Вернутся к фанфику

Глава XV

17 мая 2026, 02:30
      В одном из залов Нарготронда, под сенью каменных деревьев, Эремо сидит напротив короля Финрода и мучается сожалением. Его приняли в подземной крепости как гостя, ему предложили дружбу и будущее, к которому он всегда стремился, а он не нашел в себе смелости рассказать всю правду. С другой стороны, правда и ему не известна в полной мере. Эремо берет себя в руки, расправляет плечи:       — Я действительно до сих пор не понимаю, кого встретил в пути из Хитлума. Но если ты еще хочешь меня слушать, то я готов рассказать всё с самого начала.       — Я хочу, Эремо, — Финрод не выглядит даже разочарованным, и от этого еще неудобнее. — Это важно. В моих землях бродят двое чужаков, которые странным образом сумели скрыться от лучших дозорных королевства. Конечно, я хочу знать, что произошло.       Эремо рассказывает Финроду историю своего путешествия бок о бок со странными попутчиками. Он говорит и про первую встречу, когда его чуть не сожрали волки, и про ночные разговоры с Арандором, и, смущаясь, но стараясь не отводить глаза, про близость Арандора с Курувилем, и про то, как они расстались. На этом моменте король подается вперед, опирается локтями на колени, слушает особенно внимательно.       — Я не видел никаких иллюзий. Просто бежал один, как они и просили, но, кажется, твои люди из Минас Тирит видели что-то. В какой-то момент, когда меня уже почти поймали, часть дозорных бросилась в сторону, будто преследуя кого-то, но никого там не было, Владыка… Значит, колдовство Курувиля сработало? — Эремо вопросительно смотрит на задумчивого Финрода. — Это ведь было колдовство?       Молчание в ответ. Фелагунд трет подбородок, откидывается обратно на спинку:       — Да, это было колдовство…Но скажи мне, если бы я попросил тебя описать каждого из них одним словом… двумя… какие слова ты выбрал бы? Я не про рыжие волосы или высокий рост… Ты понимаешь?       — Понимаю, — Эремо кивает головой, берет паузу. Он думает буквально несколько секунд, потом отвечает уверенно: — Красота и тревога. Курувиль красивый… по-нездешнему… Не знаю, как объяснить. Я видел его без одежды… И его лицо… От него сердце щемит. Арандор же… Он говорит такие вещи, от которых не знаешь, куда себя деть. Они оба такие… Их будто не должно здесь быть. Просто не должно быть в этом мире. — Эремо сникает: — Не могу выразиться точнее, прости!       — Нет, нет! То, что ты говоришь, очень важно. Это поможет понять, просто не сейчас. Но я уверен, что мы разберемся.       — Если они не синдар, то кем же они могут быть?       — Не знаю, Эремо. Не знаю…       В зале снова ненадолго наступает тишина.       — Владыка… — Эремо заглядывает Финроду в лицо. — Прости меня за ложь. Я всё еще хочу служить тебе здесь, а потом в Дортонионе, под началом твоих братьев. Но если сочтешь, что я не достоин теперь, я пойму и приму.       — Не хочешь больше искать своих таинственных спутников? — Финрод смотрит в ответ немного лукаво.       Эремо смущается. Конечно, Фелагунд понял, что он шел за Арандором и Курувилем. От этого почему-то неловко:       — Не хочу… — Эремо роняет голову, трет лицо ладонями. — Опять вру! Я хочу, но я не стану их искать. Это не мой путь, я уверен теперь.       — Ты снова признаешься во лжи, — Финрод совсем смягчается, но Эремо всё равно пугается — вот сейчас его выставят всё же вон. — Разве это не достойный поступок? Тем более что признаешься ты во лжи перед самим собой, а это намного сложнее. — Король поднимается с кресла, разведчик тоже. — Эремо, я хочу, чтобы ты остался, и я уверяю тебя, я ни секунды не считал тебя недостойным моего дома или дома моих братьев. Все мы ошибаемся, вопрос лишь в том, что мы делаем после с последствиями своих ошибок.       Эремо наконец выдыхает. Потом вдруг улыбается, прячет улыбку, откашливается:       — Ты говорил, что Тиннор один из лучших и мог бы многому меня научить до отправки на границу. Я бы очень хотел этого… если, конечно, он согласится.       