Часть 5. Финал

***

Они идут по коридору американской телекомпании, в которую приехали для съемок очередного интервью. Чанбин лениво оглядывается по сторонам, крепко держа руку Сынмина в своей. Тот идет спокойно, шумно потягивает кофе через трубочку и чувствует себя достаточно вольготно. А у Чанбина шерсть дыбом встала бы, если бы она у него имелась. Здесь, в чужой стране, он чувствует себя некомфортно, постоянно чувствует опасность и потребность защищать свою пару. Его инстинктам не объяснишь, что Сынмин сам способен прекрасно себя защитить, поэтому приходится впиваться в него пальцами и не отпускать от себя. Не то чтобы Сынмин выглядел недовольным. Он идет, разве что не подпрыгивая, и что-то весело рассказывает своим тягучим голосом. Они заходят за угол, подходят к нужной им двери и останавливаются, чтобы дождаться остальных. Чанбин настороженно смотрит по сторонам и спустя несколько минут ощущает, будто его горло что-то сдавливает. Оттуда же, откуда они пришли, выходит мужчина в возрасте и тут же замирает, уставившись прямо на Сынмина. Чанбин видит тут же прижавшиеся к голове рыжие кошачьи уши и дергающийся длинный рыжий хвост. Мужчина скалится, рычит и делает шаг к ним, и Чанбин задыхается, отступая назад и хватаясь за горло. Он не может выносить чужого запаха, он почти слепнет, задыхается, но хватает Сынмина за руку повыше локтя и пытается спрятать за себя. Он знал, что однажды так будет. Он знал, что однажды им на пути встретится энигма, и все обернется катастрофой. У себя дома, в Корее, они были хоть как-то защищены компанией, но здесь в чужой стране, в этом пустынном коридоре, без менеджера рядом, хотя и тот вряд ли бы им помог, что помешает этому мужику схватить Сынмина и уволочь за собой? Ведь тот так молод и красив. Его стройное гибкое тело привлекает внимание, его острый запах манит всех людей без исключения. Его очаровательное лицо и милые раскосые глаза не оставляют никого равнодушным, а эти щенячьи ушки… Чанбин хочет зарычать, хочет кинуться вперед, хочет вцепиться в глотку этому стареющему энигме, не слишком приятной наружности, лысеющему, неопрятно одетому. Чанбин хотел бы прижать его к стене и выбить из него все желание смотреть на Сынмина, но все, что он может, это тихо надрывно завыть. Мужик смеется и делает к ним еще один шаг. — Oh, you're so sweet puppy. Come with me. I let you feel a real man. — Нет, — хрипит Чанбин, задыхается в ужасе, — нет! Он не видит Сынмина, не понимает, что с ним происходит, зато он прекрасно слышит. — Your legs are gorgeous. What about your little sweet hole? That sucker cant stretch it well, I guess. Чанбин бьется в панике, понимая, что Сынмина сейчас просто заберут у него, и он ничего не сможет сделать. И вдруг все пространство вокруг заполняет тихий гул. Он вибрирует, сводит с ума, заставляет схватиться за голову и желать исчезнуть. Чанбин уже успевает подумать, что это конец, когда вдруг понимает, что гул исходит позади него. А еще, что он нарастает, но перестает действовать так убийственно. Чанбин трясет головой, промаргивается и видит, как мужик кривится, скалится, но тоже хватается за голову. Он больше не может пошевелиться, не может сделать шаг ближе. Чанбин поворачивается к Сынмину и видит, как тот хватается за ворот толстовки и обнажает горло, демонстрируя метку. — There’s nothing for you. — Little bitch! — Oh, — Сынмин смеется и сам делает шаг вперед, — who`re your parents, m? Enigma is mine. Father, grandfather and five generations more. Хотя чего я распинаюсь, ты в любом случае не справился бы со мной, идиот. Чанбин