Вернутся к фанфику
Глава XII
17 февраля 2026, 20:54 Густой, смешанный лес заканчивается, впереди, на равнине, куда лучше просматриваемая местность – обширные луга, каменистые пустоши, негустые рощицы. Путь ведёт в сторону Нарготронда и дальше, к переправе через реку Нарог. Мелькор стоит на опушке леса, прислонившись плечом к высохшей сосне, Майрон рядом задумчиво покусывает кончик травинки:
– Добро пожаловать в земли блаженного Артафиндэ. Если нас не поймают его бравые вояки, то мы потравимся тутошним благочестием, – кисло бубнит майа.
– До сих пор так сильно не любишь Финрода? – тёмный вала усмехается, отлипает от древесного ствола.
– Псих, – презрительно фыркает Майрон, сплёвывая на землю горьковатый сок непонятной травы.
– Ладно, надеюсь, мы не встретим ни его эльфов, ни, тем более, его самого, – Мелькор разворачивается лицом к лесу, из которого они почти вышли, упирает руки в бока. – Есть более насущная проблема.
– Какая? – майа лениво потягивается, вдруг дёргается, шлёпает рукой по шее сзади. Солнце стремится к зениту, от земли поднимается сладкий запах изнывающих под его жаром трав, а в подрагивающем воздухе звенят и жужжат мелкие летающие твари, одна из которых успела укусить Майрона в шею.
– Исходя из того, что я знаю о долине Нарготронда, могу сказать, что чем быстрее мы пройдём её – тем лучше. Так что выходить надо с запасами… Которых у нас уже почти нет.
Майа деловито потирает ладони, тут же выкидывая из головы мысли об эльфийском короле:
– Я ставлю силки, ты ползаешь за ягодами. Мне последнего раза хватило, теперь твоя очередь.
Мелькор вздыхает, но не спорит.
Зайдя обратно в лес, они раскладываются маленьким лагерем. Мелькор скидывает куртку, усаживается под деревом, вытянув ноги вперёд. Ему скучно в одиночку ползать по лесу в поисках чего-то съедобного, и он ждёт, когда Майрон соберёт свои хитрые силки, чтобы идти вместе с ним. Майа сидит рядом, терпеливо заплетает петли, молчит. Краем глаза он видит, как Мелькор возится в сумках, потом достаёт карту, что-то отмечает на ней угольным карандашом. Наконец, майа заканчивает свои приготовления и поднимается на ноги. Тёмный вала делает с картой что-то странное.
Перечерчивает, что ли? – думает майа и собирается уже заглянуть Мелькору под руку, но тот тоже встаёт, стряхивает с листа угольные крошки и протягивает его Майрону.
Скупыми, но точными, лёгкими линиями на обратной стороне потрёпанной карты нарисован его, Майрона, портрет. Его живое, сосредоточенное, усталое слегка лицо. Красивое, нежное… И эта нежность, едва уловимая, тонкая, и правда есть в лице майа, но её так сложно увидеть. Мелькор её видит… Всегда. Даже когда озверелый комендант Железной крепости орудует в пыточных застенках. Даже когда он брезгливо кривится, переступая через слезливого просителя. Даже когда лицо его видно лишь через приподнятое забрало, под которым грязные потёки пота и крови.
– Подумал, что тебе понравится, – замечает Мелькор, преувеличенно тщательно оттирая пальцы от чёрных следов.
– Портрет прекрасен, – Майрон задумчиво водит пальцами по шершавой поверхности старого свитка, не касаясь угольных линий. – В смысле, ты прекрасно рисуешь, – Майрон встряхивается будто, сбрасывает с себя задумчивость. Вдруг слегка хмурится: – А нос у меня длинноват…
Мелькор немного смущённо пожимает плечом:
– Может быть, моё художество где-то отступает от реальности.
– Да нет, у меня действительно длинный нос, – майа касается пальцем переносицы.
