободравшись о щетину, исцарапать, влезая под одежду, впиваясь ногтями, оставляя красные полосы. Индро задыхается им: от Яна пахнет кожей, лесом и недавно пролитой кровью — он только вернулся с охоты, и это многое объясняет. — Какую дичь сегодня добыл? — Одного отбившегося от рук оруженосца. — Прости, — легко улыбается Индро, — я и правда подзадержался в Кутна-Горе. Не хотел вас волновать… — Послал бы письмо! — Да брось, я скорее сам возвратился, чем оно бы дошло. Он знает, что Ян по правде не злится, просто привычно огрызается, а сам млеет, когда Индро перехватывает руку, когда тянет к себе, чтобы легкими поцелуями очертить сжатую челюсть, острую скулу. Он чувствует, как Ян под его заботой смягчается, тихо смеется от приятной щекотки, приобнимает бережнее. Индро целует в шею, кожа тонкая и белая, как дражайший шелк, так легко оставить следы… — Индро… — Нельзя, — шепчет он, — заметят же. — Плевать, — смеется Ян, будто опьяневший. — Лето на исходе, надену что-нибудь теплое… с высоким воротником… Он вздрагивает от чувствительного укуса, Индро слышит рокот его стона, почти что чувствует зарождение его под кожей, ласковое мурчание. Очерчивает губами острый кадык, словно рисует. Это должно быть грешно, должно быть стыдно, но Индро готов молиться на железный привкус его крови, на горечь пота, на разгоряченное, быстрое и сильное тело. На то, как Ян вклинивается острым коленом между бедер, как перехватывает снова власть, будто они сражаются. Индро учился драться, заглядываясь на него, но прежде не сознавал, что хочет не только смотреть — прикасаться, владеть им так же, как Ян по праву рождения владеет его жизнью. У него есть эта сила, обоюдоострая преданность. Они сложили бы головы друг за друга. Право, которое ему дано просто так — потому что Ян говорит, что любят не за что-то, любят за то, что он просто есть. — Настолько соскучился? — подначивает Ян. Мимолетно касается виска, отводит растрепанную прядь. Индро даже кивнуть толком не способен, потому что… его рука, пролезшая под ткань, его пальцы, его движения. Простые, знакомые, но почему-то особенные. Потому, что Ян чуток, что он ловит мгновение, когда Индро хочется застонать, что затыкает его поцелуем, но смыкает пальцы крепче, сжимает, доводя Индро почти до агонии. — В следующий раз поеду с тобой, куда бы ты ни отправился. Не могу же допустить, чтобы ты тосковал в одиночестве, как твой пан, кто еще о тебе позаботится, — сорванно шепчет Ян в искусанные губы. — Ходил к банщицам? — щурится он вдруг. — Сдурел, что ли? — давится вдохом Индро. Беззаботный, Ян смеется: — Знаю, знаю. Я бы учуял, будь уверен. И на сколько же тебя в таком случае хватит, Индро? Слишком уж ты горяч, кузнечик… А если так? Испытывает — проводит медленно, по всей длине. Индро стреноживает спущенная одежда, вдруг делая беспомощным. — Не превращай это… в соревнование. Ян жаден, непокорен, неуступчив. Пережитое в Сухдоле делает его только упрямее, потому что теперь Ян знает горе и любовь, знает, за что стоит сражаться. Он бы искусал Индро всего, просто чтобы пометить своим, но и сам хотел бы носить его отметины, пусть это и унижает его — зубы какого-то слуги. Он хочет этого, потому что выбрал сам, в отличие от женитьбы, которая нависает над ними. Ян бы выцарапал эти мысли из голов их обоих, если бы мог. Он выбирает наслаждаться свободой до последнего, и Индро покоряется — он всегда покоряется. Вседозволенность ослепляет. Индро омывает горячей волной стыда за перепачканную Янову руку, но тот не обращает внимания, вдруг разомлев, довольный, ласково целует. — Постой, — неловко улыбается Индро. Подобрав портки, меняет их местами. Он думает, что так и должен стоять перед своим паном — на коленях. Ян молчит, рассеянно обтирает ладонь платком, ресницы скрывают взгляд. Он тоже робеет, хотя и пытается утаить это. Он мог бы бросить что-то надменное, гордое, как он умеет, но почему-то предпочитает молчать, когда Индро ослабляет пояс, распускает шнуровку. Он привык думать о Яне в бархате, в расшитых тканях, но сейчас он одет совсем по-простому. Не пан Птачек, наследник гребаного Пиркштайна, а просто Ян, его Янек, шальной, кусачий и такой трепетный, когда одариваешь его лаской, легкими, робкими поцелуями. Просто тем, как Индро прижимается к нему губами, замирая. Индро старается не думать, он запоминает то, как Ян неуверенно запутывается пальцами в вихрах, притягивает ближе. Запоминает колкость волос, горячую кожу, блестящую влагу, привкус на языке. Он почти перестает дышать — не лучшая, честно сказать, затея. Индро совершенно точно старается не думать о том, что у Яна были десятки женщин, гораздо более умелых, податливых и страстных. У них получается как-то просто — даже неловко, что Индро может предложить только подворотню, только тьму, только себя. Но Яну достаточно и этого. — Иди ко мне, живо, — зовет он, вынуждая подняться, привалиться к плечу, они переплетают пальцы, под ними горячо и влажно от его слюны. Ян бедрами подается ближе, снова требуя, и Индро теряется в этом древнем ритме. Мажет губами по уху, когда Ян всхлипывает. Он помогает вытереться, оправить одежду, он почти ведет Яна под руку, радуясь, что время позднее. «Чертово место» не спит, но мало кому захочется выползать в студеную ночь, поэтому никто не натыкается на них у бадьи с водой, где Индро умывает пылающее лицо. Никогда не решился бы при свете дня — или решился бы, но провалился в Преисподню сразу же. Ян прислоняется к стене, наблюдает. — Я и правда страх как соскучился, — признается он. — Каждый день думал… не о том! Хотя и о таком тоже… Индро угадывает за этим: скучал не только по поцелуям, по желанному телу, просто… по тебе, мой родной. — Знаю, поэтому и гнал как бешеный, — посмеивается Индро. — Сто раз пожалел, что не взял с собой… Подумал, тебе не очень интересно будет с кузницей разбираться. — И не таким приходилось заняться за последнее время, — отмахивается Ян, кажется, готовый подписаться на что угодно только любопытства ради. — Покажешь мне ее? Потом как-нибудь, — уклончиво кивает он. — Ближайшие дни я собирался провести на охоте. Да и тебе нужно отдохнуть после пути. — Наметил уже себе добычу? — О, еще как, — улыбается Ян и крадет еще один поцелуй.