замирает, вслушиваясь в чужие слова. Он не знал, что несколько поколений семьи Сынмина были энигмами. Тот никогда не рассказывал, а его отец, более чем тепло принявший Чанбина, тем не менее, когда они приезжали в гости, вел себя сдержано и предпочитал обсуждать какие-нибудь светские новости, чем рассказывать про себя или их семью. А теперь Чанбин стоит между двух сверхлюдей и понимает, что Сынмин сильнее, чем этот мужик. Что, даже будучи сигмой, будучи в таком уязвимом состоянии перед доминантным альфой, Сынмин все равно сильнее, потому что он умеет пользоваться своими силами, он знает их природу, и он… помечен. Чанбин вдруг вспоминает, как Сынмин сказал ему однажды, что энигмы больше не будут иметь над ним влияния и, получается, это действительно так и есть. Сынмин вновь оттягивает ворот, показывая метку, переходит на корейский, больше, видимо, не утруждая себя попытками быть понятым. — Даже без метки ты мне не ровня. Убирайся отсюда или все твои коллеги будут знать, что ты домогался меченного сигмы, а потом ползал у него в ногах и скулил, как побитый пес. Хотя, в данном случае, — вшивый кот. Мужик рычит и как будто бы хочет кинуться вперед, но Сынмин вдруг оглушающе рычит в ответ, так громко, как Чанбин никогда от него не слышал. Глаза Сынмина вспыхивают золотом, когти и клыки проступают на максимальную длину. На его шее вздуваются вены, а лицо искажается, делаясь похожим на звериное. Он зол так сильно, что его запах теряет вкус и просто становится силой, прижимающей всех окружающих к земле. Чанбин медленно моргает и оседает на пол, больше не в силах это выносить. Раньше у Сынмина получалось защищать его от своего влияния, но теперь никто из находящихся здесь не получает пощады, и Чанбин просто проваливается в темноту.

***

— Бин? — голос Сынмина сладко-тягучий, он сидит прямо перед ним на корточках и виляет хвостом, заглядывая в глаза. — Ты в порядке? — Чанбин моргает, не понимая, где он и что с ним, но единственное, что он знает — он должен удостовериться, что с Сынмином все хорошо. — Это я тебя должен спросить, — Сынмин улыбается, мило щуря глаза, и протягивает ему руку. Чанбин поднимается с пола и оглядывается по сторонам. Он видит их менеджера, кучу стаффа, сотрудников телекомпании, охрану. — Вы расскажете нам, что случилось? — к ним подходит какой-то альфа в сопровождении их менеджера, и Сынмин кивает им, а потом бросает быстрый взгляд на Чанбина. — Он напал на меня. Этот энигма. Зная, что у меня есть метка и что я иду со своим альфой. Он напал на меня в публичном месте, прямо посреди коридора американской телекомпании. Чанбин слышит, как волной проходится шепот, а потом все замирают и таращатся в их сторону, желая узнать подробности. — Но он… если бы он и правда напал, как вы говорите… Сынмин фыркает, и его запах на секунду меняется, заставляя альфу отпрянуть на несколько шагов назад. — Я помечен. Вы, видимо, тоже это принимать во внимание не хотите. Он тоже не хотел, просто хотел обладать мной как чертовой зверушкой. Что ж, вы видели, чем это закончилось и в каком он состоянии. Я почти уверен, что у вас тут камеры на каждом шагу, так что не поленитесь, найдите записи и сами все посмотрите. Голос Сынмина неприятно резкий и скрипучий, и Чанбин, пытаясь хоть как-то его успокоить, касается пальцами тыльной стороны его ладони и невесомо гладит, тихо гудя. — Или вы полагаете, надо привлекать к этому делу полицию? — тут же спрашивает их менеджер сотрудника телекомпании, — мы не настаивали, но раз уж у вас есть какие-то обвинения… — Мы все посмотрим, — кисло отвечает