Тёмный вала удивлённо смотрит на Майрона, и удивление его абсолютно искреннее:
– Ты серьёзно?.. Или просто жаждешь хвалебных од совершенству твоего лица? – Мелькор заканчивает свой вопрос на насмешливо-пафосной ноте.
– Не жажду, – отрезает Майрон, собираясь поставить в этом нелепом споре жирную, мрачную точку. – У меня длинный нос. И всё.
– Ну, не знаю… – Мелькор подходит совсем близко, лукаво улыбается, проводит, едва касаясь, кончиками пальцев от межбровья до подбородка, задерживаясь на секунду на губах. Вдруг становится мягким, тихим: – Я красивее твоего лица ничего не встречал.
Майа замирает, расцветает улыбкой, но тут же прячет её. Он взмахивает рукой с пренебрежительным видом:
– О чём мы вообще… Дурацкий разговор. – Он делает вид, что всё это, конечно, не имеет никакого значения и есть вещи поважнее, но глаза его полны того искристого золота, которое появляется только когда Майрон слышит что-то, что действительно трогает его сердце. Уж Мелькор-то знает.
Несколько дней уходит у тёмного вала и его майа на то, чтобы пополнить запасы и подготовиться к переходу через равнину. Они выходят из-под сени скрывающего их леса на закате. Пусть эльфы видят и в темноте, но всё же не так, как днём. Шагая вдогонку красному, приглушённому вечерней дымкой солнцу, Мелькор прикидывает, сколько сил может уйти на то, чтобы укрыть себя и Майрона Тьмой, мешая её с тенями надвигающейся ночи. Майрон идёт след в след и в коем-то веке не прикидывает и не рассчитывает ничего.
Густо-синие сумерки тушат последние отблески красного закатного пламени, позволяя проступить на небесном полотне редким, холодным звёздам. Эльфы долго не давали разрастись здесь густым лесам, чтобы легче было контролировать подходы к Нарготронду, но в последнее время не то обленились, не то уверовали в наступивший мир и перестали вмешиваться в дела природы. Просматриваемая раньше на много миль равнина начала зарастать кое-где кустарником и молодыми пока деревцами. И это, конечно, лишь иллюзия какого-то прикрытия, но Майрон чувствует себя легко и спокойно. Ему нравится идти под звёздами по одичавшему полю вместе с Мелькором, нравится неабсолютная тишина живого мира вокруг, нравится мягкое тепло, которое поднимается от земли. Впервые после ухода из Ангбанда ему нравится всё, и его распирает чем-то и щекотным, и колким, и надо срочно сказать Мелькору:
– Меня заразило тупой эльфийской благодатью.
Мелькор в ответ хмыкает, уточняет:
– Это что значит?
– Мне нравится вот так идти вместе с тобой… просто идти.
– Я бы предпочёл всё же места более отдалённые… и от эльфов, и от благодати их тоже.
Майрон пожимает плечами, хотя Мелькор этого не видит:
– Наплевать. – Он поднимает лицо к небу, на котором звёзды рассыпаны уже так густо, будто Варда растеряла разом все свои запасы, приготовленные на несколько эпох вперёд. – Красиво. – Майрон не уточняет, что именно, но Мелькор и так знает.
– Да, – отвечает тёмный вала, бросая взгляд наверх. – Променял бы власть над миром на бесконечный путь? – вдруг добавляет он.
– Может быть, – легко отвечает Майрон.
– Тебе станет скучно, – Мелькор звучит уверенно и насмешливо.
– Может быть, – повторяет майа.
