Вернутся к фанфику
Глава XI
6 февраля 2026, 02:05 То, что случилось в спальне Арафинвэ и Эарвен не обсуждают. Она не может, он не хочет. Король нолдор горит только одним желанием – найти и вырвать корень предательства в своем доме. Дни сменяют друг друга, в приёмной короля сменяют друг друга посетители. Каждый из них – подозреваемый в краже, за которой стоит всем понятное намного большее. Рядом с Арафинвэ всегда Эонвэ, иногда Россалиндэ. Сразу после возвращения в Тирион она пыталась говорить с Инголдо о жене, но одним утром, когда она вновь набрала воздуха, чтобы начать разговор, Арафинвэ сказал одно единственное: «Не надо!» Сказал так, как не говорил этого раньше никогда. Россалиндэ закрыла рот и больше к таким разговорам не возвращалась. Она знает, что, если попробует снова, то останется главной советницей короля, но перестанет быть другом Арафинвэ.
С Эонвэ король свои отношения с женой тоже не обсуждает. Один только раз, когда майа видит, как мало выражают лица Арафинвэ и Эарвен, приветствующих друг друга за завтраком, он позволяет себе напомнить другу, что готов слушать или молчать обо всем, о чем тот пожелает. Арафинвэ желает молчать.
После бесконечных разговоров днем тянутся бесконечные обсуждения этих разговоров по ночам. Инголдо изнывает в этом тупике. Ему начинает казаться, что все, что произошло в Ильмарине, – далёкий, бредовый сон. Но звезда, найденная в саду, не покидает его ладони. Он скоро сотрет ее острые лучи до невнятных изгибов, а значит, все реально. В конце первой недели в Тирионе Эонвэ снова оставляет Арафинвэ. На этот раз он предупреждает его заранее – он должен встретиться с Манвэ и Вардой. Нужно посоветоваться с владыками, отчитаться о поисках.
Инголдо решает взять в этот день перерыв. Он так пристально смотрит, что почти ослеп. Есть что-то, за что можно зацепиться, Арафинвэ уверен в этом. Это «что-то» может быть даже под самым носом, но он не видит. А майа? Не видит тоже? Размышления об Эонвэ прерывает жена. Проходит в комнату, садится, молчит. Лицо такое кроткое и понимающее. У Инголдо тянет, поскуливает что-то внутри.
— Я видела, что глашатай Манвэ покинул нас, — какая-то банальная констатация факта.
— Да. Встреча с владыками.
— Грустишь без него? — жена смотрит в глаза. Скулеж в голове выше, тоньше.
— Не думаю, что это подходящее слово, — Арафинвэ не врет. Он не грустит, он беспокоится без майа.
— А какое подходящее? — Эарвен глаз не отводит. И взгляд ее – теплое, ласковое море. Но под водой каменное дно. Нырнешь глубже – разобьёшь голову в кровь, нахлебаешься этой ласковой воды и утонешь.
— Эарвен, ты пришла поговорить о посланнике валар? — Арафинвэ уходит от ответа, и это трусливо, но он чувствует, что его тащит вглубь, и тонуть не хочет.
— Да.
В голове у короля ни мыслей, ни даже того противного скулежа больше.
— С чего вдруг?
— Я вижу, как он дорог тебе. Как вы близки. И я приму это, уже принимаю... Хочу только знать правду, любую, — голос Эарвен меняется, подрагивает. Море бьется тревожно о каменный берег. — Тогда… после ужина… — Эарвен зажмуривается. Распахивает глаза. Выдаёт разом, быстро, больно: — Ты не хочешь меня, потому что есть он? Вы с ним… Вы…?
То ли она и правда не может договорить, то ли Арафинвэ оглох. Вода заливается в нос, в рот, попадает в уши, разъедает глаза. Арафинвэ не может уточнить вопрос, вдохнуть, пошевелиться. Смешок: А твоя лебедь горазда на жаркие фантазии! Что ж ты, брат, молчишь? Не расслышал вопроса? Если коротко, то тебя спрашивают, не трахаете ли вы друг друга с твоим ручным майа.
