Вернутся к фанфику

Глава XVI

29 июля 2026, 05:08
      Подобрав подол зелёных шитых золотом одежд, Йаванна ступает босыми ногами по свежей траве. Она обходит свои сады, и ни одна былинка, ни самая крохотная букашка не остаются без её внимания. Каждое из её творений дорого валиэ, о каждом она печётся с безмерной любовью. Совсем недавно новые чудесные цветы распустились в глубине сада Йаванны, и каждый день она приходит полюбоваться ими — так они хороши. Валиэ огибает невысокий холм, спускается в ложбинку, поросшую низкой душистой травой — такая растёт только здесь. Деревья отбрасывают мягкие, полупрозрачные тени, кроны их рассеивают абрикосово-золотистый свет солнца. Такие же солнечно-абрикосовые лепестки высматривает Йаванна в сочной зелени нежных, вытянутых листьев. Но ничего, кроме этой зелени, она не видит. Валиэ ускоряет шаг, выпускает из рук свои юбки. Ни одного цветка нет там, где она видела их ещё вчера, остались лишь низко оборванные тонкие стебли. Йаванна садится на колени, проводит рукой над искалеченными своими творениями. Её цветы живы, и они распустятся снова, но всё же так жаль ей их утерянного очарования. Кто это сделал и зачем? Сады Йаванны открыты для всех. Любой может проводить здесь сколько угодно времени, любуясь красотой цветущей жизни. Кто решил присвоить эту красоту? Да ведь и присвоить не получится — теперь у кого-то в руках лишь увядание и будущий тлен. Поднявшись на ноги, валиэ с сожалением оглядывается вокруг, но вора не видно. Она печально вздыхает и застывает вдруг, сжавшись. Вор! Её обокрали… Так же, как Варду до этого. И, значит, это другое — не грубое баловство, не пакость, не жадность. Это то, о чём все валар шепчутся украдкой, но так и не говорили все вместе. То, что отравляет жизнь во всём Амане, породив в нём недоверие и взаимные подозрения. Йаванна подбирает вышитый подол, делает несколько стремительных шагов, на ходу истаивая зеленоватой мерцающей дымкой. Ветер подхватывает эту дымку и несёт к кузням Аулэ. Первым, кому Йаванна спешит сообщить тревожную новость, оказывается её муж.       Кузница Аулэ, как обычно, гремит, дымит, страшно Йаванну нервирует. Ей нравится та строгая, чеканная красота, которая выходит из-под молотов её мужа и его майар, но процесс рождения этой красоты никогда не был ей хоть сколько-то близок и симпатичен. Помощники Аулэ толкают друг друга, кивая на валиэ, с удивлением разглядывают её, стремительно переходящую из цеха в цех. Наконец, она оказывается в мастерской мужа. Её встречает жаркий полумрак, озаряемый вспышками пламени у самого горна. Узкие стрельчатые окна под потолком покрылись копотью и давно не пропускают свет, а тёмный каменный пол усыпан металлической стружкой и хлопьями окалины.       Аулэ один сейчас, стоит, склонившись над рабочим столом, спиной ко входу. Йаванна, конечно, помнит, зачем пришла, но она не может не замереть на миг в дверях мастерской, чтобы рассмотреть огненного вала: его тугую, каштановую косу, спускающуюся между лопаток до самой поясницы, плечи, обтянутые тонкой кожей куртки, узкую талию, перехваченную ремнём. И эта разница между плечами его и талией, эта сила, спрятанная в знакомых, но вечно волнующих линиях тела… Йаванна дёргает плечом, словно прогоняя соблазнительные мысли. Всё это подождёт. Сейчас важно другое:       — Аулэ! — валиэ окликает мужа, заставляя того вздрогнуть от неожиданности, развернуться резко к двери.       — Цветочек мой! Как оказалась здесь? — Аулэ подходит к жене, разведя в стороны грязные руки, целует в подставленные губы. — Не любишь ведь мои кузницы. Что же стряслось? — Вала оглядывается в поисках чего-то, чем можно оттереть ладони.       Йаванна ловит мужа за руку, заставляя замереть. Заглядывает в глаза:       — Меня обокрали. Как обокрали Варду до этого. Оборвали мои цветы.       Огненный вала не тратит время на лишние расспросы и сомнения. Раз Йаванна сказала, значит так и есть:       — Пойдём! Нужно сообщить Манвэ. — Аулэ предельно собран. Он перехватывает руку жены, широко шагая, устремляется к выходу. Валиэ едва поспевает за мужем, но не пытается его останавливать.       Сразу за порогом кузницы оба они отпускают свои телесные формы и, сливаясь в огнисто-зелёное трепещущее марево, устремляются в Ильмарин.       Чертоги Владыки ветров встречают Йаванну и Аулэ мнимой безмятежностью, которая готовится вот-вот осыпаться окончательно. Едва неожиданные гости приближаются к порогу Ильмарина, как несколько майар выходят к ним навстречу. Не давая шанса ни на приветствие, ни на вопросы, Аулэ бросает:       — Хозяев сюда зовите. Сейчас!       Майар не решаются спорить, опалённые пылающим взглядом вала. Бросаются в сторону покоев Варды и Манвэ, Йаванна и Аулэ следом за ними. Уже через несколько мгновений валар сталкиваются в широкой галерее:       — Йаванна, Аулэ! Что случилось?! — Манвэ и Варда тревожно вглядываются в лица своих внезапных посетителей.       — Кто-то украл мои цветы из сада. Те, что появились там лишь недавно. Это оно, Варда! То же, что случилось с твоим светом… — Йаванна берёт Варду за руку, та сжимает пальцы в ответ.       Манвэ мрачнеет, выцветает будто. Поджав губы, молчит. Варда смотрит на мужа:       — Мы должны собраться в круге судьбы. Теперь пора… Хотя пора было и раньше.       — Да, пора. Но сначала все должны узнать о том, что случилось. Мы больше не станем скрываться друг от друга, замалчивать, юлить. Я не позволю никому разрушить Валинор… тем более изнутри.       