Они идут до самого утра, после встречают рассвет, лёжа под обрывистой стороной небольшого холма в тени молодых осин и разглядывая акварельные разводы в рассветном небе, потом выжидают до вечера, опасаясь патрулей Фелагунда. Майрон, чтобы убить время, вспоминает самые нелепые из эльфийских легенд, про события, которых они сами не видели и видеть не могли, зато насочиняли в три короба. От этих историй почти всегда смешно, и изредка тошно. После они снова отправляются в путь и снова смотрят на звёзды, и Мелькор поправляет иногда майа, который за свою бесконечную жизнь так и не научился различать некоторые созвездия. Хотя какая к балрогу разница, как они вообще называются. Это всё тоже лишь чужие выдумки. А потом они снова пережидают день и снова идут всю ночь. И снова, и снова. И Майрону всё ещё не скучно. Да, несколько дней и ночей – это, конечно, не вечность в пути, но уже кое-что.
***
Финрод Фелагунд не особенно любит охотиться. Но двор просит и ждёт, а значит, королевской охоте быть. Быть прямо завтра с самого раннего утра. Король Нарготронда смиренно вздыхает – ранние подъёмы он тоже не особенно любит, но от них в королевской рутине никуда не деться. Есть ещё время для более приятных дел, и Финрод, сидя на лестнице, ведущей на второй ярус библиотеки, разбирает старые свитки. Ему нравится их сладковато-душный запах, какой-то особенный, ломкий звук, раздающийся, когда их разворачиваешь, и витиеватость шрифтов, и приглушённость красок, которыми выполнены тонкие миниатюры, разбросанные то тут, то там по тексту. Большую часть этих свитков Финрод забрал с собой из Амана, и он до сих пор считает, что это одно из самых ценных его сокровищ. Подземные чертоги Нарготронда погружаются в сон, тишина разливается в его залах и галереях. Финрод, наконец, убирает в узкий деревянный ящик последний свиток, сам ящик ставит на положенную ему полку и, тихо прикрыв за собой дверь, уходит из библиотеки. Он никуда не торопится, бредёт задумчиво в свои покои. Финрода что-то волнует. Не беспокоит, не тревожит, именно волнует. Что-то подкатывает к сердцу, как пузыристая вода к берегу, подпирает горло. Когда Финрод был ещё в Амане, другие нолдор посмеивались порой над излишней чувствительностью его натуры. Двоюродные братья-феаноринги и вовсе сказали однажды, что Финрод умрёт от удара, потому что в лесу за горой сдохнет белка. Сейчас Фелагунд печально усмехается этим воспоминаниям… Братья-феаноринги. Огоньки от пламени своего отца. Как бы то ни было, сам он смотрит на такую свою особенность как на дар. Разве это не дар – чувствовать этот мир, тех, кто рядом, а порой и тех, с кем разделён бесконечными милями? Правда, сейчас благодаря этому дару приходится задумываться: а удастся ли уснуть сегодня? А может, это и не дар вовсе. Уснуть всё же удаётся, но только под утро. Финрод едва проваливается в причудливый, мрачный сон, как в спальню проскальзывает его оруженосец: – Мой король, Вы велели разбудить вас на рассвете. Финрод слышит шорох, позвякивание в углу, в спальне становится светлее: – Да, Лерион… Спасибо. – Взгляд Финрода скользит по золотистой в приглушённом свете стене. Он пытается поймать тающие отголоски сна, это почему-то кажется очень важным, но ничего не выходит. Финрод смиряется, выбирается из постели. Может быть, сон вернётся позже. Проходит совсем немного времени, и король уже готов к охоте. Вокруг него собирается свита, шумит, торопит поскорее подняться на поверхность из подземных чертогов. Все трое ворот Нарготронда распахиваются и выпускают, наконец, неугомонную толпу охотников. Звонкая песня рожков уносится в золотисто-голубое утреннее небо, кони гарцуют под нетерпеливыми седоками, охотничьи одежды которых