Часть 4

***

Сынмин лежит рядом и смотрит внимательно. На шее у него метка, свежий кровоточащий укус. Чанбин распахивает глаза и резко садится на месте, а потом стонет от головной боли. — Какого хрена, Сынмин? — орет он в ярости, понимая, что был не в себе все время — с момента первого укуса Сынмина в живот и до потери сознания. Ему казалось, что он приходил в себя, но нет, по-настоящему нормально он чувствует себя только сейчас, пролежав без чувств и с меткой неизвестно сколько времени. Метки. — Ты пометил себя мной! Зачем? Сынмин фыркает и перекатывается на кровати, потягиваясь. Все связанные мысли вновь вылетают из головы Чанбина, когда он видит полоску оголившегося живота в просвете между штанами и задравшейся футболкой. Раньше Чанбин вежливо и стыдливо отвернулся бы, но после того, как Сынмин попрыгал на его узле, смысла прятаться и делать вид, что ему неинтересно больше не было. Потому что Сынмин ему чертовски интересен, и Чанбин все еще не знает, будет ли у него шанс коснуться его еще раз. Поэтому он жадно разглядывает чужое стройное тело, вальяжно раскинувшееся на его кровати и будто специально подставляемое под его взгляд. Сынмин тихо фыркает и снова ложится набок, подпирая голову рукой. — Вот поэтому. Если бы ты так пялился на меня все время нашего знакомства, как ты на самом деле того и хотел, нам не пришлось бы делать это так. Я больше не испуганный ребенок, не восторженный подросток и не забавляющийся юноша. Я взрослый, Чанбин, и мое время подходит. Я бы подарил тебе себя еще в восемнадцать, а потом в девятнадцать, двадцать и так далее, но ты так старательно отворачивался и демонстрировал полное безразличие и осознанность, что я думал, что ты единственный альфа на свете, которому это все даром не сдалось. А я умудрился влюбиться именно в тебя. Чанбин задыхается от этих слов таращится во все глаза, а Сынмин фыркает. — Я думал, ты это понял, тогда там в студии. Думал, что если раньше мое поведение можно было списать на все что угодно, то тогда я был готов убивать других альф, но рядом с тобой чуть с ума не сошел от желания. Я тек для тебя, а ты на меня даже не смотрел. — Вот именно! Ты хотел убивать других, а я, по-твоему, совсем бесчувственный идиот, чтобы лезть к тебе в такой момент? Чанбин злится, физически ощущает поднимающееся в груди чувство ярости и досадной несправедливости. Он столько лет стремился поступать правильно, быть для Сынмина тихой гаванью, куда тот всегда смог бы прийти, не боясь сальных взглядов и мерзких намеков, и теперь он узнает, что конкретно от него Сынмин как раз такого поведения и хотел. Это странно, обидно и немыслимо. А еще под его взглядом, от его крика, Сынмин съеживается, удивленно моргает, издает странный звук и обнажает шею. Чанбин осекается, смотря на него шокировано, а Сынмин быстро справляется с собой, трясет головой и хмурится, будто сам не понимает, что с ним случилось. Но отодвинуться не смеет. И давить феромонами не спешит. — Я хотел тебя, — хрипит Сынмин, — хотел и чувствовал себя глупо и неловко. Я привык быть один, привык спать с омегами, привык отпугивать всех остальных альф и ставить их на место. Но чем старше я становился, тем сильнее начал во мне поднимать голову самый глубинный инстинкт — мне нужен альфа. — Энигма, — горько поправляет Чанбин. — Альфа. Отец сказал, что метка есть метка, кто бы ее ни поставил. Что если я не хочу до конца жизни быть послушной куклой в чьих-то сильных руках, то я могу заставить любого альфу поставить себе метку, тем самым обеспечив себе спокойное размеренное будущее и человека, который, скорее всего, будет послушной куклой уже в моих руках. Отец сказал, что мне стоит выбирать и что делать это надо быстрее, иначе мои собственные инстинкты могут