Эарвен умоляюще смотрит на мужа, подавшись вперед. Инголдо опустился на самое дно, и его размазывает по нему неподъёмным весом водной толщи.
Самое время начинать кричать: «Как ты можешь?! Это невозможно даже представить! Ужасно даже думать о подобном!» — голос Феанаро в голове меняет тональность с издевательской на ледяную, почти обличительную. — Или не ужасно? А? Ты думал об этом? Думал о том, как он наматывает твои волосы на кулак и…
Арафинвэ подрывается со своего места, ударяется бедром об стол. Тянет руку в сторону двери, пространство будто густой кисель тянется и тянется, никак не давая дойти до выхода. Наконец, вываливается в коридор, не видя, как Эарвен за его спиной закрывает лицо ладонями. Рвётся по коридору в маленький, полутемный зал и дальше, к выходу в сад. В саду солнце бьет по глазам, все звуки обрушиваются разом. Арафинвэ почти бежит вдоль стены, не отрывая руки от гладкой, нагретой ее поверхности. Вдруг замирает, складывается пополам. Его рвёт долго и мучительно, до сухих, болезненных спазмов.
Когда Эонвэ возвращается, Инголдо не встречает его. Он не представляет, как можно смотреть на майа после тех чудовищных слов в голове и картин, которые предстали после них перед внутренним взором. Но видеться все же вынуждают обстоятельства, и это мучительно. Арафинвэ сидит будто проглотил кол, а разговаривает будто у него склеился рот. Трех дней хватает Эонвэ, чтобы понять, что эта отчужденность не временная нужда его друга и не добровольное желание уйти ненадолго в себя. Он не хочет и не может больше смотреть, как Инголдо тонет в одиночку, поэтому вечером третьего дня стучится тихо в его двери и просит короля нолдор принять глашатая Манвэ.
Майа становится посреди зала, смотрит прямо в лицо. Арафинвэ прирастает спиной к спинке своего кресла, готовый не то дать бой, не то расплакаться горько, как в детстве. Эонвэ вдруг роняет взгляд себе под ноги, теряет собранность, обращаясь к Инголдо и снова поднимая на него глаза:
— Если я обидел чем-то, то я прошу тебя меня простить. А если у нашей дружбы новые правила, то прошу тебя, объясни их мне… Я скучаю по тебе.
У Арафинвэ сердце замирает, превращается в хрупкую стекляшку, бьется на мелкие части. Это же Эонвэ, единственный, кто ничего не требует, не ставит условий, не открещивается, не отнекивается, не трусит. Арафинвэ не трусить сейчас не хватает сил, он утыкается лицом в свои ладони и только повторяет:
— Это ты прости меня…
Эонвэ подходит ближе и опускается на корточки перед креслом.
— Инголдо, ты мог бы объяснить мне, что происходит?
— Нет, — ответ глупый, детский, наверное, обидный, но король нолдор никак не может дать другой.
— Хорошо. А ты мог бы тогда объяснить, что нужно сделать, чтобы вернуть твое расположение? — Эонвэ не обижается. Он только пытается вывести их обоих из той запутанной и болезненной ситуации, в которую Арафинвэ загоняет и себя, и майа.
Это нечестно, так нечестно по отношению к нему! — Инголдо всё понимает, но нужно решиться, взять себя в руки. Он убирает ладони от лица, встречает взгляд Эонвэ. Переламывает желание снова спрятаться. Откидывает затылок на спинку кресла, старается дышать ровно, следить за руками, чтобы не скребли отчаянно по подлокотникам:
— Эарвен считает, что мы настолько близки, что это дает ей основание предполагать, что мы можем.., — Арафинвэ обрывает собственное словоблудие, вдыхает и говорит то, что должен был сказать сразу: — Эарвен думает, что мы любовники.