спорят тонкостью вышивок и роскошью тканей с иными праздничными нарядами, ветер полощет цветные стяги. И, глядя на этот праздник полнокровной, избыточной даже жизни, Финрод не может не улыбаться. Он любит свой народ, свой порой легкомысленный двор, любит эту чистую, яркую радость. На фоне её неясное волнение последних суток становится почти незаметным. Уже предвкушая азарт охоты, королевская свита выдвигается в сторону леса. Приблизившись к опушке, первыми спешиваются ловчие и исчезают в густой зелени, беззвучно, будто тени. Лес стоит не шелохнувшись. Финрод ждёт, прикрыв глаза, прислушиваясь к обманчивой тишине и молчаливо угадывая присутствие зверя. Где-то там, в глубине, затаилось большое, тёплое тело, бьётся сердце, которое пока не знает, что его уже нашли. Жаль. Время замедляет свой ход, вязнет в зеленоватом полумраке. Вдруг раздаётся короткий свист – это сигнал. Финрод трогает поводья, его пегий конь с места переходит в лёгкий намёт. Свита трогается следом, и лес оживает: стук копыт, приглушённые голоса, шорох веток. Впереди, где-то совсем рядом, уже слышится треск сучьев. Вот теперь охота началась по-настоящему. Заходя сбоку, эльфы гонят добычу к краю леса, на открытое пространство. С тревожным щебетом вспархивают с кустов на опушке несколько мелких пичуг, заслышав шум охоты. Он всё близится и близится, наконец вырывается из глубины леса топотом копыт сначала крупного оленя, а через миг – лошадей. Звенит сбруя, вскрикивают охотники. На краю открывшегося за лесом луга олень будто и вовсе перестаёт касаться земли копытами, увеличивая расстояние между собой и шумными, распалёнными азартом преследователями. Не желая отставать от быстроногой цели, вперёд вырывается конь, к шее которого прижимается король Нарготронда. Ветер треплет золотистые пряди, хлещет по прищуренным сосредоточенно глазам. Олень всё ближе, но Финрод не поднимает лук и не натягивает тетиву. Он мчится не за оленем, он рвётся к синей полоске далёкого горизонта вместе с ним. Его конь ровняется со взмыленным зверем, идёт с ним в ногу. Стук копыт, свист ветра и гул собственного сердца – больше ничего нет вокруг и внутри короля сейчас. Финрод Фелагунд не любит охотиться. Он тянет поводья и уводит своего коня в сторону по широкой дуге. Его свита, не сбавляя хода, продолжает преследование. Вскинутые луки, тонкое пение стрел – олень теряет скорость, спотыкается. Финрод остаётся позади. Он всё ещё впивается взглядом в далёкую синь горизонта, который не стал в этой скачке ни капли ближе. Король встряхивает растерзанными ветром косами, сбрасывает непрошенное оцепенение. Он знает, что все ждут его возле первой сегодняшней добычи, и спешит к своим придворным, не желая отравлять всеобщую радость своими душевными метаниями. Охота продолжается, и обоз наполняется всё новой и новой добычей. Леса сменяются открытыми лугами, те – редкими рощами. Наконец, эльфы выходят к заброшенным недавно полям. Давно уже перевалило за полдень, когда при общем согласии Финрод принимает решение вставать лагерем.***
Близится к рассвету очередная ночь, проведённая в дороге, и Мелькор с Майроном находят укрытие в небольшой, но густой роще. Между ровных серебристо-серых стволов, в путанице тонких трав, льнущих к земле, и бледно-голубых, мелких совсем цветов вала расстилает свой плащ и сбрасывает в кучу вещи. Он опускается на землю и утягивает за собой Майрона, который думает было сопротивляться, но машет в итоге рукой и позволяет Мелькору зажать себя в объятиях и целовать в висок, и в скулу, и в щёку, и в шею. Это не прелюдия к сексу, это просто сладкая ласка, которая заставляет майа жмуриться, глубоко вздыхать и шептать в ответ на неё такой откровенно-бессвязный