Финрод вскидывает брови, усмехается довольно:       — Он согласится. Хотя бы для того, чтобы вволю погонять тебя на тренировках. — Рука короля уверенно ложится на плечо Эремо. — Шутки шутками, но Тиннор и правда один из лучших, и он очень ответственный и радетельный учитель. Ты будешь в надежных руках.       — Спасибо, Владыка. — Эремо на радостях хочет обняться с Фелагундом, но пока еще не может на такое решиться.       Финрод отправляет Эремо завтракать, а после говорить с Тиннором. Сам берется за государственные дела. Но весь день, чем бы ни занимался король, в мыслях его плещутся чужие слова: «колдовство», «красота», «тревога»… «их не должно быть в этом мире»… и собственные размытые ощущения: тьма, лёд, отчаяние, яростное до зубовного скрежета упорство…       Желая успокоить фэа, совсем уже в ночи, Финрод берется за лютню. В тишине и полутьме своей спальни он перебирает струны, но успокоение не приходит. Напротив, пальцы его двигаются всё быстрее и быстрее, мысли пляшут под эти дикие переборы: красота, тревога, не должно быть в этом мире… рассыпаются жгучие искры, проваливаются в абсолютную тьму, тьма выпускает ледяные стрелы, попадает в самое сердце, но шепчет нежно и сладко… Колдовство, ярость… Крики внутри собственной головы: Не трогай, не трогай его!       Финрод зажмуривается, струны рвутся одна за другой. Тишина. И ясный, глубокий голос, который Фелагунд не спутает ни с чем и никогда:       — Кто посеял ветер, тот пожнет бурю!       Король открывает глаза, теперь он совершенно спокоен. Он знает, кого встретил Эремо, он знает, кого встретил он сам. Жаль лютню, но можно починить. Финрод откладывает пострадавший инструмент, встает, идет в соседний со спальней рабочий кабинет. Садится за стол, достает несколько кремовых, гербовых листов. До утра он пишет письма. Нолофинвэ, Майтимо, братьям в Дортонион, Кирдану Корабелу. Вряд ли кто-то послушает, кроме своих. Но все же…Наконец, берется за последнее письмо. Задумывается ненадолго. Перед глазами, как живые, встают два облика, такие разные и такие неуловимо похожие. Тьелкормо и Атаринкэ. Дерзкие, цепкие, такие жестокие порой. Наверняка скажут, что Артафиндэ снова бредит, раз предполагает, что Моргот выбрался из Ангбанда. Финрод улыбается — горько, радостно, с надеждой — и продолжает писать.       

***

      Бледность лица, уходящая едва ли не в зеленоватость, запавшие щеки, брови, сведенные даже во сне — Мелькор разглядывает Майрона и не видит ничего утешительного. После того приступа в чахлой роще, когда они чуть не столкнулись с Артафиндэ нос к носу, майа совсем сдал. Он, конечно, держит спину ровно, бросается дерзкими улыбками и громкими словами, но огонь его больше не слушается и тело неумолимо слабеет.       Мелькор ведет их к переправе через Нарог, после которой останется лишь прямая до Эглареста. Что будет там, вала не знает. Он не знает даже, что будет завтра. Идет на чистом упорстве и животном страхе, который нет-нет да и схватит за горло, шепнет на ушко: «Если умрёт, зароешь его на месте или понесешь обратно в Ангбанд?» Майрон тоже тащится на упорстве, а еще на остервенелой преданности. Доводит Мелькора до ручки, бубня в темноте себе под нос, что давал слово служить Тьме и не может его нарушить. Смерть уважительной причиной не считается. Мелькору от этого хочется то придушить его, то зацеловать его осунувшееся лицо, то просто завыть от тоски и выкосить Тьмой всё живое вокруг.       Сейчас Мелькор сидит тихо, старается Майрона не разбудить. Но майа всё равно открывает глаза и сразу же упирается взглядом в мрачное лицо тёмного вала:       — Дыру во мне просмотришь, — сипит он со сна, садится, бросает взгляд в небо — самый разгар дня.       Все предосторожности, которые соблюдались до последнего приступа Майрона, они как-то незаметно отбросили одну за другой и теперь идут при дневном свете, всё меньше заботясь об укрытиях. И как это ни удивительно, пока с ними ничего не случилось. Майрон мрачно шутит, что если ты достаточно злой и отчаявшийся, то ни одна беда не захочет с тобой связываться. Мелькор молчит о том, что, кажется, этому миру настолько на них наплевать, что он даже не снисходит до их убийства. Как бы то ни было, их это устраивает.       