Становится так спокойно. Мир не обрушиваются на голову, краска не заливает лицо, взгляд Эонвэ почти не меняется, ну, может, становится ещё немного теплее.
— Почему же сразу не сказал? — это не вопрос. Эонвэ, конечно, понимает почему. Это просто еще одно напоминание о том, что так можно: говорить все, сразу и так, как думаешь.
Эонвэ поднимается на ноги. Арафинвэ встает вслед за ним, оказывается с майа лицом к лицу. Он снимает с чужого бархатного рукава воображаемую какую-то соринку, расправляет на груди такие же воображаемые складки.
— Я хотел бы поговорить с твоей женой, если ты не против.
— Хочешь вступиться за мою честь? — король усмехается.
— Скорее за твое спокойствие, — майа абсолютно серьезен.
На самом деле Инголдо не против. Но, наверное, не стоит:
— Я все же не ребенок… Поговорю с ней сам.
— Разве вступаются только за детей? А друзья? Те, кто дорог сердцу?
Арафинвэ все ждет от себя смущения, чувства неловкости, но Эонвэ говорит так просто и естественно. Майа не нужны ни воображаемые соринки, ни воображаемые складки, чтобы касаться Инголдо:
— Могу я надеяться, что ты дашь мне право вступиться за друга?
— Только не сегодня, ладно? — Арафинвэ будто бы уходит сейчас от окончательного ответа, но он знает, что Эонвэ позволит.
— Да, конечно, — Эонвэ позволяет.
Они вместе поднимаются в крыло, где расположены личные покои, вместе оказываются в королевской спальне, вместе сидят на кровати и разглядывают что-то неведомое на полу.
— Ты можешь снова развоплотиться? Как в тот раз? — Арафинвэ прерывает молчание внезапной просьбой, от которой Эонвэ едва ли не вздрагивает.
— Не стоит, Инголдо. В прошлый раз все это было… не очень хорошо.
— Отчего же? Разве нехорошо? — Арафинвэ смотрит с болезненным вызовом.
Эонвэ только собирается ответить, объясниться, но нолдо не дает сказать:
— Извини. Я прошу о каких-то странных вещах, тебе это сейчас может быть неловко, неудобно… Не нужно этого делать, — Арафинвэ напускает на себя показную беспечность, стаскивает сапоги и забирается на кровать. — Просто полежи со мной, если можешь. Пожалуйста, — он закрывает глаза и замирает.
Эонвэ ложится рядом, смотрит в напряженное, бледное лицо напротив. Арафинвэ сползает чуть вниз, придвигается ближе и прячет лицо у майа на груди. Рука Эонвэ аккуратно, но уверенно ложится на спину нолдо. Но самого Эонвэ рвет изнутри ощущением, что Арафинвэ затаился и ждет от него милости. Покорно надеется на то, что майа приоткроет хоть ненадолго путь к избавлению: от кражи, от обязательств, от королевского венца, мёртвого брата, жены, от прошлого и будущего. И это выше сил даже айну — видеть эту молчаливую агонию и чувствовать, ясно чувствовать, как недостойно и жалко король нолдор выглядит в собственных глазах. Но Эонвэ не считает его ни жалким, ни недостойным.
Майа вздыхает, губы кривятся непроизвольно и горько. Его рука словно плавит материальное измерение мира, растекается приглушенным светом тёплого, белого солнца между лопаток нолдо. Тот выгибает спину, вжимается сильнее лбом в грудь Эонвэ, которая все еще часть окружающей материальности. Потом лоб начинает покалывать, в собственной груди разливается ощущение медленного, но неумолимого падения, весь мир остаётся где-то далеко над головой. Арафинвэ не помнит, когда ему было так хорошо, чисто, ясно. Только в тот самый первый раз с Эонвэ. А до этого? Может, и не было никогда? Нет же, было. Когда-то давно — до клятв, войн, смертей… И то, что сейчас происходит, похоже… похоже на… — Инголдо теряет мысль, но в этот раз он не плутает в сладких грезах, он проваливается в ослепительное, упоительное ничто, и в этом ничто исчезает время, пространство и сам король нолдор. И пока Арафинвэ погружается с головой в желанное, сладкое небытие, Эонвэ тонет в Арафинвэ. Он не пытается вскрыть его мысли, подсмотреть за чувствами, подслушать воспоминания. Но он тянется всей своей развоплощенной почти начисто сутью к тому, что живёт, дышит, бьется божественным пульсом за этими мыслями, чувствами, воспоминаниями. Он жадно ищет суть Арафинвэ, без слов и без образов. Находит, но не смеет коснуться. Только вьется кругами, истекает трепещущим светом вокруг этой звёздочки, и целой вселенной, и всего, что и есть Он.