бред, что он сам от него посмеивается. А Мелькору нравится эта приторная чушь и эти смешки. Он лезет рукой Майрону под куртку и под нижнюю рубашку, прижимает ладонь к солнечному сплетению и ловит короткие подрагивания мышц под тёплой кожей каждый раз, когда майа смеётся. Нашёптывания друг другу на ухо перетекают постепенно в более осмысленный разговор, и Мелькор всё говорит и говорит обо всём и ни о чём. У него ощущения, что он надышался дыма от той травянистой дряни, которую намешивают орки и которую таскает иногда Тхурингветиль, чтобы, как она это называет, «держать в тонусе отношения». Её саму от едкого, зеленоватого дыма тянет на сексуальные эксперименты, Майрона – на то, чтобы добровольно отдаться в жертвы этих экспериментов, а вот Мелькора в процессе почему-то невероятно тянет поговорить, фонтанируя безумными идеями. И он никак не может обычно заткнуться, а Майрон, приоткрыв слегка рот и исходя испариной, слушает и смотрит на него так, будто ничего занимательнее в жизни не слышал. Вот и сейчас Мелькор разглагольствует в припадке вдохновения, а Майрон заплетает его волосы, перекинутые на грудь, в тонкие, длинные косы и выдаёт в ответ: «Точно!», «Правда?!» и «Неужели?!» – по кругу. Похоже, что за последние несколько дней пути они оба слегка тронулись умом. Утомившись разговорами, тёмный вала и его майа решают, что уже можно было бы чего-нибудь съесть. Майрон без особого энтузиазма жуёт вяленое мясо, а потом добирается до подсушенной малины и зачерпывает сразу целую горсть. – Если ты съешь её всю разом, я больше собирать не буду, – ворчит вала, вытягивается на плаще, закинув руки за голову, и закрывает глаза. – Тебе что ли ягод для меня жалко? – Майрон облизывает кончики пальцев. – Мне жалко свои руки, когда я лазаю по колючим кустам. – Пожалеть тебя? – провоцирует Майрон. Мелькор приоткрывает один глаз, смотрит на него с ленивым интересом. Майа закидывает в рот ещё несколько ягод, склоняется над вала. Ягоды не такие сочные, как когда их только собрали, но достаточно, чтобы придать поцелую Майрона яркий, звонкий малиновый вкус. Мелькор пробует этот вкус кончиком языка, ищет его на губах майа и в глубине его рта. Майрон наваливается сверху и собирается уже усесться на бёдра вала, но вдруг замирает, а вслед за ним настороженно застывает и Мелькор. До них доносится неявный, отдалённый шум. Майрон слезает с Мелькора, и оба они крадутся к краю рощи, чтобы выглянуть из-за невысокой поросли кустарника и осмотреть заброшенные теперь поля, тянущиеся до самого горизонта. Вид целой толпы всадников и высоких эльфийских стягов заставляет Мелькора разразиться самой грязной, смачной руганью, на которую только способна его великая фантазия. – Надо убираться отсюда, – сдержанно цедит Майрон. – Выйдем с другой стороны рощи. Они бросаются собирать вещи, и Мелькор снова кипит изнутри от ощущения собственной слабости и загнанности. Майрон внезапно вздрагивает, поднимает голову и роняет на землю походную сумку: – Опять оно. – Майа кивает на большого ворона, сидящего на ветке прямо над его головой. – Кто посеял ветер? – раздаётся уже знакомое хриплое карканье. Лицо Майрона искажается неподдельной яростью, он бросается к лежащему рядом луку. – Что ты… – Мелькор не успевает договорить. – Я подстрелю эту пернатую мразь! – Майрон выдёргивает из колчана стрелу. Мелькор спокойно берётся за наконечник стрелы, опускает её вниз: – Вряд ли даже ты в неё попадёшь. А если попадёшь, то всё равно не убьёшь. Или мы страдаем коллективными видениями, или эта мразь – ворон Мандоса. Майрон отводит лук, недоверчиво смотрит на тёмного вала. Потом презрительно кривит рот: – Я в курсе, как выглядят птицы Мандоса… а это скорее обычная жирная ворона. – Ну да… говорящая жирная ворона. Таких ведь полно в Белерианде. – Мелькор ещё раз внимательно смотрит на ворона, который замер над их головами и больше не издаёт ни звука. – Видимо, Намо не хочет, чтобы его животина привлекала ещё чьё-то внимание. Его слова – послание лично для тебя. – Отлично! То есть это личное уведомление о смерти? – Майрон кидает лук под ноги. – Ну почему же… О смерти он не говорит ничего. – Что вообще это может значить? – вопрос Майрона скорее риторический. – Кто его знает...