***

      В Тирионе посланник Манвэ появляется на закате. Он приносит две вести — первая о том, что в Валиноре снова произошла кража. Вторая, по просьбе Ингвэ, о том, что тот, как верховный король всех эльдар Амана, требует Арафинвэ явиться к нему немедленно. Ещё одно послание майа из Ильмарина передаёт для Эонвэ — Владыка ветров просит его вернуться обратно. Эонвэ отвечает, что вот буквально вслед за майа и вернётся, сейчас только уладит одно небольшое дело, но, когда гонец исчезает, только досадливо машет рукой.       — Ты не собираешься в Ильмарин? — голос Арафинвэ пустой и бесцветный.       — Нет. Я собираюсь с тобой на встречу с Ингвэ.       Инголдо и Эонвэ остались теперь вдвоём, и ничто не мешает нолдо двумя широкими шагами преодолеть расстояние между ним и майа, обхватить обеими руками его за талию, прижаться отчаянно:       — Они распнут меня, Ингвэ и его свита… А потом выпотрошат, — Арафинвэ шепчет едва слышно.       — Нет… Они не посмеют, — Эонвэ гладит спину нолдо и звучит так уверенно, как вовсе себя не ощущает.       — Вторая кража при том, что те, кого я подозреваю, сидят под замком, — Арафинвэ едва не давится собственными словами. — Это снова тупик. Всё было зря… Муки их, мои метания…       — Ты шёл по единственному следу, и он привёл тебя в твои же кузницы. Ты делал всё, что мог. — Эонвэ прижимается губами к виску Инголдо, сглатывает. Он продолжает суше, тише: — Не твоя вина, что предателей, возможно, оказалось больше, чем все мы думали.       Арафинвэ вздрагивает в руках майа. Наконец решается поднять голову, посмотреть Эонвэ в глаза:       — Сообщники? Целый заговор?       — Я не знаю, Инголдо. Но мы снова попробуем разобраться.       Уведомив лишь формально Эарвен, оставив сухие распоряжения Россалиндэ и лично уточнив приказ никого не впускать к запертым кузнецам до его возвращения, Арафинвэ отправляется к Ингвэ едва только первые лучи солнца затмевают звёзды на краю неба. С ним снова только Эонвэ, и Инголдо этому рад. Он не уверен, что в нём осталось ощущение близости по отношению хоть к кому-то из его народа. Но этого и не нужно, он зашёл так далеко в собственную тьму, как ему кажется, что никому не должно находиться теперь рядом с ним. И лишь майа не страшна его тьма, а значит, и самого короля она страшит не так сильно.       Дорога оказывается даже приятной. Арафинвэ и Эонвэ больше молчат, и это не угнетающее молчание чуждых друг другу существ, но тишина, в которой близость душ являет себя лишь отчётливее. Инголдо бросает время от времени взгляд на майа, и тот, даже если конь его оказывается чуть впереди, безошибочно этот взгляд чувствует, оборачивает лицо своё к нолдо и отвечает ему безмятежной улыбкой.       Ни разу они не останавливаются на привал, погружённые в своё молчаливое единение. Но под конец пути, когда высокие белые башни отчётливо вырисовываются уже на фоне небесной синевы, Инголдо вдруг притормаживает своего коня, на вопросительный взгляд Эонвэ отвечает лишь вскинутым гордо подбородком и шальным блеском в глазах, а после срывается в галоп. Сердце майа сладко трепещется в груди, превращая его из айну в кого-то другого, кого-то неведомого ему самому. Он позволяет Арафинвэ оторваться, уйти вперёд, а после бросается следом.       Прижавшись к шее пегого коня, Инголдо снова и снова понукает его рваться вперёд, но все мысли его обращены к Эонвэ: догони меня, догони меня… Догони меня! — не сдержавшись, выкрикивает нолдо, оборачиваясь через плечо. Майа приближается. Он, не скрываясь, выпускает силу, придавая своему скакуну невозможной для него скорости. Наездники ровняются уже почти у самых ворот, идут в ногу. Эонвэ протягивает руку, касается колена Инголдо. Скачка заканчивается так же внезапно, как и началась. Взволнованно дыша, Арафинвэ удерживает на месте своего жеребца, глаз не сводит с Эонвэ. Конь майа гарцует перед нолдо, чувствуя, что рука хозяина даёт волю.       — Я всё ещё ответственен за поиск первой пропажи. И, раз никто не передал мне иных указаний от Владыки Манвэ, выходит, что и за поиск второй, — Арафинвэ говорит громко, но спокойно. И всё же странно, будто боится, что майа его не услышит.       — Выходит, что так, — Эонвэ окончательно останавливает своего коня, до боли затягивает на руке вожжи.       — Значит, после этого досадного разговора с Ингвэ мы должны будем отправиться в сады Йаванны, на место второго преступления.       Майа кивает, молчит. Арафинвэ смотрит теперь уже почти с вызовом:       — Ты знаешь гостевой флигель в её садах       — Знаю, — майа отвечает сразу, но голос свой едва слышит через грохот крови в ушах.       — Я хочу остаться там на ночь. С тобой вдвоём. — Инголдо разворачивается и трогается в сторону ворот. Взбалмошный, гордый, напуганный король из нолдорских сказок.       Шелестит травами ветер, надрываясь стрекочут кузнечики, позвякивает сбруя. Всё отдаляется от майа глухой стук лошадиных копыт.       — Хорошо, — шепчет Эонвэ и трогается следом за нолдо.       В воротах встречает караул. Скорее символический, чем действительно охраняющий что-то. Вот у тебя теперь настоящая стража, да? — от внезапности феанорова голоса Арафинвэ дёргает поводья, заставляя коня мотнуть головой. Но тут же берет себя в руки. Давно тебя не было — он готов не только не прятаться от собственной навязчивой иллюзии, но даже говорить с ней. Ты и без меня неплохо справлялся… Но теперь мне не нравится твой настрой. Идёшь на поклон к Ингвэ — голос замолкает, но не пропадает, выжидает лишь несколько секунд, чтобы прозвучать холоднее, надменнее. — Нолдор ни перед кем не должны склоняться, когда поймёшь!? — снова тишина, а после тягучий, издевательский шёпот, — Мерзко.       