свести меня с ума. Омега может быть одинокой всю жизнь, а сигма нет. Как бы я ни хотел спрятаться ото всех — от себя не спрячешься, мне нужно быть связанным с кем-то, иначе я буду лишаться разума не только в течку. — Ты выбрал меня, потому что это безопасно? — вскидывает брови Чанбин. На языке ощущается вкус горечи и разочарования, и Сынмин, будто ощущая его эмоции, хмурится и качает головой, а потом дотягивается до него и бьет в плечо. — Ты вообще слушаешь, что я говорю? Хоть иногда? — Ты сказал, что хотел меня, но я… — Я хотел тебя, когда на меня напал этот идиот, когда я был слаб, когда мои, и так расшатанные нервы, были выкручены до предела, когда измотанный организм был вынужден бороться с похотливым альфой, а еще вести себя прилично рядом с тобой. Тогда я хотел тебя как никогда, Чанбин, потому что тогда у меня просто не было сил сопротивляться себе самому. Я не хотел давить на тебя, не хотел заставлять, но я думал, что ты не сдержишься, что возьмешь меня сам, что перестанешь бороться и сдашься возбужденному потерянному омеге. А ты чертов кремень! — Я думал, что поступал правильно все это время. — А я думал, что умру от стыда и боли, когда понял, что ты не тронешь меня даже в таком состоянии. Я поверил в то, что я тебя не привлекаю. Что я тебе глубоко безразличен. Что ты реагируешь на меня, как и положено альфе, но это лишь инстинкт, что твой разум и твое сердце меня не хотят, поэтому ты все это стойко вытерпел, вынес, а потом еще сопровождал меня везде и отгонял других. Все это время я думал, что не интересен тебе! Вообще, ни капли! — Я любил тебя, — тихо говорит Чанбин, не видя смысла больше скрывать, — вот почему мне было так легко оставаться сильным и внешне безразличным. Он не знает, заживет ли на нем метка сигмы, как обычно бывает с метками омег, или Сынмин особенный и в этом вопросе, и его метка останется навсегда. Он не знает, что означает его собственный укус на шее Сынмина. Он совершенно ничего не знает и перестал понимать происходящее, но это то, что ему нужно сказать Сынмину, пока они не договорились до скандала. Он должен признать свои чувства прямо. Спустя столько лет. — Я любил тебя все это время. Любовь заставляла меня быть правильным, любовь, а не отсутствие интереса, вынуждала меня беспокоиться о тебе, о твоем моральном и физическом состоянии, а не просто накидываться на тебя, как все остальные. И то, что я отгонял этих остальных… — Это не джентельменские наклонности, это собственнический инстинкт, — кивает Сынмин, — мне следовало это понять, кому, как не мне нужно было знать о животных инстинктах. Но я был глух, слеп и расстроен. А после той течки… Сынмин вдруг ежится, поджимает губы и отворачивается. И Чанбин чувствует чужое беспокойство, ощущает, как все тело пронизывает неприятным колким чувством. Чанбин вдруг понимает, что между ними случилась близость, что они оставили друг другу метки, а Сынмин лежит сейчас, одетый, на расстоянии вытянутой руки, обнимает сам себя и выглядит так, будто бы отвергли. Он все еще омега. Необычный, очень сильный, с непростым характером, острым запахом и возможностью подавлять. Но он все еще омега, и в нем это тоже есть — желание быть нужным, обнятым и принятым. Чанбин смотрит на себя, понимая, что Сынмин заботливо натянул штаны и на него тоже, а еще укрыл пледом. — Сынмин, ты расскажешь мне, что эти метки будут для нас значить? — Чанбин видит, как тот вздрагивает и поворачивается лицом, и приподнимает для него плед, приглашающе склоняя голову. Сынмин смотрит несколько мгновений, а потом, издав какой-то странный звук, ползет ближе, обвивается руками и ногами и утыкается носом в метку, проводя по ней языком. Чанбин чувствует, как все тело простреливает искрами удовольствия, как