альфа, а от очередного недовольного взгляда Сынмина отходит еще на шаг назад, — но нам надо… — А мне надо побыть со своим альфой, — отмахивается от него Сынмин, — я нежное создание, если вы не в курсе, меня надо утешить. Менеджер весело фыркает на это заявление и отводит этого альфу в сторону, позволяя Чанбину взять Сынмина под руку и увести. Они находят свободное помещение, что-то вроде небольшой комнаты отдыха, и Чанбин сразу закрывает за ними дверь, не желая, чтобы кто-то пришел к ним с новыми разговорами и разозлил Сынмина еще больше. — Ты в порядке, Сынмин-а? Он тебя не тронул? Сынмин, выглядевший все это время напряженным и взвинченным, вдруг резво подскакивает к нему и тыкается носом в щеку, щекоча кожу пушистым ухом, а потом горбится и утыкается в шею, пытаясь поглубже вдохнуть запах. — Странное чувство. Все мое тело на секунду будто сдавило в тисках, но потом я посмотрел на тебя, обнажил метку и вдруг почувствовал себя свободным. Я счастлив, что принадлежу тебе, Бин. И потому что люблю тебя, и потому, как бы это эгоистично ни звучало, что эта скотина не смогла ничего со мной сделать. — Ради того, чтобы тебя никто не смог обидеть, я готов бы был поставить тебе эту метку просто так. Даже если бы ты никогда меня к себе не подпустил — если бы это смогло тебя защитить, я бы все сделал ради тебя. — Знаю, — Сынмин тяжело дышит и трется об него не только носом, но теперь еще и прижимается всем телом, начиная тихо урчать. — Я так боялся этого, это было моим самым частым и самым худшим кошмаром — что мы встретим однажды энигму, и он не просто пройдет мимо, а решит тебя домогаться. Чертовы животные. — Я тоже животное, Бин, — Сынмин заглядывает ему в глаза, хватает воздух ртом и касается пальцами губ, — я такой же, как и они. К сожалению. — Но ты мой. И плевать я хотел на остальных. Чанбин не знает, что на него находит, когда он хватает Сынмина и теснит к стене, отворачивая от себя и прижимая его лицом к твердой поверхности. Он кладет руки на талию Сынмина, стонет, притираясь сзади и задушено спрашивает. — Я… мне это нужно, Сынмин. Нужно сейчас. Почувствовать, что ты принадлежишь мне, что ты все еще мой. Можно мне…? — Вот за это я тебя и люблю. Ты имеешь на это полное право, потому что я и правда принадлежу тебе, но спустя столько времени, ты все еще спрашиваешь разрешения. Сынмин шумит пряжкой ремня, расстегивает джинсы и спускает их вниз вместе с бельем. — Я возьму тебя у стены, в какой-то каморке, даже толком не сняв одежду, — тихо рычит Чанбин, — ты хочешь этого? Сынмин дрожит и скребет выступившими когтями стену. Его хвост тоже дрожит и нервно танцует, и Чанбину приходится отодвинуть его в сторону, чтобы не мешал. Он видит потеки смазки на бедрах, любуется тем, как они блестят на смуглой коже, а потом подходит ближе, проводит несколько раз членом между ягодиц, цепляя мокрое открытое отверстие и аккуратно толкается внутрь. Сынмин стонет и прогибается в пояснице, насаживаясь, умоляя. Чанбин думает о собственной, вдруг взлетевшей до небес жадности, о своей похоти, о том, что Сынмин его, только его, но он сам слишком слаб, чтобы защитить его и отстоять его права. Его свободу. Это больно бьет по самолюбию, это выкручивает жилы и заставляет испытывать бесконтрольный страх. Чанбин бы пережил, если бы Сынмин спал с другими, более сильными, более достойными, более подходящими ему. Но только если бы Чанбин знал, что Сынмин сам этого хочет. Метка позволяет ему знать все о чувствах и желаниях Сынмина. Чанбин думал, что будет наоборот, что это Сынмин будет испытывать всю палитру чувств, а