В лице Инголдо ничего не меняется, он покачивается в седле, следуя за стражником вместе с Эонвэ через мощёный светлым камнем двор. Но внутри него гордыня и ярость: Я не иду на поклон! Я иду показать, что не боюсь этой встречи. Что это я был избран валар для помощи им и сам доведу начатое дело до конца. Чтобы ни думал Ингвэ, его приближённые… да вообще все эльдар. Мне безразлично это! — Арафинвэ словно слышит внутри себя чужой выдох, долгий, удовлетворённый, — Хорошо… Очень хорошо… Если это так.       Едва Арафинвэ и Эонвэ оказываются у входа во дворец Ингвэ, как поднимается суета: всё-таки прибыла королевская персона и глашатай самого Манвэ. Навстречу сначала высыпают слуги, принимающие коней у высоких гостей, а после и королевский двор во главе с самим Ингвэ. На лице Верховного короля вежливая улыбка, но сам он ещё кислее, чем, на памяти Арафинвэ, бывает обычно. Обмен взаимными любезностями такой короткий и сухой, что это выглядит почти неприлично. И Арафинвэ возмутился бы, если бы ему не было абсолютно наплевать. Другое дело — поведение Ингвэ с Эонвэ: сплошной сахар. Но майа не отвечает взаимностью. Держится в рамках принятого этикета, стоя плечом к плечу с нолдо. Под конец Ингвэ окидывает их обоих слегка удивлённым взглядом и просит следовать за ним.       Дворец ваньяр — чистое изящество и утончённость, но всё, на вкус Арафинвэ, здесь чересчур. Чересчур хрупкое, тонкое, изощрённое. Чересчур много золота и блеска. Чересчур ярко, чересчур громко. Шагая вслед за Ингвэ по анфиладам залов, Инголдо теряется в отражениях зеркал, которыми увешаны стены. Расположенные друг напротив друга, они размывают пространство до утомительной бесконечности, сверкающей огнями и бликами. В очередном зале Ингвэ внезапно останавливается, оборачивается будто нехотя к гостям:       — Вас проводят в ваши покои, чтобы вы могли отдохнуть и привести себя в порядок. Аудиенция состоится позже, и о ней вас уведомят, конечно, заранее.       Двое ваньяр выходят вперёд, предлагая Инголдо и Эонвэ следовать за ними. Но Арафинвэ поднимает руку в останавливающем жесте, глядя не на слуг, но Ингвэ прямо в глаза:       — К чему эти проволочки? Ты позвал меня, Ингвэ, чтобы говорить о краже из садов Йаванны, это очевидно. Уверен я и в том, что ты хочешь спросить с меня и моего дома за эту кражу. И я готов тебе ответить.       Верховный король эльдар делает пару шагов в сторону Инголдо, не отводя глаз, в которых совершенно невозможно ничего прочесть. Он касается мимоходом венца на своей голове — сияющее золото на сияющем золоте, после оправляет широкие, белые рукава королевского одеяния. Он торжественно, ослепительно красив, красив так же, как и всё, что его окружает в этой обители света. Арафинвэ хочется зажмуриться, а ещё пить. Он облизывает губы, ждёт ответа. Ответ не красив и даже злораден:       — О, так торопишься отчитаться передо мной? Похвально. — Глаза Ингвэ всё ещё пусты, но губы брезгливо дёргаются вниз. Эонвэ напрягается, видя, как напрягся и вскинулся Арафинвэ. — Но тебе придётся подождать… Сначала я должен обсудить кое-какие вопросы со своим советом. Раз не хочешь ждать в покоях, можешь прямо здесь.       Арафинвэ смешно и горько. О, Эру! Он помнит, как я заставил его однажды ждать под дверью.       Ингвэ переводит взгляд на Эонвэ, сладости в его голосе больше нет, лишь холодная учтивость:       — Глашатай Владыки Манвэ тоже не желает воспользоваться предложенными комнатами?       — Глашатай Владыки Манвэ подождёт с королём Арафинвэ. Но не прямо здесь, конечно, и не слишком долго, — Эонвэ непрозрачно намекает на своё положение и возможности.       Ингвэ кто угодно, но не идиот, и он не желает конфликта с айнур. Голос его смягчается:       — Разумеется. Вы можете расположиться рядом с тронным залом. Вас проводят. — Он едва заметно кивает и в окружении приближённых покидает своих гостей. Хотя гостями их можно назвать с большой натяжкой.       Ждут Инголдо и Эонвэ действительно не слишком долго, но сам факт ожидания накаляет и без того напряжённую ситуацию. К тому моменту, как их приглашают к широко распахнутым, резным дверям тронного зала, Арафинвэ готов броситься в словесный бой при малейшем поводе. Но всё это скрыто глубоко внутри короля нолдор. Лицо его непроницаемо, плечи широко расправлены, а шаг нетороплив. Эонвэ идёт справа от Инголдо на полшага позади. Он лишь сопровождение, но не главное действующее лицо.       В зале достаточно народа, чтобы понять — Ингвэ жаждет публичного унижения Арафинвэ. Но тот не намерен доставить ему этого удовольствия. Остановившись в дверях, Инголдо застывает, вскинув голову и ожидая объявления своего титула, как и положено при официальной аудиенции. В зале повисает тишина.       Так много белого… — в этой тишине голос Феанаро звучит особенно отчётливо, —Красное на белом — это так красиво. Тут не хватает красного, правда же, мой маленький брат?       Возможно, — Арафинвэ усмехается собственным мыслям.       Эонвэ делает несколько шагов вперёд, все взгляды обращаются к нему:       — Владыка Арафинвэ, Верховный король всех нолдор в Амане, глава Третьего дома. — Майа отступает в сторону, давая дорогу Инголдо.       Под аккомпанемент перешёптываний, переходящих постепенно в гомон в задних рядах, Арафинвэ проходит через весь зал и останавливается перед троном:       — Ты звал меня, Владыка Ингвэ. И я пришёл.       