нутро наполняет жар, а еще становится трудно дышать, так что он пытается отодвинуться, чтобы Сынмин не заметил его вмиг возникшего возбуждения. Но Сынмин скулит, его, все это время плотно прижатые к голове, ушки забавно двигаются, и он отрывается от шеи, но лезет с поцелуями, а Чанбин хочет и что-то сказать, и что-то спросить, но он послушно обнимает Сынмина за талию и прижимает к себе, отвечая на поцелуй. Сынмин беспокойный, дерганный, целуется быстро, резковато, шарит руками по его телу и скулит, не переставая, так, как будто ему больно. — Тише, давай поговорим, Сынмин-а. Пожалуйста, давай поговорим. Я ведь не отталкиваю тебя, но просто я хочу понимать, что с нами случилось и какие это будет иметь последствия для нас обоих в будущем. — Я знаю, что я сделал, — будто не слыша вопросов, задушено шепчет Сынмин, — знаю, что вынудил, буквально заставил себя укусить. Это плохое оправдание, но, если бы я только знал раньше… А сегодня… я просто хотел забрать тебя себе, как только понял, что ты просто скрывал свои чувства. Так же, как и я, скрывался, молчал, прятался, хотел быть хорошим. И я не мог больше медлить, я понял, что не могу ждать и не могу рисковать. Я боялся, что, когда ты придешь в себя, ты опять станешь правильным, опять скажешь, что ты не животное и что не хочешь поступать так со мной. Чанбин кивает, в каком-то смысле понимая то, о чем говорит Сынмин. Если все это время Сынмин и правда ждал от него хотя бы полунамека, а он так успешно скрывал собственные чувства, что у Сынмина и мысли не возникло, что его хотят, то сейчас желание Сынмина присвоить понравившегося альфу себе, было вполне понятным. Звериным. Но понятным. Чанбин все еще помнит, что сигмы играют альфами как игрушками. Помнит. Но он верит, что Сынмин не хочет просто им поиграть. — Ты правда меня хочешь? — жалобно спрашивает Сынмин, — скажи честно, Бин. Это ничего уже не исправит, но я просто хочу знать правду. — Не просто хочу, — Чанбин гладит его по волосам, касается мягких теплых ушек, спускается пальцами по щекам и наконец касается губ, — я люблю тебя, Сынмин. Все это время. Я не мог даже полунамеком тебе сказать, потому что я не имел на тебя права. Я не имел права тебя любить, но я… мне кажется, с первого дня, что я тебя увидел, и каждый следующий день, много-много лет, я любил тебя все отчаяннее, все сильнее. И с каждым днем в моей любви было все меньше места инстинктам и все больше чувствам, человеческим чувствам. И оттого мне еще больше казалось, что я тот, кто подходит тебе меньше всего на свете. В моей любви нежность, и я не хочу быть зверем. — А я не могу им не быть, Бин. Я и есть зверь, единственный в этой комнате, — Сынмин касается лбом его лба, и они оба прикрывают глаза, будто физически чувствуя этот момент единения, — но, поверь мне, я люблю тебя не за это. Несколько тысяч дней рядом, Бин, несколько тысяч моментов, когда я чувствовал себя человеком рядом с тобой и был счастлив. Плевать мне, кто кому подходит и что правильно. Я просто тебя люблю, тебя и никого больше, слышишь? Запах пряностей становится сладким, почти удушающим, но не приторным, как в течку, а каким-то пьянящим, и таким вкусным, что Чанбин с трудом сглатывает слюну. На него обрушиваются чужие эмоции, чужая боль и печаль, а еще возбуждение вперемешку со страхом и надеждой. Сынмин рядом и больше не контролирует свои эмоции, и Чанбин чувствует, чувствует их так, будто между ними теперь есть связь. — Эти метки настоящие, они навсегда, — шепчет Сынмин, покрывая его лицо поцелуями, — я принадлежу тебе, теперь я твой. Ты можешь жениться на мне, можешь проводить со мной течки, можешь подарить мне щенков. Ты можешь делать со мной все что угодно, потому что теперь я принадлежу тебе официально. Чанбина