Первым в реальность возвращается Эонвэ, за окном только занимается утро. Не открывая глаза, он все слушает и слушает, как мерно дышит рядом Инголдо. За дверью и под окнами раздаются первые звуки пробуждения дворца, и майа аккуратно выбирается из постели. Через двадцать минут он уже стоит возле спальни королевы.
Эарвен принимает Эонвэ сразу. Это первый раз, когда глашатай Манвэ приходит лично к ней, и это не вызывает в ней ничего, кроме тревоги. Она догадывается, почему он пришел. Майа абсолютно спокоен, на грани с холодностью, но эльфийка ощущает эту холодность скорее как маскировку усталости, чем недовольство в свой адрес. Они обходятся без вежливого отступления и без дежурных вопросов:
— Между нами нет сексуальной связи, — Эонвэ смотрит на королеву так, что ей даже не приходит в голову сомневаться в правдивости его слов. Глядя сейчас на майа, Эарвен вообще не понимает, как между эльдар и айнур может найтись что-то по-настоящему общее. Но между Эонвэ и Арафинвэ общее, очевидно, нашлось. Только не то, что она думала. И она со всей отчетливостью сейчас понимает, что не хочет знать, что же тогда. И разговор этот она продолжать тоже не хочет:
— Я поняла, — Эарвен заставляет себя расслабить плечи, не звучать фальшиво. — Извини меня, — ей хочется поставить точку и в своих подозрениях, и в напряжении между ней и Эонвэ. — С моей стороны было недостойно и неуважительно подозревать кого-то из вас в странном, низменном порыве и в порочной склонности.
Эонвэ не может просто принять ее признания и извинения, он не за этим сюда пришел:
— Дело не в этом.
— А в чем же? — тревога Эарвен оборачивается страхом.
— Лишь в том, что это не то, что нужно нам обоим.
— Что же нужно? — Эарвен не может не спросить. Весь вид майа, поза его, чуть склоненная вперед, его заиндевевший, голубой взгляд заставляют ее открыть рот и задать вопрос, ответа на который она боится.
— Просто быть.
Искреннее, трепетное желание вернуть настоящую близость с Арафинвэ, любовь к нему, тяга, ревность, обиды, раскаяние – все кажется Эарвен жалким и нелепым рядом с этим безупречным, бескорыстным «Просто быть». Что она может противопоставить этому? Что может она из того, что не могло бы божественное, совершенное существо, стоящее напротив? На глазах королевы закипают злые, горячие слезы. Эонвэ не злорадствует и не торжествует. Холод его истаивает, и в глазах распускается печальное сожаление, и это худшее, что Эарвен могла бы сейчас увидеть. Майа выходит из спальни, тихо прикрывая за собой дверь.
Когда Эонвэ возвращается в комнату Инголдо, ему кажется сначала, что тот все еще спит. Майа почти крадется к кровати, но вздрагивает от внезапного вопроса, который нолдо задает, не поворачиваясь к нему лицом:
— Говорил с ней?
— Да. Прости.
Инголдо поворачивается и меняет тему:
— Мы ищем вора, но все еще безрезультатно.
Эонвэ слегка опешивает от внезапности перехода.