Ингвэ постукивает пальцами по подлокотнику вызолоченного трона, демонстративно вздыхает:       — Всем нам была доставлена тревожная и печальная весть от владык-валар. Мы знаем, что в благословенном нашем Валиноре снова случилась кража. Это обеспокоило, и сильно обеспокоило, не только самих валар, но также меня и мой народ. И я спрашиваю тебя, Арафинвэ, взявшего на себя обязательства по поиску вора: как вышло так, что вор до сих пор не найден и снова вершит свои преступления?       Ингвэ вынуждает Инголдо оправдываться, но этого не будет:       — Как только я получил через посланника Манвэ твоё требование явиться ко двору, я выполнил его, как и подобает тому, кто чтит законы и установленные всеми нами правила. Но очевидно, что, будучи занятым визитом сюда, я не смог оказаться на месте кражи и выяснить её подробности. А потому мне нечего сказать тебе сейчас ни о преступлении, ни о том, кто его совершил. — Арафинвэ спокойно и твёрдо смотрит в лицо Ингвэ, и речь его выверена и ясна. Но он всё ещё думает о том, как красиво выглядит красное на белом.       — Удивительно, — Ингвэ подпирает висок двумя пальцами, напускает на себя задумчивость. — Тебе нечего сказать о воре, хотя вор из твоего собственного дома.       Стоящие справа от трона расступаются, пропуская вперёд взволнованную Индис. Арафинвэ смотрит на мать, и ответный её взгляд отзывается острым уколом где-то под сердцем.       — Я не знаю сейчас, кто совершил новую кражу и при каких обстоятельствах. Но я безусловно выясню это, если окажусь, наконец, в садах Йаванны, — Инголдо холодно гнёт свою линию.       — Мы ведь уже выяснили раньше, что ворует в Амане кто-то из твоих людей, — слова Ингвэ всё более приближаются к открытому оскорблению.       Арафинвэ щурит заледеневшие глаза, но сказать ничего не успевает.       — Остановись, Ингвэ! — голос Индис звучит высоко и требовательно. — Это мой сын и твой племянник. Разве не должны быть мы все заодно в нашей общей беде?!       Недовольный взгляд Верховного короля ложится всей тяжестью на сестру. Арафинвэ готов вступиться за мать, но необходимости в этом не находится. Индис и сама может постоять за себя:       — Ты позвал Инголдо, желая, я полагаю, выразить своё беспокойство сложившейся ситуацией и задать вопросы по существу. Так задавай. Ведь пока всё, что ты спрашиваешь, лишь раздувает пламя раздора. Скажи, если я не права, брат.       Ингвэ утихомиривает своё недовольство, но сестре ответить не удосуживается. Он снова вперивает взгляд в Арафинвэ:       — Расскажи нам, как продвигаются поиски того, кто украл звёздный свет у Владычицы Варды.       Арафинвэ выдыхает, тоже напускает на себя умиротворённое будто спокойствие. Он рассказывает то, что считает нужным, умалчивая, конечно, об участи королевских кузнецов. Под конец аудиенции вид Ингвэ становится откровенно скучающим. Он отпускает Арафинвэ с требованием найти вора или воров как можно скорее, не упуская возможности напомнить, что пока король нолдор, очевидно, не справляется со взятыми на себя обязательствами.       Выйдя из тронного зала, Инголдо просит Эонвэ дать ему немного времени, находит в толпе Индис и отводит её в сторону для короткого разговора. Уехать молча он не может и не хочет.       Усадив мать в кресло у распахнутого окна, Арафинвэ присаживается перед ней на корточки, берёт её руки в свои:       — Спасибо, мама, — Арафинвэ хочет сказать намного больше, но слов не находится, да и место не то.       Индис внимательно смотрит на сына, молчит, но в молчании её теперь нет ни тяжести, ни осуждения. Наконец, спрашивает:       — Ты всё ещё слышишь его?       Инголдо не думает ни секунды прежде, чем ответить честно:       — Я не просто слышу его, мама, я говорю с ним… И не могу сказать, что мне это не нравится.       Мать на миг закрывает глаза, шевелит губами:       — О, Эру… — шепчет она горько.       Индис снова смотрит на сына, обхватывает ладонями его лицо:       — Прости меня, мой маленький золотой нолдо, за прошлый раз! За то, что не услышала тебя по-настоящему, не поняла… Не приняла сразу.       — Всё хорошо, мама… Всё будет хорошо! — Арафинвэ хотел бы, очень хотел бы ей всё рассказать прямо сейчас, но нельзя. Просто невозможно. — Сейчас мне нужно ехать. Мы увидимся скоро. Как только я всё решу. Ты веришь, что я всё решу?       — Конечно, я верю! Только ты и решишь, только ты и сможешь, — Индис целует Арафинвэ в лоб, прижимается губами и никак не хочет его отпускать.       — Мне пора, — шепчет Инголдо, мягко отстраняется и поднимается на ноги.       Уже на пороге Арафинвэ догоняет последнее напутствие Индис:       — Сбереги себя!       Арафинвэ оборачивается, улыбается светло и беззаботно:       — Обязательно!       Как только Инголдо оказывается в широком коридоре, улыбка его истаивает, превращаясь в вымученную гримасу. Её остатки успевает увидеть Эонвэ, ждущий неподалёку:       — Всё хорошо?       — Нет, — больше Арафинвэ ничего не может сказать, только смотрит потускневшими вдруг глазами на майа.       Эонвэ находит руку Инголдо, нежно сжимает пальцы:       — Поедем в сады Йаванны. Что-то узнать мы сможем только там. Но прежде нужно уложить тебя спать. Всё остальное после.       Вспомнив собственное предложение, которое он легкомысленно бросил Эонвэ на подъезде ко дворцу Ингвэ, Инголдо слегка краснеет. Он понимает, что майа сейчас не имеет в виду ничего подобного, но сам избежать непрошеных мыслей не может.       Надо же, — насмешливо тянет голос внутри. — Целомудренный Арафинвэ, а вон какие страсти… Но, знаешь, при всей моей нелюбви к айнур, я как-то не догадался поставить хоть кого-то из них на место членом в…       Заткнись! — Инголдо едва не выкрикивает это вслух и заливается краской окончательно.       