ему останутся жалкие остатки, отголоски эмоций, но… Природа безжалостна к сигмам, выбирающим простых альф, выбирающих свой комфорт и свободу вместо слепого раболепного подчинения. Сынмин чувствует его, но слабо, слишком слабо по сравнению с тем, что мог бы чувствовать с доминантным альфой. Чанбин ненавидит и эту несправедливость, ненавидит то, что даже в удовольствии Сынмин ограничен, даже в той связи, которая возможна только для сигм и так им нужна, именно он получает меньше, он, а не сам Чанбин. И Чанбин, ослепленный яростью, вбивается в чужое мягкое податливое тело до громких шлепков и вскриков, именно потому что чувствует Сынмина — тот испытывает перманентное раздражение и отвращение к другим, а сейчас его восторг, привязанность и влечение сводят Чанбина с ума, будто он своими чувствами вытесняет все мысли и чувства самого Чанбина из его собственной головы. Сынмин восторжен, открыт, он стонет сладко-тягуче, изгибается, подставляет шею и скулит, пытаясь двигать бедрами, чтобы увеличить амплитуду толчков. — Узел? — Да! Черт, возьми, Бин, прошу тебя, да! — на стене остаются некрасивые полосы от звериных когтей, и запах, дурманяще сладкий, как будто заполняет собой все окружающее пространство. — Я хочу укусить тебя. Сынмин мелко кивает, и его уши забавно трясутся, и Чанбин ловит губами одно из них, а потом отпускает и трется носом. Сынмин довольно урчит и притягивает его к себе за шею, изворачивается, чтобы поцеловать. — Я укушу тебя там, где метка, — говорит Чанбин, а Сынмин на секунду вздрагивает, замирая. — С меткой все в порядке, она не заживет, — неуверенно тянет Сынмин. — Знаю, но моя заживает, шрам становится все тоньше и бледнее. Я хочу тебя укусить, потому что боюсь потерять нашу связь, но не смею требовать от тебя укусить меня снова. У меня ведь нет запаховой железы, и для тебя этот укус не слишком приятен. — Оу. — Я оставлю метку, Сынмин, сделаю своим снова, — Чанбин рычит, вкладывая в эти слова всю силу, которая у него только есть, хоть и понимает, что никаких особых сил, ни запаха, ни голоса у него и нет. Но Сынмин дрожит и сжимается на нем и тихо скулит, а когда Чанбин касается его члена, то стонет громче и выгибается, пачкая его руку теплой спермой. Чанбин движется в нем, трахает быстро и сильно, пока не чувствует приближение оргазма и не отпускает себя, позволяя сформироваться узлу. Он замирает глубоко внутри, обхватывает Сынмина за голову, склоняя ее и обнажая шею и впивается небольшими клыками в кожу со всей силой, на которую способен. Сынмин кричит, хрипит и дергается под ним. Он воет и наверняка плачет, потому что для него укус не энигмы, а обычного альфы, слишком болезненный и неправильный. Он не должен принадлежать таким, как Чанбин, но связь все равно формируется, и сейчас Чанбин еще ярче ощущает чужие эмоции. Сынмин всхлипывает, ерзает на узле, у него дрожат колени, и он хочет рухнуть вниз, но держится благодаря чужим рукам. Чанбин чувствует чужую усталость и удовлетворение. Чанбин различает отчетливые нотки облегчения и в запахе Сынмина, и находит их в его голове. — Как же это больно, — едва слышно выдыхает Сынмин, — и как же это потрясающе. Я чувствую твою власть, что хочешь мне прикажи, я все сделаю. — Кончишь для меня еще раз? Сынмин-а? Чанбин гладит его, массирует головку, и Сынмин хнычет в его руках, слабо дергается и через пару минут действительно кончает, сжимая в себе узел и заставляя Чанбина зарычать от удовольствия. — Помурчи для меня, — устало просит Сынмин. Чанбин напрягается, настраиваясь на нужное ощущение. Это как с вокалом, нужно