Майрон туго переплетает волосы, отказывается от еды, молча ждет, когда соберется Мелькор. Идут также молча. Рощи сменяются лугами, луга — совсем неприглядными каменистыми пустошами. Вместе с пейзажами сменяются дни и ночи. Иногда Майрон оживает, говорит без умолку, смеется так, что спугивает притихших в зарослях птиц. Его шутки — это шутки висельника, его бравада — агония духа. Но много хуже, когда он сникает. Тогда Мелькор идет за ним след в след, прожигает взглядом его затылок, считает собственные вдохи-выдохи. Иногда начинает высматривать, не видно ли рядом воронов — посланников Мандоса. Мелькор почти уверен, что тот не имеет никакого отношения к ране Майрона и птицы его лишь способ сказать о том, чего ни тёмный вала, ни его майа пока не понимают. Но как же хочется, оказавшись в Валиноре, свернуть одной из этих пернатых тварей шею, а тушку затолкать Намо в глотку! Нервирует очень…       Ветер приносит запах воды, пологие холмы расступаются, открывая взгляду узкую, мутную ленту Нарога. Песчаный берег прихотливым изгибом тянется вправо и влево насколько хватает взгляда. Ничего не растет на нем, кроме высокой желтовато-серой травы с шуршащими на ветру растрепанными метёлками соцветий. Готовящееся к закату солнце рассыпает по воде дрожащие блики, слепит глаза. Майрон щурится, прячется от назойливого света за выставленной перед лицом ладонью:       — Давай только не вплавь. Прошлого раза до конца времен хватило.       Мелькор неслышно подходит сзади, прижимается грудью к спине майа. Он подставляет лицо под извивы рыжих прядей, вытянутых ветром из не слишком уже аккуратных кос. От этого щекотно и странно-смешно. Вала морщится, утыкается лицом в теплую макушку, шепчет:       — Осталось немного.       — Да… Как на четвереньках до Утумно. Пойдем уже, — Майрон насмешливо фыркает, но с места не сходит. Секунды падают, как тёплые, намытые когда-то водой камешки падают в карман. Их можно собрать и унести с собой, и перебирать в кармане, когда совсем тошно. Только Майрон не склонен к сентиментальности и карманы его давно зашиты наглухо, но… Он не оборачиваясь находит ладонь Мелькора и ведет его к воде, не выпуская из своей руки. Тёмный вала послушно идет следом. Почти у самой кромки воды Майрон сворачивает, и они продолжают путь по берегу на север.       — Что мы ищем? — наконец спрашивает Мелькор.       — Брод, — отвечает майа.       Брод они находят чуть выше по течению. Нарог пенится между песчаными отмелями, которые то тут, то там перемежаются наполовину утопленными в воде валунами. Кое-где удается идти по ним, где-то приходится спускаться в воду.       Выбравшись на противоположный берег, Майрон стаскивает в очередной раз промокшие насквозь сапоги. Вылив воду, он надевает один сапог. Со вторым справиться не удается. Мокрая кожа никак не лезет, задирает такую же мокрую штанину. Майа закидывает сапог в прибрежные кусты:       — Какое же дерьмо! …Река эта… Горы, эльфы… — Майрон садится прямо на песок, роняет голову на согнутые колени. — Сжечь всё к балрогам…       — Еще недавно ты “возможно” хотел путешествовать вечно, — Мелькор стоит над майа, скрестив руки на груди.       Тот ничего не отвечает, только поднимает голову и бросает на вала уничижительный взгляд.       — Я говорил, что тебе станет скучно, — Мелькор устало вздыхает и идет в кусты за выброшенным сапогом.       — Мне не скучно! Мне отвратительно! — кричит ему в спину майа.       — Значит, отвратительно стало раньше, чем скучно, — Мелькор возится в кустах, с недовольным кряхтеньем вылезает из них. — В одном ты прав: сжечь всё к балрогам.       Тёмный вала возвращается к Майрону, протягивает сапог:       — Обувайся. — Приподнимает бровь, усмехается: — Или тебя обуть?       — Не надо, — мрачно бурчит майа, забирает сапог, кое-как всё же натягивает его на ногу.       