***

      В садах Йаванны Арафинвэ и Эонвэ оказываются глубоким вечером. Уже на подъезде оба они чувствуют упоительно-сладкий запах цветов и видят тёплое, золотистое мерцание, окутывающее выступающие из темноты кусты и деревья. Их встречают молчаливые, но улыбчивые майар и провожают к тому самому флигелю, о котором говорил Инголдо. Небольшое светлое здание с высокими окнами прячется в зарослях белой акации на берегу тихого пруда. Оно было построено специально для гостящих здесь эльдар, ищущих покоя и безмятежности во владениях Кементари.              — Валиэ сейчас прибудет, — шелестит мягким голосом один из майар и тихо прикрывает за собой дверь. Арафинвэ и Эонвэ остаются вдвоём. Майа снимает верхнюю одежду, аккуратно укладывает на сундук у стены. Нолдо бросает короткий взгляд через проём в одну из соседних комнат. Вид большой кровати, застеленной кремовым покрывалом, заставляет его снова смутиться.              Деликатный стук предваряет вопрос из-за двери:              — Я могу войти? — это Йаванна пришла, чтобы поприветствовать своих гостей.              Эонвэ торопится сам впустить валиэ, открывает дверь. Кементари проходит внутрь, вместо формальных приветствий обнимает по очереди майа и короля нолдор. Все они рассаживаются вокруг небольшого круглого стола в центре комнаты. Матовые светильники над головой проливают тёплый неяркий свет, оставляя углы комнаты в полумраке. Несколько майар проскальзывают через дверь, выставляют на стол блюда с фруктами и хлебом, несколько кувшинов вина и снова исчезают. Из всех присутствующих в пище нуждается только Арафинвэ, но и Йаванна, и Эонвэ рады просто составить ему компанию, и потому майа наливает вино в три бокала.              Разговор течёт просто, хотя тема его тяжела. Йаванна рассказывает о том, как обнаружила пропажу, обо всём, что видела и слышала тогда. Все трое понимают, что ничего из её слов не проливает свет на ситуацию, но больше Кементари нечего сказать. Сады её открыты для всех, за гостями никто не следит, ибо многие как раз и ищут здесь уединения. Кто был в её садах в тот день, сама Йаванна не знает, так же как и её майар. Или по крайней мере они говорят, что не знают. Но о том, что они могут быть не честны с Йаванной, ей горько даже думать.              Обсудив с Арафинвэ и Эонвэ известные детали происшествия, а скорее их отсутствие, Кементари собирается уходить. Напоследок она говорит Арафинвэ о том, что сады закрыты для всех с момента обнаружения кражи, но для него они доступны во всей полноте. Он может осматривать всё, что считает нужным, и говорить с любым из её майар столько раз, сколько потребуется. Лишь самой Йаванны не будет здесь завтра, ведь Варда попросила её прибыть в Ильмарин накануне собрания валар в Маханаксаре.              Едва за Йаванной закрывается дверь, как Арафинвэ устало откидывается на высокую спинку стула, закрывает глаза:              — Ты уверен, что тебе не нужно торопиться к Манвэ? Он ведь ждёт тебя уже давно.              Вопрос застаёт Эонвэ врасплох. Он вскидывает брови:              — Ты хочешь, чтобы я ушёл, Инголдо?              Король нолдор ничего не отвечает. Встаёт со стула, берёт майа за руку, ведёт в одну из спален. Ту самую, кровать в которой уже успела его смутить.              Разувшись, Арафинвэ падает на постель, Эонвэ остаётся стоять рядом. Инголдо снова и снова обводит фигуру майа взволнованным взглядом, наконец встаёт на колени и начинает раздеваться. Колени его проваливаются в перины, он путается в королевских тряпках, но упрямо избавляется от одежды.              — Зачем ты это? — Эонвэ садится на край, не знает, куда деть руки.              — Я хочу близости с тобой. Если ты не согласен на ту, что я прошу, то, может, мы попробуем иную?              — Она для тебя и для твоей жены, — ничего правильнее и нелепее майа никогда не говорил.              Арафинвэ кривится, в его больных, невыносимо голубых глазах — вызов, наигранная провокация.              — Я могу занять её место. Для тебя.              Инголдо ложится на спину так медленно… А может, просто время загустело, засахарилось и теперь держит Эонвэ в ловушке, как муху. Он заторможенно моргает, глядя, как, опустившись на постель, Инголдо сгибает ноги в коленях, раздвигает их в стороны. У него лицо спокойное, до невыносимости. Майа схватил бы его за плечи, тряс бы, приговаривая: Что ты делаешь?! Но он не смеет коснуться руками. Он лишь ложится рядом, вжимается лбом в плечо нолдо. Говорит всё же:              — Это неправильно.              — Всё, что может быть между нами, — неправильно, — Арафинвэ протягивает руку в сторону, вслепую находит ладонь майа.              — Дружба? — Эонвэ решается чуть отстраниться, прижимает к губам холодные пальцы Инголдо.              — Разве дружба — это не любовь? — Арафинвэ всё так же убийственно спокоен. Его раздвинутые колени заставляют майа закрыть глаза.              — Если так, то чего ещё тебе не хватает?              — Того же, чего и тебе, — Арафинвэ знает, что режет словами, но нужно либо решить что-то прямо сейчас, либо отсечь навсегда. — Слияния.              — То, о чём ты просишь, — поглощение, а не слияние… Посмотри на меня, — Эонвэ касается едва лица Арафинвэ, поворачивает его к себе.              — Если меня не поглотишь ты, меня поглотит тьма, — Арафинвэ придвигается к Эонвэ совсем близко, тянет его на себя за плечо, опуская одно колено.              