— Но что, если искать нужно саму пропажу? — Инголдо садится на кровати. — Во что звездный свет собрали? В чем унесли? — он передвигается все ближе к краю, навстречу Эонвэ. — Мой брат сохранил свет Древ в камнях, но их создание – результат долгой и кропотливой работы, подвластной только непревзойдённому мастеру. Свет, украденный у Варды, тоже мощная материя, и обращение с ним также требует большого мастерства… А лучшие мастера третьего дома в королевских кузницах Тириона.
Арафинвэ оказывается на коленях на самом краю кровати, Эонвэ стоит прямо перед ним и не может отвести глаз от лица нолдо, словно солнцем залитого внезапным озарением:
— Мы должны обыскать кузницы!
— Твои мастера этому не обрадуются.
Лицо короля мрачнеет, наливается не столько решимостью, сколько упрямством:
— Возможно. Но никто не станет спорить. Сопротивляться – значит навлечь на себя подозрения.
Слово «манипуляция» повисает между ними, так и не произнесенное вслух.
— Это нужно прекратить, Эонвэ. Нужно закончить эту кошмарную историю, — Арафинвэ пытается не то оправдаться, не то получить одобрение майа.
— Да, ты прав, — Эонвэ подает королю руку, и тот слезает с кровати.
***
В королевской приемной четверо: сам король нолдор, глашатай Манвэ, советница короля Россалиндэ и глава королевских кузнецов Нардил. Все четверо погружены в мрачное молчание. Наконец, его нарушает Арафинвэ: — Нардил, мы лишь следуем голосу разума и логики. Это не попытка унизить или оскорбить тебя и твоих мастеров. — Но это оскорбительно и унизительно, — Нардил исподлобья смотрит на своего короля, потом переводит взгляд на майа. — Нельзя ли использовать силы айнур для поиска виновного? Узнать скрытое, обойдясь без… этого, — кузнец кивает в сторону высокого окна, за которым в саду, неподвижные как статуи, выстроились двенадцать стражников в серебристых доспехах — почетная гвардия Арафинвэ. — Насильно использовать осанвэ, если только, — Эонвэ морщится от собственных слов, — прости, но мне кажется, что вломиться в чужие мысли, чувства, воспоминания — намного более чудовищный поступок, чем прийти с обыском в кузницы, предупредив при этом тебя. Нардил тоже морщится. Только неясно от чего – от предположения о ментальном насилии или от слова «обыск». Россалиндэ поднимает усталый взгляд на главу кузнецов. Усталый и сочувствующий: — Думаю, мы все должны согласиться с тем, что последнее слово за нашим королем, — советница прекрасно понимает, каким будет это слово и не видит смысла тянуть время дальше. — Да, конечно, — Нардил признает ее правоту, но на короля смотрит прямо и с вызовом. Арафинвэ не отводит взгляд от Нардила: — Эонвэ проводит тебя к моей гвардии. Обыск будет проходить при тебе. Майа и глава кузнецов молча выходят из приемной. Россалиндэ опускается на ближайший стул: — Если они ничего не найдут, то тебя обвинят в паранойе и тирании. — Хоть бы и не нашли, — шепчет Арафинвэ, глядя в окно. За окном уже собралась небольшая толпа придворных. Никто не понимает, почему это почетная гвардия выстроилась с каменными, скорбными лицами под королевскими окнами и куда они собираются вести всеми уважаемого Нардила будто под конвоем. Они находят. Спустя несколько часов, на дне бочки, завернутым в потрепанный, кожаный фартук, находят пояс, на котором не хватает одной звезды. Пояс этот приносит королю сам Нардил в сопровождении Эонвэ. Глава кузнецов выглядит так, будто за это время прошли не часы, а тысячелетия тяжелой жизни. Он молча кладет пояс на стол перед Арафинвэ, опускает голову. Король разглядывает пояс, но в руки не берет. Нардил решается посмотреть в лицо королю, но не решается заговорить. Два взгляда встречаются в тишине, и оба