Я подозреваю, что смысл посланий Намо не понимает даже сам Намо. Но, насколько я понимаю, ворон появляется перед твоими приступами из-за шрама… А это полезно. – Намо на стороне «зла»? – Это вряд ли… Мелькора больше не интересует вездесущая птица Мандоса. Он смотрит на Майрона и думает о том, что в любой момент того может скрутить болью, если и вовсе не убить: – Мы не можем никуда отсюда идти. Если тебе станет… плохо на открытой местности, а всадники двинутся в нашу сторону… – Я понял. – Майрон бросает мрачный взгляд в сторону эльфов, которых сейчас не видно за деревьями. – Пойдём ещё раз глянем, что они там делают. Всадники подошли чуть ближе и теперь, дождавшись следующего за ними обоза, разбивают лагерь. Кажется, дальняя роща, в которой укрываются Мелькор и Майрон, их вовсе не интересует. Майа прищуривается, разглядывая возню эльфов вдалеке, потом дёргает бровью, хищно улыбается: – Судя по всему, это королевская охота. Вон флаги Финрода. Мелькор кивает без всякого интереса. Улыбка майа становится мягче, обретает какую-то мечтательность: – Я хотел бы убить Фелагунда. Мелькору становится чуть интереснее: – Именно его? – Да. Что-то в нём есть. Он такой… светлый… тёплый. Да, именно его. Майрон поглаживает пальцами гладкую кору стоящего рядом дерева, потом хватается за него всей рукой, начинает клониться корпусом к земле: – Уведи меня, – сипло просит майа. Мелькор уводит Майрона подальше от края рощи, но так, чтобы держать в поле зрения эльфов. Он усаживается на землю, прислоняется спиной к стволу. Майрон скручивается в болезненной, угловатой позе, утыкаясь в Мелькора лицом. Рука вала бездумно гладит рыжие волосы, а сердце заходится в припадках чистой, упоительной ненависти. Мелькор ненавидит валар, майар и Эру. Он ненавидит тех, кто пришёл когда-то, чтобы разрушить его крепость, его Утумно. Ненавидит тех, кто посмел поднять оружие против него и его майа. Ненавидит яростно, бездумно, несправедливо. Плевать на справедливость. Он доведёт Майрона до Валинора, он придёт к Манвэ и выпросит, вытрясет, вырвет с кровью спасение для майа. А после вернётся в свой дом, в свой последний дом, чтобы начать свою последнюю, великую войну. Он начнёт её и закончит. И в следующий раз он встретит брата, чтобы убить, вышвырнуть из этого мира обратно к ногам Эру. Пернатая тварь Мандоса спрашивает, кто посеял ветер? И Мелькор пока не знает кто. Зато он знает, что тот, кто посеял ветер – пожнёт бурю. Чем сильнее Майрон трясётся от боли, тем сильнее трясётся Мелькор от ненависти. Рука путается во влажных от холодного пота волосах, движения её становятся рваными, почти судорожными. Ночь накрывает и рощу, и поле, и эльфийский лагерь, в котором зажигаются костры. Вокруг этих костров мелькают маленькие, чёрные силуэты, и то ли это кровь шумит у Мелькора в голове, то ли от них доносится далекий смех и песни. Эти звуки невыносимы, на их фоне тихие, невольные постанывания Майрона разрывают уши. Мелькор склоняется над майа, закрывает его собой. Неловко согнувшись, сложившись будто вдвое, тёмный вала прячется в той же мере, в какой и прячет. Едва слышно Мелькор напевает ту же песню, которой Майрон убил недавно синдар. Но эта песня Мелькору не принадлежит, поэтому в роще звучит только мелодия без слов и нет от неё ни искр, ни огненных цветов. У Повелителя тьмы свои песни, и они давно уже не звучат, а если бы и звучали, то могли бы пошатнуть мироздание, перекроить Арду, разрушить замыслы айнур, но не защитить майа от пожирающей его боли и этих чудовищных, фантомных может быть звуков празднующей жизни из эльфийского лагеря.***