Майа не сопротивляется больше. Он оказывается над Инголдо, опирается руками по обе стороны от него. Арафинвэ кладёт одну руку на поясницу Эонвэ. Тот всё ещё одет, но Инголдо забывает об этом почти сразу. Как забывает он о том, что видел в простой телесной близости вариант, который сможет удовлетворить их обоих.              Майа склоняется к лицу Арафинвэ, прижимается губами к его губам. Это не поцелуй, но спущенная тетива. Эонвэ распахивает глаза, заливая нолдо под собой бесконтрольным, ослепительным потоком силы. Арафинвэ начинает бить крупная дрожь, он почти стучит зубами, хватается за плечи майа. Захлёбываясь воздухом, шепчет:              — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…              Эонвэ старается держаться на грани развоплощения, он то проступает неестественно чётко в окружающем пространстве, то растворяется в море света, утягивая Арафинвэ на самое дно. Арафинвэ под ним мотает из стороны в сторону головой, упирается руками в грудь, словно пытается оттолкнуть. А после, когда Эонвэ окончательно отпускает себя, он безвольно раскидывает руки в стороны, выгибается в надломанную дугу и разрывает тишину флигеля долгими, протяжными стонами. Он сливается с майа, то ли выпуская своё фэа за границу положенного ему мира, то ли впуская сущность Эонвэ в своё тело, неспособное вместить двоих, но делающее это вопреки всему.              Утром Эонвэ оставляет спящего Инголдо в постели и выходит из флигеля в сад. Он долго сидит на берегу пруда, вглядываясь в равнодушную водную гладь, пытаясь собраться с мыслями. Но сложно ответить самому себе на вопросы, которые так и не смог сформулировать окончательно. Майа всегда считал, что все создания Эру Илуватара — плод его любви к им же созданному миру, а значит, и сами они знают, что такое любовь, и полны ею уже потому, что существуют по воле любящего Творца. Но теперь всё изменилось. Теперь Эонвэ видит, что любовь была для него потенцией, возможностью, но не реальностью. И лишь теперь она свершилась, явилась во всей своей тихой, но всепоглощающей мощи, переопределила его бытие. И майа не знает, что с этим делать. Впервые, может быть, с начала времён он не знает, что делать.              День окончательно вступает в свои права, но Арафинвэ так и не показывается из флигеля. Пора вернуться и разбудить его. Внутри стоит тишина. Майа заходит в спальню, залитую солнечным светом. Он бьёт через окно прямо в лицо раскинувшегося на постели Инголдо, но тот не просыпается и даже не морщится. Глухая тревога наваливается на майа, он садится на край кровати, трясёт нолдо за плечо:              — Инголдо…              Тот не просыпается.              — Инголдо! — майа зовёт громче, трясёт сильнее. Ничего.              Страх бьёт под дых, хватает за горло. Это случилось! Случилось из-за него, Эонвэ. Ведь он знал, что нельзя, но поддался, сорвался, и теперь фэа Арафинвэ не может очнуться ото сна, застряло в неведомых даже самому майа закоулках этого мира. А может, и вовсе исчезло, рассеялось, не выдержав силы бесконтрольной и чуждой, которой стал Эонвэ, позволив себе то, чего позволять было нельзя.              — Инголдо… — сдавленный шепот.              Майа вскакивает с кровати, мечется по спальне. Что-то нужно придумать. Не может быть, чтобы вот так… Нужна помощь, но только к одному существу сейчас майа может обратиться. Эонвэ бросается к выходу, прямо за дверью вспыхивает ослепительным стремительным росчерком, опаляющим траву и деревья.              Совсем скоро он возвращается, и он не один. Высокая, тонкая фигура заходит во флигель вслед за Эонвэ. Мягко ступает босыми ногами по тёплому деревянному полу. Останавливается у постели.              — В какие опасные игры ты, оказывается, любишь играть, непоседливый майа, — мягкий голос с усмешкой.              — Это не игра! — выкрикивает Эонвэ, не справляясь с волнением.              — Ещё хуже, — спутник майа пожимает плечами.              — Ты поможешь? Вытащишь его?              — Помогу… — Светлые глаза, прячущие в глубине странные, дымчатые переливы, ловят взгляд майа. — А что взамен?              — Взамен? — Эонвэ удивлён и растерян. — Что я могу предложить тебе, чего бы ты не мог получить сам, если захочешь?              — Да… Да, ты прав. Но хочется соблюсти вежливость, знаешь ли. Получить твоё согласие… Ты не против, если я возьму его? — Бледная рука, звеня тонкими перламутровыми браслетами, подцепляет край покрывала и стягивает с Арафинвэ, обнажая его тело.              — Что? — до майа никак не доходит, чего хочет его визави.              Тот недовольно морщится, хмурит брови:              — Ты вроде не идиот, Эонвэ! Я хочу его. Хочу его трахнуть, здесь и сейчас.              Застыв сначала каменным изваянием, через несколько секунд майа вскидывается:              — Нет! Нет, это невозможно… Уйди! — Эонвэ делает несколько стремительных шагов к тому, о чьём присутствии уже успел пожалеть. Аметистовый шелк и шифон ложатся к чужим босым ногам, сверху с невозможно громким звоном падают тонкие браслеты. — Уйди… — шепчет Эонвэ.              — Ты же знаешь, что уже не уйду. А если и уйду, то он умрёт. И если будешь мешаться, он умрёт. И если мне не понравится что-то, он умрёт. Видишь, как много у него возможностей умереть, мой милый Эонвэ. И лишь одна — спастись.              Золотую бабочку Арафинвэ пришпиливает к кровати чужим телом. Чужие руки трогают его бесцеремонно, откровенно, на показ.              — Душно, правда? — голос, будничный и даже будто скучающий, обращается вдруг к Эонвэ. Тот непонимающе хлопает глазами. — Открой окна, — в голосе едва-едва сквозит раздражение.              