одинаково больны и тусклы. — Ты и твои кузнецы будете переселены в отдельное крыло дворца до выяснения всех обстоятельств. Россалиндэ за спиной Арафинвэ глотает слезы и выходит, чтобы отдать соответствующие распоряжения. Эонвэ бледен и напряжен, как пружина: — Я провожу, если позволишь. Арафинвэ позволяет и остается один. Он не знает, что делать дальше. Тирион увидел первый обыск. Что теперь? Первый допрос? Теперь ведь не разговор, не беседа, не вежливые просьбы. Теперь допросы. А если они не захотят говорить? А если станет понятно, что лгут? Инголдо трет лицо ладонями, вдруг вздрагивает: Нет, нет, нет! Провались ты в бездну! Король слышит гаденькое братское посмеивание: В бездну проваливаешься ты, правда же?... А что до лжи… Ты разве не знаешь, как на допросах узнают правду? Или собираешься жалеть своих? Пожалеешь в малом – проиграешь в большом! Арафинвэ съёживается в кресле, чувствует, как мелко бьется в горле сердце: Пытки? Он намекает на пытки?! Да кто «он»?! Это ты сам думаешь о пытках! Король вскакивает с кресла, мечется по комнате: — Не будет никаких пыток в Тирионе! — Инголдо не замечает, что говорит вслух. Дверь в комнату распахивается без стука, пропуская внутрь Эарвен с перекошенным не то от гнева, не то от горя лицом. Арафинвэ резко оборачивается, шарахается в сторону, прежде чем успевает сообразить, что это его собственная жена. Эарвен широкими шагами подходит вплотную, почти загоняет в угол: — Что ты делаешь?! Что ты делаешь с нашим королевством… с нашим домом?! Инголдо берет себя в руки, натягивает маску уверенного спокойствия: — Я ищу виновного в преступлении, и сегодня я стал на один шаг ближе к концу этих поисков. — Но ты разрушаешь свой народ, уничтожаешь собственный дом изнутри! — Эарвен никак не может успокоиться, она кричит Арафинвэ в лицо, чего не бывало уже очень, очень давно. — Я очищаю его от скверны, — Инголдо вскидывает голову, и, несмотря на золото волос и тонкость черт, он так похож сейчас на старшего брата-изгнанника. Еще больше он становится похож на него, когда прищуривает глаза, усмехается криво: — Что это тебя так заботит судьба Третьего дома? Еще недавно ты его ненавидела. Арафинвэ тут же жалеет о своих словах, думает, что после них скандал разгорится с удвоенной силой. Но он ошибается. Королева внезапно берет себя в руки, отвечает холодной сдержанностью на нечестную провокацию мужа: — Это ложь, и ты знаешь это. Я предана тебе, Третьему дому и нашему королевству. И именно поэтому я вижу, как пагубны твои решения. Более того, я вижу, как странно складываются обстоятельства, которые заставляют тебя эти решения принимать. Подумай сам: ты – глава Третьего дома, вор – тоже из Третьего дома, свидетельство, которое окончательно убеждает тебя в виновности кого-то из своих, ты находишь в самом сердце собственной столицы… Инголдо окончательно успокаивается, хмурится, вникая в слова жены: — Так бывает, — король не торопится менять свою позицию, но голос его звучит уже не с той радикальной уверенностью, что прежде. — Да, так бывает. Но так ли это сейчас? Подумай об этом, просто подумай, — Эарвен все еще обидно и больно от слов, которые они наговорили друг другу, но на то, чтобы выяснять что-то дальше, у нее больше нет сил. Она выходит из комнаты, снова оставляя Инголдо в одиночестве.***