— Отошёл ненадолго, а пропал на пол ночи… — тихий голос с мягкой, полушутливой укоризной раздаётся из-за спины. Финрод оборачивается, роняет извиняющуюся улыбку: — Да, и правда… Сам не заметил, как пролетело время… Задумался просто. — Мне кажется или думы эти не из лёгких? — встревоженный взгляд обводит профиль короля, на плечо его аккуратно ложится маленькая, но крепкая рука. — Нет, нет… — Финрод на миг опускает глаза себе под ноги. — Так… Пространные рассуждения, на которые обычно нет времени. Ничего особенного. — Ты сегодня вернёшься к нам? — Обязательно. Посижу ещё немного и приду. — Хорошо. Рука похлопывает по плечу и исчезает. За спиной раздаётся звук удаляющихся шагов. Финрод вздыхает. Зачем соврал? Но о чём, собственно, говорить? О том, что волнение, свербящее между рёбер со вчерашнего дня поутихло было на охоте, но вечером в лагере вернулось с удвоенной силой, а после и вовсе превратилось в неясную тоску? Ну и кому станет легче от этих признаний? Пройдёт ли от них это странное ощущение, которое не боль, но будто предчувствие боли? И острые вспышки желания вскочить и начать метаться из стороны в сторону, а после упасть на траву и захлебнуться в отчаянной какой-то безысходности? Нет… Никуда это всё не денется. Только друзей тревожить зря. Финрод продолжает всматриваться в постепенно сереющую предутреннюю даль и мучиться словно случайно забредшими в его фэа чувствами. Может, случилось что с братьями? Или с Артанис? Нет… не то… Финрод устало трёт глаза, поднимается с кочки, на которой просидел почти до утра. Он бросает последний взгляд на укрытые туманом, заросшие поля, шевелит губами, произнося на самой границе слышимости: — Кто ты?.. Кто? — Финроду плохо, но просит он не за себя. — Эру, помоги… Хоть немного… Уйми, утешь… Пожалуйста. Окаймлённая рассветной рыжиной даль молчит. Молчит поле. Эру, понятное дело, молчит тоже. Король возвращается в притихший после бурной ночи лагерь. Лагерь объят дремотной ленью и усталостью, но не от долгой охоты и очередной бессонной ночи, а скорее от избыточности чувств и чрезмерности азартных переживаний. В кострах остывают последние, еще розоватые кое-где угли, из-под одного из навесов доносятся тихие, иногда фальшивящие звуки лютни. Финрод устраивается возле потухшего уже костра, рядом с самыми близкими членами своей свиты. — Может домой? — обращается к королю эльф, на лбу которого красуется длинная, ровная царапина — след яростной скачки через лес. — Можно, — Финрод пожимает плечами, оглядывает своих притихших приближённых. Лагерь встряхивается, постепенно приходит в движение. Скинув сонливость, эльфы тушат последние тлеющие в кострищах угли, сворачивают навесы, седлают коней. Солнечное утро окончательно вступает в свои права, и охотники, нагруженные добычей и новыми историями для тех, кто пропустил королевское развлечение, отправляются в обратный путь. На самой границе леса, через который ведёт дорога в Нарготронд, король душит в себе желание обернуться. Небо скрывается за густой листвой, звуки становятся мягче и глуше, а Финрод вдруг чувствует, как внутри развязывается узел из рвущей тревоги, фантомной боли и чего-то совсем уж эльфу чуждого, чего-то тяжёлого, тёмного, ледяного. Фелагунд облегчённо выдыхает: что бы это ни было и с кем бы ни творилось – оно