Майа на ватных ногах ковыляет к окнам. Распахивает все по очереди настежь. Сквозняк врывается в спальню, вскидывает тонкую вуаль зелёных штор к самому потолку. После бросается к кровати, разбрасывает по подушке бледное золото волос Инголдо. Перекидывает одну прядь поперёк его лица. Чужие пальцы небрежно отбрасывают прядь обратно. Эонвэ, стоя на тёплом летнем сквозняке, закрывает глаза. Он ничего не видит, но он слышит. Эти звуки. Эти шорохи, поскрипывания, шлепки тела о тело. Редкие, но сильные. Звуки показательной экзекуции, публичной порки для одного зрителя. Эонвэ глотает слёзы.              Шлепки становятся чаще. Не смотри, не смотри! Майа открывает глаза. Колени Арафинвэ задраны к груди, всё его тело дёргается на каждом толчке, но лицо утешительно безмятежно. Непрошеный любовник Инголдо ускоряется, долбится в безвольное тело всё жёстче.              — Не надо так, — голос Эонвэ непривычно просящий, жалкий почти.              Светлый, дымчатый взгляд с интересом обращается к просителю:              — Хочешь, чтобы мы побыстрее закончили? Тогда иди сюда. Поможешь.              Эонвэ подходит к кровати, не смотрит вниз, только в насмешливые глаза напротив.              — Подрочи ему. Мне скучно, пресно. Сношаюсь словно с трупом… Давай, хочу, чтобы он кончил и сжался на моём члене.              От слов этих коробит. От того, что нужно сделать, коробит ещё больше:              — Он же ничего не чувствует. Как тогда… — майа не договаривает, не может.              — Ну почему же. Он чувствует всё, но потом всё равно не вспомнит, не переживай.              Внутренности скручивает в узел, сердце падает на дно желудка, вызывая едва ли не рвотные спазмы.              — Давай… Услуга за услугу. Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас ушёл?              — Я могу попросить помощи у других, — звучит глупо, невозможно просто. Детская попытка отсрочить неизбежное.              — Конечно, можешь. Не забудь только рассказать, как он оказался в таком положении. Хотя без разницы… Он будет мёртв ещё до того, как ты успеешь вернуться.              Сердце в желудке осыпается в гнилую труху.              Взгляд Эонвэ падает вниз под тяжестью вины и безысходности. Он скользит по лицу Инголдо: его слегка сведённые брови, ресницы длинные светлые, скулы, розоватые щёки, приоткрытые губы. Дальше — белая шея, гладкие молочные плечи, грудь, живот, едва напрягшийся член.              Эонвэ встает на колени на край кровати. Рука его тянется к Инголдо, замирает, не коснувшись. Пальцы дрожат, спина покрывается мурашками. Наконец майа дотрагивается до члена Арафинвэ. Он весь истаивает, растекается стыдом, сожалением, невозможным, немыслимым вожделением. Поглаживает неловко, накрывает ладонью, чувствуя, как наливается нежная тёплая плоть. Эонвэ ласкает трепетно, тягуче. То обхватывает плотно ладонью, то ослабляет захват. Оставляет лишь кончики пальцев, обрисовывающие контуры вен, проступающих всё ярче на члене. Майа не замечает больше, что тело Арафинвэ подёргивается от продолжающихся толчков. Весь растворяется в ласке, отдаётся до придушенных хрипов и слёз. Его ладонь движется вверх и вниз снова и снова, размазывает выступающие на головке прозрачные капли. Майа чувствует, как сам в паху набухает, наливается кровью. Но реальность настигает подсевшим, подрагивающим голосом:              — Давай, Эонвэ!.. Скорее. Выдрочи из него всё… всё…              Майа болезненно кривится, но слушается. Рука его срывается в ритм резкий и частый. Тело Арафинвэ выгибается непроизвольно, напрягается в оргазменной судороге, заливает себя и руку майа густой тёплой спермой. По ушам Эонвэ бьют чужие, протяжные, низкие стоны. Ещё несколько толчков, и всё замирает. Сам Эонвэ, Арафинвэ, его насильник, сквозняк и шторы на окнах.              Майа первым слезает с кровати, отходит к окну. Вечерний воздух так сладко пахнет акацией и немного нагретой за день водой. За спиной его раздаётся шуршание одежды, позвякивание украшений. После — шаги. Чужое тело прижимается сзади, притирается к ягодицам. Эонвэ это безразлично. Прохладные пальцы ложатся на шею, поглаживают, заставляют наклонить голову вбок. Такие же прохладные губы оставляют несколько едва ощутимых поцелуев:              — Ты так умиротворён, — голос снова певучий, тёплый.              В Эонвэ поднимается было что-то едкое и злое, но тут же вяло укладывается обратно:              — Делай, что обещал, — голос самого майа сухой и тусклый.              Смешок в самое ухо, притворный вздох сожаления:              — Я сделаю… Но мы ещё не закончили. Теперь твоя очередь. Снимем твоё напряжение. — Тонкая рука ложится на пах поверх одежды. — Ты ведь напрягся, Эонвэ? Член твой напрягся, пока мы с тобой насиловали Инголдо?              Что-то странное происходит с майа. Он не чувствует ничего. Смотрит будто со стороны — и на себя, и на своего мучителя, и на маленький флигель, в котором они находятся. Смотрит откуда-то сверху, совершенно беспристрастно, и ничего не хочет. Даже останавливать это всё не хочет. Может быть, хочет только дышать запахом акации и воды. Но внутри Эонвэ кто-то всё-таки остался, и этот кто-то думает и даже отвечает:              — Я не смогу.              — Брось… Сможешь. Всё получится. И потом… Я же не зверь. Обойдёмся рукой. Тем более что ты оказался вполне хорош в этом. Ты так славно управился с Арафинвэ, значит, и с собой управишься. Правда же?              