трясет от его слов, его пугает и будоражит чужая принадлежность, мысли о течке и детях. А больше всего — то, как легко об этом говорит Сынмин, как непринужденно срываются с его губ слова о том, что для Чанбина является чем-то немыслимым, чем-то почти сакральным. Но есть кое-что еще, то, что не давало покоя все эти годы, и то, что Чанбин хочет прояснить прямо сейчас, постаравшись отвлечься от будоражащих мыслей о течке и щенках. — Энигмы. — Больше не смогут на меня воздействовать, — Сынмин целует его, потирается и высоко стонет, — моя метка на тебе может зажить, тут я ничего обещать не могу, но твоя на мне — навсегда. Чанбин хочет еще столько всего спросить и узнать, но Сынмин не дает ему опомниться, ластится, а потом тянет вниз штаны. — Просто сейчас мне это нужно, — тихо оправдывается Сынмин, отводя взгляд, — почувствовать своего альфу. Потом это не потребуется так часто, только в течку. — Боже, Сынмин, о чем ты вообще? — Чанбин чувствует себя глупо и злится сам на себя. Конечно, Сынмину нужны внимание и забота, и только потом разговоры. Он испуган, надломлен, и его слегка потряхивает, и это точно не только от возбуждения. Чанбин чувствует только подобие связи, ощущает отголоски чужих эмоций, но вот что творится с Сынмином? Для него эта связь должна быть ошеломляюще-болезненной, он наверняка должен быть зависим от нее, должен остро ощущать любые изменения в настроении. Чанбин молча помогает ему раздеться, все время касается пальцами, поглаживает ушки и старается заглядывать в глаза. Сынмин нервничает, краснеет, а потом мило хихикает и улыбается мягче, наконец отвечая на его взгляд. — Какую позу ты хочешь? — стараясь звучать как можно томнее, спрашивает Чанбин, и Сынмин воодушевленно машет хвостом, закусывая кончик пальца. Его раскосые глаза быстро движутся из стороны в сторону, между губ мелькают длинные клыки, когда он от усердия высовывает кончик языка. Он милый. Иногда, правда, похож на машину для убийства. Но все равно милый. Чанбин, не стесняясь и не скрываясь, разглядывает его сейчас, изучает его наготу, его тело, а потом, не выдержав, надвигается и валит Сынмина на спину, умещаясь между его ног. — Можно сейчас выбрать мне? Сынмин обрадованно кивает, а потом склоняет голову и повелительно тыкает пальцем в шею. — Коснись меня здесь, пожалуйста. — Я могу тебя еще кусать? — Чанбин осторожно склоняется над его воспаленной меткой и нежно касается ее языком, заставляя Сынмина сначала рвано выдохнуть, а потом и застонать. — Да, пожалуйста! Сейчас Чанбин вспоминает, какие длинные у Сынмина клыки и как такими было бы удобно прокусить кожу, оставить хороший незаживающий след. Его клыки слишком малы по сравнению с клыками Сынмина, но он все равно примерятся и сильно сжимает зубы на шее чуть повыше метки. И Сынмин хнычет, выгибается, вцепляется в кожу когтями до боли и нуждающееся бессвязно шепчет на ухо мольбы. Чанбин опускает руку вниз, проводит пальцами по плоскому животу, а потом касается члена. Он мокрый, твердый и такой горячий. Чанбин обхватывает его пальцами и двигает кулаком, заставляя Сынмина тихо выть и мотать головой, смешно шевеля ушами. — Тебе это нравится? Сынмин активно кивает. — Тебе нравится, когда к тебе так прикасаюсь именно я? — Бин… — Сынмин раздвигает ноги шире и заглядывает в глаза, судорожно облизывая губы, — каждую течку, начиная лет с девятнадцати, я мечтал, что это будешь ты. А последние два года я рыдал и звал тебя. Персоналу, нанятому моим отцом, было запрещено разглашать информацию о том, что я делаю или говорю в течку, но, поверь, я мечтал о тебе. — Тебе надо было заставить меня раньше, — рычит Чанбин, понимая, сколько боли стерпел и вынес Сынмин. Просто так, ни за что, потому что они оба хотели