просто задействовать что-то правильное внутри себя и звук получается сам — низкий трескучий. Сынмин вслушивается в него, и Чанбин чувствует — прикрывает глаза, растворяясь в своих эмоциях. Сынмину нравится, когда он для него мурчит. И Чанбин учится извлекать из себя этот звук каждый день, потому что его пара, его сигма, чувствует себя спокойно рядом со своим мурчащим альфой. Чанбин нежно касается пальцами одного из ушек и массирует его, поглаживает мягкую теплую шерсть, трет между пальцами нежную тонкую кожу. Он вылизывает кровоточащие ранки на шее Сынмина, и они оба, словно входя в резонанс, кончают снова от этих ощущений. Когда Чанбин чувствует, что узел спадает и он может покинуть чужое тело, он подхватывает Сынмина на руки и несет к небольшому узкому кожаному диванчику, осторожно укладывая Сынмина на спину. Под Сынмином тут же разливается лужица спермы и Чанбин оглядывается вокруг в поисках того, чем бы можно было убрать беспорядок. — Альфа, — тихо зовет Сынмин, прикрыв глаза, — вылижи меня. Чанбин вздрагивает, потому что эти слова не звучат как приказ, но он знает, что если не сделает этого, то зазвучат. У Сынмина помимо состояния течки, когда он совершенно не понимает, что происходит вокруг и не осознает, что творится с его телом, бывают еще вот такие периоды — он требовательный, опасный и жаждет поклонения своему телу и готов приказывать, не взирая ни на что. Чанбин еще никогда ему не отказывал. Он подходит к Сынмину, залезает на неудобный диван, окончательно стаскивает с Сынмина джинсы и белье, чтобы было удобно развести его ноги в стороны, и наклоняется к лужице спермы под ним и широкими мазками слизывает все до последней капли. Сынмин сморит на него из-под прикрытых век и одобрительно гудит. Чанбин приподнимает Сынмина, подхватывая под бедра и тихо выдыхает: — Вытолкни. Он, покусывая от возбуждения губы, наблюдает, как Сынмин сжимается раз за разом и из него вытекают вязкие сгустки спермы вперемешку с естественной смазкой. Чанбин слизывает и проглатывает все, проходится широкими мазками по мошонке, добирается до члена, целует головку и возвращается вниз, чтобы хорошенько вылизать Сынмина. Тот стонет, дрожит и сжимается, и в нем так много спермы, что Чанбин горделиво порыкивает, бессвязно думая о том, что он хороший альфа для Сынмина, раз мог так хорошо его наполнить. — Бин, иди сюда, — приказывает ему Сынмин, и Чанбин, вздрагивая от прошивающей его тело команды, отрывается от своего угощения и быстро ползет поцелуями выше, задирает толстовку, вылизывает плоский живот, прикусывает каждый сосок, слегка сжимая зубы и заставив Сынмина томно выдохнуть, добирается до шеи, любовно разглядывая новые шрамы на запаховой железе и только потом заглядывает Сынмину в глаза. Сынмин манит его длинными пальцами, смотрит на шею, и Чанбин задыхается, понимая, что тот собирается сделать. — Если ты этого хочешь, я могу обновлять метку хоть каждый месяц. Чанбин хочет, отчаянно хочет, поэтому дрожит, едва удерживая себя на руках, чтобы не рухнуть Сынмину на грудь. — Это необязательно. Для тебя там ничего нет. — Это ты, Чанбин, для меня там есть ты. Мне нравится тебя кусать. Чанбин знает, что Сынмин не чувствует и половины того, что доступно ему в этой связи. Чанбин знает, что ощущения Сынмина смазанные и ограниченные. Это плата за то, что он пренебрег своей природой и выбрал обычного альфу. А еще Чанбин читал о том, что сигмы чувствуют разочарование, кусая альф в место, где должна быть запаховая железа. Они ждут тех ощущений, которые были бы с энигмой, всегда в предвкушении надеются на то, что