Ответа от майа никто не ждёт. Чужие руки расстёгивают и снимают с него одежду, оставляют обнажённым и исчезают.              Через несколько мгновений голос раздаётся из кресла рядом с постелью:              — Я жду, Эонвэ.              Чем быстрее это начнётся, тем быстрее закончится. Майа возвращается к кровати и лежащему на ней Арафинвэ:              — Что я должен делать?              Чем быстрее начнётся, тем быстрее закончится.              — Ну… — тянется и тянется певуче. — Я хочу посмотреть, как ты будешь удовлетворять себя и кончишь ему на лицо.              Лицо самого майа вспыхивает краской унижения, на глазах снова выступают слёзы. На этот раз злые и кипучие. Но униженным он чувствует не себя, а того, кого любит:              — Зачем ты делаешь это?!              Ответ слегка задерживается. Раздаётся через несколько мгновений холодно и резко:              — Ты сблизился с ним, привязался. Так сильно привязался… И вот что из этого вышло. Я хочу, чтобы ты понял, что ты был неправ.              — Я понял! Этого больше не будет, — в Эонвэ проскакивает шальная надежда, что прямо сейчас всё можно прекратить.              — Конечно, не будет. Но так надёжнее. Начинай… Чем быстрее это начнётся, тем быстрее закончится. В этом ты прав.              Эонвэ никак не поймёт, как подступиться к Арафинвэ, к тому, что нужно сделать. Переступает с ноги на ногу, хочет и не решается обернуться, посмотреть на того, кто сидит в кресле за его спиной.              — Сядь сверху, — комментарий искрит презрением, но Эонвэ за него благодарен. Он сдвигает майа с мёртвой точки.              Забравшись на постель лицом к Арафинвэ, Эонвэ перекидывает через него ногу, зависает над его животом. Член давно опал, и майа не представляет, что нужно сделать, чтобы он встал снова. Ему тошно и душно, даже при раскрытых настежь окнах. Но к его ужасу всё оказывается проще, чем он сам думает.              — Сдвинься ближе к его лицу и сядь, — ещё одна команда, которую майа выполняет, не задумываясь.              Он перемещается к груди Инголдо, опускается на неё. Как только его промежность и мошонка прижимаются к тёплому телу, он чувствует первый толчок в паху. Опускает глаза, смотрит, как наполняется кровью собственный член, как показывается розовеющая головка из венчика крайней плоти.              Кровать проседает под весом ещё одного тела за спиной Эонвэ, на бедра ложатся нежные, узкие ладони. Чужие руки мягко тянут его немного назад, а после вперёд, покачивают туда и обратно, заставляя тереться о грудь Инголдо.              — Потрогай себя, — сладкий шёпот вливается в левое ухо.              Одна рука поднимается с бедра, берёт ладонь майа и кладёт поверх его члена. Помогает обхватить стремительно набухающий ствол пальцами. Водит руку Эонвэ по члену в такт неспешным покачиваниям.              — Тебе ведь хорошо с ним… Так хорошо.              Эонвэ впивается взглядом в лицо под собой, мечется по нему, пока не останавливается на губах. Неплотно сжатых, отчего-то бледноватых сейчас, чётко очерченных губах Инголдо.              Обе руки снова берутся за бедра майа, приподнимают, толкают вперёд. Теперь его член над самым лицом Арафинвэ. Одной рукой он упирается в стену за изголовьем, вторая двигается в ровном, жёстком ритме.              Чужие пальцы оказываются между ягодиц, поглаживают вход, заставляя непроизвольно сжаться. Но они всё равно проталкиваются, протискиваются внутрь. Трахают Эонвэ в рассинхрон с его собственной рукой, и это сбивает и возбуждает майа одновременно. Возбуждает. Эонвэ передёргивает, но он не сопротивляется. Уже плевать. Всё уже случилось. Он сжимает до скрипа зубы, рука его на члене дёргается истерично и часто. Пальцы внутри также истерично вытрахивают из него остатки мыслей. Одна рука перехватывает его поперёк живота:              — Давай, кончи на него. На его прекрасное лицо… Такой нежный, нежный Инголдо, — больше не шёпот, но низкое, мурлыкающее почти бормотание в полголоса подхлёстывает Эонвэ.              Он наклоняется ниже, сползает рукой по стене, стонет, стонет, стонет и выплёскивает длинные, белесые струи на шею, лицо и волосы Арафинвэ. Дышит в захлёб, не моргает, широко раскрыв глаза. Он не заметил, когда пальцы из него вытащили, и теперь чувствует лишь легкое жжение внутри.              Эонвэ ложится на спину рядом с Арафинвэ, не касаясь его, и закрывает глаза:              — Я всё сделал, как ты хотел. Теперь твоя очередь.              — Конечно. Всё, как договаривались, — будничный тон согласия обжигает майа.              Рядом разливается чужая сила, неведомая Эонвэ и уж тем более неподвластная. Густая, слегка звенящая будто, оставляющая на языке сладость с терпким послевкусием. Майа не открывает глаз, ждёт молча. Сила исчезает так же внезапно, как и появилась. На лоб ложится мягкий поцелуй:              — Очнётся через пару часов и помнить ничего не будет. Но, Эонвэ… — легкое посмеивание заставляет майа снова напрячься. — Я, увы, был не слишком аккуратен, и этого он вряд ли сможет не заметить. Ты уж придумай какое-то объяснение… А то выйдет конфуз.              Неторопливые шаги, звук открываемой двери:              — Поздравляю с вашем чудесным первым разом. Настоящим первым разом.              Дверь захлопывается. Эонвэ поворачивается на бок, спиной к Инголдо, и заходится в глухих рыданиях.                                                                                                         

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!