быть хорошими людьми. — Я тоже хотел быть хорошим человеком, — будто слыша его, говорит Сынмин, — я вообще никого не хотел заставлять. Но если бы я знал раньше… у нас было бы время все обсудить, рассказать друг другу о чувствах. Но сейчас… мы знаем друг друга слишком долго. Я не хотел больше терять ни секунды. Чанбин отпускает его член, сжимает пальцы, чувствуя на них вязкую липкую влагу, а потом двигается вниз и касается такого же мокрого отверстия. Сынмин пульсирует, но он открытый, мягкий, пальцы проникают в него свободно, сразу три, и Чанбин, приоткрыв от удивления рот, двигает ими, а потом добавляет четвертый. — От возбуждения мышцы расслабляются, это как рефлекс. Иначе такие, как я, получали бы травмы. Чанбин понятливо кивает и шевелит пальцами внутри. Он чувствует жар, эластичность стенок, двигается немного и находит бугорок простаты, мягко на него надавливая и массируя круговыми движениями. Сынмин прикрывает глаза и закусывает губы, вытягивается в струнку, а потом пытается насадиться сильнее. — Я множество раз касался себя так, — тихо шепчет он, — пальцами или игрушками. Но ничто не может сравниться с ощущением, когда тебя касается твой человек. Твой альфа. — Сынмин? — М? — глаза Сынмина с поволокой, влажно блестят, и он расслабленно улыбается, щуря глаза. Его сладкий запах дурманит, но не так как раньше, будто теперь все в Сынмине ластится к Чанбину, и даже острые специи и пряности его феромонов обволакивают, больше не лишая разума и не причиняя вреда. — Для меня важно это спросить, даже несмотря на то, что у нас теперь есть метки. Могу ли я прикоснуться к тебе? — Да. Сынмин приподнимается на локтях и тянет Чанбина к себе, чтобы снова поцеловать, а Чанбин, придерживая его за талию, медленно входит в него, старясь в этот раз максимально прочувствовать происходящее. Ему странно от того, что это происходит с ними. Он не может осознать, что за последний час это происходит не впервые. Он вообще не может уместить в голове, что спустя столько лет, он может вот так касаться Сынмина, а тот вместо ора, криков и обвинений, целует его, поглаживает плечи и томно выдыхает его имя. — Что скажет нам твой отец? — шепчет Чанбин, медленно раскачиваясь внутри, разглядывая стонущего и выгибающегося парня под собой. — Скажет, что не удивлен моим выбором. Скажет, что это, конечно же, противоречит моей природе, а потом, когда мы останемся с ним только вдвоем, пожмет мне руку и скажет, что гордится мной. И ты ему нравишься. И он знает, что ты нравишься мне. — Оу, — Чанбин чувствует неловкость и останавливается, — меня ждет серьезный разговор на тему, почему я не замечал тебя раньше? — Нет, — Сынмин посмеивается, а его хвост, придавленный им же к кровати, слегка дергается и пытается повилять, — нет. Думаю, он будет сдержан и максимально формален с тобой. Но ставлю на то, что он расплачется, когда возьмет на руки нашего первого ребенка. Чанбин вздрагивает и таращится на Сынмина во все глаза, а тот фыркает и скалится в ответ. — А ты как хотел, Со Чанбин? Этот инстинкт у нас развит намного сильнее, чем у омег. Я хочу детей. — Эээ… ладно. — Не сейчас, понятное дело, и не в ближайшие несколько лет. Но если хочешь подружиться с моим отцом-энигмой, заделай мне щенят, альфа. Сынмин хохочет, а Чанбин чувствует острое желание дать ему подзатыльник. — Ты шутишь надо мной, когда я буквально внутри тебя. Это как-то даже невежливо, Сынмин-а. — Ну привыкай. С тобой я могу чувствовать себя свободным. Я могу чувствовать себя собой. Чанбин улыбается, а потом наваливается сверху, и резко толкается внутрь, заставляя Сынмина гортанно застонать. — Сынмин-а, монг, — хрипит он ему на ухо, и Сынмин хватает ртом воздух, шумно сглатывает, а потом послушно выдыхает: — Монг.

***