Варда не особенно любит оказываться в Мандосе. Чертоги так глубоко и явственно слиты со своим хозяином, что у Владычицы звезд все время возникает чувство, что она вторгается во что-то запретное, даже для нее. Такое же запретное, как знание судьбы и всего сущего, которым обладает только Намо. Еще совсем недавно Варда тщетно пыталась приобщиться к этому знанию хотя бы немного. Пыталась понять с его помощью, что происходит с Валинором, который сейчас и до конца времен ее единственный дом. Манвэ с мягким укором порой напоминает жене, что понятие дома для айнур не совсем уместно и не стоит забывать о своей роли, отведенной Эру, и о том, что и Валинор, и весь этот мир однажды закончатся. Варда в ответ обычно раздраженно дергает плечом, молчит. Она не спорит с мужем только потому, что знает, что на самом деле и он давно уже врос самой сутью своей в их королевство, полюбил его так же, как любят свои дома и земли квенди, так же как полюбят их атани, когда наступит для них время пробудиться. И Варда полюбила их общий дом, и в Мандос она пришла, ища для него спасения. Большие, черные птицы на золотых шестах встречают Варду подозрительным молчанием. Она протягивает руку к одной из них, спрашивает: — Тут ваш хозяин? Ворон хлопает крыльями, но не улетает. Ворота Мандоса вытягиваются ввысь, становятся будто ближе, выпускают из себя расплывчатую фигуру, которая собирается в привычный облик Намо. — Если ты уже знаешь, зачем я пришла и чем закончится этот разговор, то выкинь из головы и прикинься, пожалуйста, несведущим, — Варда приветствует Намо шуткой, но за ней прячется доля истины. Тяжело бывает с тем, кто порой начинает отвечать, когда ты еще только открываешь рот, чтобы задать вопрос. — Догадываюсь, зачем пришла, и понятия не имею, чем все закончится, — Намо приобнимает Варду за плечи в ответном приветствии. — Я все же вылезаю из дебрей абсолютного Знания, и все чаще, между прочим. Взгляд Варды становится острым, с прищуром: — Не нравится то, что видишь там в последнее время? Намо тонко улыбается: — Ну что ты, Варда, прямо так с порога. Давай хотя бы зайдем внутрь. Сразу за воротами оказывается небольшой, открытый дворик, небо над которым скрыто молочным туманом. В центре его фонтан с круговой скамьей, вода сбегает из чаши в чашу, но не издает ни единого звука. — Намо, это выглядит… странно, — Варда садится на скамью, оборачивается и заглядывает в нижнюю чашу фонтана. — Не люблю лишние шумы, — пожимает плечами владыка Мандоса, но по дворику тут же разносятся звуки льющейся воды. Варда снова поворачивается к Намо, она прекрасно помнит свой вопрос. Он помнит тоже, но все еще молчит. — Я говорила с другими валар. Никто не чувствует зла ни в небесах, ни в воде, ни в тварях земных, ни в морских. Но оно тут, Намо! И никто из нас не может этого отрицать. Сейчас мы думаем, что кражу совершил эльда из Третьего дома, но меня беспокоит не только кража. Есть что-то большее. И дело не в эльдар, дело в нас самих. Владыка Мандоса вздыхает, но не раздраженно, скорее даже печально: — То Знание, которого ты жаждешь, мне не принадлежит, и ты понимаешь это. Нам придется справляться самим. — Да, ты прав, я понимаю. И я не прошу тебя нарушать волю Эру или вмешиваться в предначертанное. Я прошу о другом, — Варда вся подбирается, хмурится. — Ты же не просто функция, сила, судьба. Ты же Намо, выбравший прийти в Арду, ты часть этого мира. Я не прошу твоих прозрений. Но если ты знаешь что-то здесь и сейчас, чувствуешь что-то, то вмешайся. Не дай Валинору сгнить изнутри. Звуки льющейся воды постепенно стихают, пока не исчезают вовсе. Струи фонтана замирают, зависая прямо в воздухе. Намо поднимается со скамьи, протягивает руку и подцепляет тонкую водяную нить. Он тянет ее на себя, наматывает на палец и вдруг обрывает резким движением. Фонтан за спиной Варды исчезает, на его месте вырастает бледное, серебристое дерево. Дерево роняет листья, осыпая Варду шуршащим серебром. — Если я смогу что-то сделать – я сделаю. Дерево теряет последний листок. На его