почувствуют своего партнера полностью, ощутят близость с ним, но ничего не получают и страдают от этого. Все, что они чувствуют — вкус крови, слегка окрашенный феромонами, и эхо чужих эмоций. Чанбин прекрасно знает про это, поэтому не смел просить Сынмина кусать его снова. — Это не только инстинкты, Бин, — тихо говорит Сынмин, — я выбрал тебя не потому, что это безопасно и удобно. Я люблю тебя сейчас и любил тогда. Эта связь для меня настоящая и эта метка делает меня счастливым. Я ограничен, это правда, но меня это не печалит. Зачем мне подслушивать твои чувства, когда ты всегда рядом, и я просто могу попросить тебя мне про них рассказать? И ты ведь расскажешь. И сделаешь это так красиво и проникновенно, что это будет лучше, чем любой иной способ получить признание в любви. — Тогда, — Чанбин тяжело сглатывает и обнажает шею, — пометь меня, Сынмин. Я и правда хочу почувствовать это снова. Сынмин привстает, касается губами его шеи, он нежно выцеловывает кожу рядом со старым тонким шрамом, а потом обнажает клыки, тихо рычит и вгрызается в плоть со всей своей силой. Чанбин надрывно стонет. Его тело гудит и вибрирует от удовольствия, потому что ему, в отличие от Сынмина, уготовано удовольствие и сладкая нега от принадлежности своему партнеру. Клыки входят чуть глубже, Сынмин сжимает челюсть чуть сильнее и отпускает. — В прошлый раз, — хрипит Чанбин, — все же падая на него и утыкаясь носом в толстовку, — было намного глубже. — Нет смысла тебя мучать, я все равно собираюсь делать это постоянно, так что глубокий болезненный укус больше ни к чему. Чанбин кивает, находит руку Сынмина и переплетает их пальцы. — Я не боюсь, Бин. С тобой — я не боюсь ничего. — Знаю, щеночек, ты и без меня был смелым и гордым, а сейчас по силе и стати никто с тобой не сравнится. — Я благодарен. За очень многое, за все. За любовь, за принятие, за то, что ты ни разу не обвинил меня в том, как именно я нас связал. Чанбин молчит, вспоминая удушливый запах чужих феромонов и туман в голове. Он бы разозлился на других, но Сынмин… обнажил его собственные желания, и Чанбин не уверен, чего там было больше — сигма-влияния или его собственной похоти и жажды. — Мы пара, Сынмин, и мы семья. Метки делают наш союз официальным в глазах других людей. Для меня это самый ценный дар, который ты мне мог дать, но если тебе вдруг нужно прощение, хоть я и не чувствую, что ты виноват, то я готов тебе его дать. Я просто хочу, чтобы ты всегда помнил, что я хотел тебя, и ты позволил моим желаниям осуществиться. А то, что ты был сильнее и ты вел… я всегда знал, что ты будешь главным, Сынмин. Ты необыкновенный, сильный и самый потрясающий. Я рад тебе подчиняться. — Вот как в тебя не влюбиться, м? Я делаю это каждый день, снова и снова. Чанбин улыбается, чувствуя поглаживания на своих волосах. Им придется встать, привести себя в порядок, выйти к группе и менеджеру и, скорее всего, еще долго разбираться с этой неприятной ситуацией. Но Чанбин внезапно чувствует себя спокойно. Единственное, чего он боялся, будучи вместе с Сынмином — это то, что однажды его просто смогут отнять, а он ничего не сможет с этим поделать, из-за собственной слабости не сможет его защитить. Сейчас же его переполняет гордость за Сынмина, за его силу, его несгибаемую волю, за его ершистый неуступчивый характер. Его никто не сможет забрать, потому что Сынмин всегда будет волен сам выбирать, чего он хочет, и укус, который сейчас горит огнем на шее Чанбина и транслирует ему безмятежное спокойствие его сигмы, говорит, что Сынмин всегда будет выбирать только его.

***