закончилось! В тот же день эльфийская твердыня встречает своего короля и его свиту. Утомлённые, но довольные охотники разбредаются по своим покоям, и Финрод может, наконец, уверенно заявить самому себе: королевская охота окончена. И он мог бы считать её всего лишь очередной, вполне терпимо пережитой обязанностью, но те ночь и утро в лагере, и те неясные отголоски чувств никак не отпускают подземного короля. Вот и сейчас, спустя без малого неделю после охоты, сидя за рабочим своим столом, Финрод никак не может полностью погрузиться в сводные торговые отчёты, приготовленные для него ещё вчера. Что-то случилось тогда возле лагеря. Теперь Финрод абсолютно уверен, что именно возле, что его фэа почувствовало и приняло в себя вовсе не смутное эхо чего-то далёкого и неведомого. Здесь, в его землях, на заброшенном поле был кто-то, кто нёс в себе невыносимую, невообразимую смесь жгучих, разрушительных, мучительных чувств, мыслей и сил. Финрод вдруг думает, что единственным существом, которое звучало в его фэа хоть сколько-то похоже, был Феанор. Но, во-первых, тот давно мёртв, а во-вторых, схожестью это можно назвать в той же степени, в которой можно назвать схожими хозяйственный ледник для хранения мяса и вечные ледники горных вершин. То, что было на том поле, ранило фэа Финрода куда сильнее, чем мог бы и делал это даже Феанаро. От тревожных мыслей короля отвлекает командир крепостной стражи, который лично явился с донесением, не понимая, как следует поступить: – Государь, наши дозорные отловили чужака недалеко от крепости. Судя по всему, он из Второго дома. Но имя своё не называет, откуда и куда направляется тоже не говорит. Требует или отпустить его, или отвести к королю. Что делать с ним? Финрод, пожалуй, даже рад происшествию, которое позволит ему занять себя чем-то, кроме бессмысленного сидения за столом и самокопания: – Что ж… Отпустить его мы, очевидно, не можем. Значит, ведите его к королю. – Фелагунд немного вымученно улыбается. – Приму его в Звёздном зале. Король Нарготронда в сопровождении нескольких своих приближённых входит в зал, занимает место на небольшом, изящном троне. Почти сразу же два стражника пропускают в зал невысокого, темноволосого эльфа. Идёт он свободно – в крепости Фелагунда не принято держать собратьев в цепях, даже таких подозрительных. Эльф делает было несколько уверенных шагов, но замедляется невольно, обводя взглядом удивительное место, в котором оказался. Над его головой и под ногами тёмная гладь полированного камня прячет в своей глубине бесчисленные мириады серебряных искр. Они, словно далёкие звёзды, пойманные в ловушку неведомым мастером и запертые в королевском зале, мерцают, то разгораясь сильнее, то затухая. Мягкие, матовые драпировки на стенах ещё более подчёркивают эту иллюзию ночного неба. Невольный гость Нарготронда опускает глаза вниз, и шаг его теряет ещё больше уверенности, ему кажется, что его нога готовится ступить в межзвёздное пространство, и от этого сердце замирает в груди, и голова идёт кругом. – Невероятно, – эльф не может сдержаться, поднимает восторженный взгляд на Финрода, его лицо расцветает улыбкой. Король в ответ улыбается также искренне: – Я рад, что ты оценил красоту моих чертогов. Я очень люблю их. Один из советников короля, стоящий по правую руку от него, откашливается и собирается уже представить своего государя так, как подобает, но Финрод опережает его: – Я – Финрод Фелагунд, король Нарготронда. Ты искал встречи со мной. Эльф молчит какое-то время, покусывает губу. Но Финрод смотрит на него открытым, светлым взглядом, и есть в нём что-то такое… – Я Эремо из Хитлума, разведчик Второго дома.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!