голые ветви слетаются молчаливые сегодня вороны Мандоса. Варда понимает, что большего она от Намо не добьется, но и это уже кое-что. — Придумай обстановку повеселее, и давай прогуляемся. Нам ведь есть еще о чем поговорить, — Варда улыбается Намо. Засохшее дерево вновь покрывается листвой, множится в пространстве двора, который вытягивается, превращаясь в длинную аллею. Конец аллеи теряется в молочном тумане. Варда и хозяин Мандоса отправляются на неторопливую прогулку. Когда Владычица звезд покидает чертоги, небо уже оказывается тронуто первым румянцем заката. Намо провожает свою гостью до самых ворот и после того, как она уходит, стоит еще какое-то время, глядя задумчиво в расцветающее всеми оттенками розового небо. Пора зайти к Вайрэ. Намо вздыхает и нехотя отправляется в ткацкую мастерскую жены. Жену свою, маленькую, тонкую, искусную во всем, Намо обожает. Любит в ней все, от макушки до пят, и он носил бы ее на руках, не выпуская, если бы Вайрэ позволила. Но она не позволяет, требует громко: «Поставь меня на место», а когда он ставит, то Вайрэ смотрит снизу сурово и толкает легонько в плечо. И пусть толкает – Намо склоняется к ней с высоты своего немалого роста и целует, целует ее лоб, и брови, и веки, пока она, наконец, не заливается смехом: «Да ну тебя, Намо». Да, Намо любит жену. В жизни Мандоса вообще много любви, хотя многим кажется, что судья мертвых далек от этого чувства. И вовсе нет. Эру был щедр к Намо, даровав ему не только великую способность любить, как и всем своим творениям, но и тех, кому любовь свою можно дарить. У Намо есть сестра и брат, которых владыка Мандоса любит не менее трепетно и глубоко, чем милую Вайрэ. Но с сестрой и еще чаще с братом бывает сложно, а с Вайрэ – никогда. Покои Вайрэ, смежные с чертогами Мандоса, отличаются от них во всем. Они полны света и цвета, и ароматов сладких благовоний, и звуков маленьких золотых колокольчиков, которые развешены в высоких арках. В сердце покоев жены ее ткацкая мастерская, именно здесь выходят из-под умелых рук полотна, полные историй этого мира. Одно из таких полотен Вайрэ ткет и сейчас, челнок быстро снует в ее руках в такт мелодии, которую она напевает себе под нос. Намо подходит с другой стороны ткацкого станка, смотрит на жену в просветы туго натянутых нитей. — Какие новости в Ильмарине? — Вайрэ улыбается, но глаза полны тревоги. — Ничего определенного, — Намо обходит станок, приближается к жене. Он целует Вайрэ в макушку, разглядывает какое-то время рисунок, который уже наполовину готов. Намо закрывает глаза. — Давно у нас не была Ниэнна. Может быть, мы сами навестим ее? Она будет так рада. Правда ведь? — Вайрэ перескакивает на другую тему. — Правда, — Намо открывает глаза, берет со столика маленькие серебряные ножницы. — А еще мои майар говорят, что в садах Йаванны распустились такие прекрасные, новые цветы. Было бы чудесно посмотреть на них. — Было бы чудесно, — голос Намо – тихое эхо. Он снова встает по другую сторону станка и надрезает ножницами полотно, вытягивает куски нитей, распуская работу Вайрэ. Она не противится, продолжает ткать, будто и не происходит ничего особенного. Вайрэ все болтает и болтает обо всем на свете, а Намо все вытягивает и вытягивает нити из ее гобелена. Рисунок распускается почти полностью. Вайрэ улыбается Намо, смотрит глазами, полными слез: — Прости меня, — шепчет валиэ. Владыка Мандоса мягко тянет к себе жену, обнимает крепко: — Я зайду позже. Вайрэ гладит теплыми ладонями его спину: — Конечно. Намо возвращается в свои туманные чертоги, Вайрэ возвращается к работе, которую приходится начинать заново.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!