Мелькор подает руку, помогая подняться. Теперь остался лишь путь до моря. Вала никогда не видел Эгларест собственными глазами, но он знает о нем не понаслышке. Целой мелькоровой армии не удалось в свое время взять этот город ни штурмом, ни измором. Придется взять его теперь, вдвоем. Не силой, конечно. Но Мелькору нужен корабль, а кораблю нужна команда. И самое время подумать, как это всё можно получить. Только что же тут думать, когда сама идея бредовее некуда, с какой стороны ни посмотри.       — Разберемся, — Мелькор не замечает, как говорит сам с собой.       — А? — Майрон бросает на вала вопросительный взгляд.       — Ничего, — Мелькор рассеянно взмахивает рукой, шагает вперед, уставившись себе под ноги.       Но Майрону не нужно ничего объяснять. Он чувствует Мелькора слишком хорошо.       — Эй, — Майрон улыбается, слегка лишь натянуто. Мелькор оборачивается. — Действительно, разберемся, — улыбка майа становится вдруг совершенно искренней. — Все же знают, что делать в такой ситуации: вырезать тэлери, украсть корабли, доплыть до места, сжечь всё вместе с гаванью.       Мелькор закатывает глаза, но не может не улыбнуться в ответ:       — Давно ли ты поклонник Феанаро?       — Единственный приличный нолдо. Жаль, что плохо кончил. — Майрон как-то приободряется, встряхивается. Шаг его становится привычно упругим и четким. Он обгоняет Мелькора, попутно толкая слегка в плечо.       — Давай, хочу скорее осчастливить Эгларест нашим появлением.       Темный вала прибавляет ходу.       

***

      Тревожные дни настали в Тирионе. Все знают, что королевских кузнецов вместе с главой их Нардилом сам же король велел взять под стражу. Все знают, что содержатся они во дворце. Никто не знает, что происходит там с ними и как долго это продолжится.       — Разве может один эльда отбирать у другого свободу, даже если он король? — этот вопрос задает Арафинвэ его жена, его же задают ему жены кузнецов, одна за другой приходящие в приемную.       — А разве нет? — отвечает им Арафинвэ. — Разве не должен король прежде всего заботиться о благе своего народа? И разве не является поиск и искоренение зла такой заботой о благе? Валар ведь тоже, скорбя и сожалея, наказали тюрьмой одного из них же. Почему же эльдар не должны поступать также?       Кто-то из эльфиек смущается, кто-то возмущенно вскидывает брови:       — Ты сравниваешь наших мужей с Морготом, Владыка?       Инголдо отрезает:       — Предательство есть предательство. — И вежливо выставляет их одну за другой из дворца.       Только королеву ведь из дворца не выставишь. Эарвен снова требует от Инголдо отпустить кузнецов или хотя бы позволить им повидаться с семьями.       — Нет, — король, не поднимая глаз на жену, невозмутимо продолжает просматривать снова накопившиеся письма.       — Почему? — Эарвен также невозмутимо продолжает его пытать вопросами по кругу.       — Потому что это может навредить поискам вора.       — Как?       Арафинвэ чувствует, что в битве терпений он рискует проиграть жене, но еще держится:       — Я уже объяснял тебе вчера. И позавчера. И два дня назад.       — Возможный сговор? Ладно… допустим. Почему не пускаешь малых детей? Они тоже участники сговора? — голос Эарвен холоднее льдов Хелькараксэ.       — Зачем им это? Видеть отца в заточении? — Инголдо наконец отрывается от писем.       — А ты позволь им встретиться в гостевых покоях, — Эарвен не уступает.       И не уступит, — со смесью уныния и уважения думает Инголдо. Но отвечает снова лишь:       — Нет.       — Почему? — лёд даже не думает трескаться.       — Потому что таково решение короля, — Инголдо вступает на опасную почву.       В Эарвен не меняется ничего. Ни взгляд, ни выражение лица, ни поза. Но вопрос ее почти издевка:       — Решил спрятаться за титулом?       — Решил закончить этот разговор.       — Пусти меня к кузнецам.       — Нет!       — Почему?       — Хватит! — Инголдо проигрывает, как и ожидал.       — Ты кричишь, потому что знаешь, что неправ, — королева поднимается со своего места. — Я приду снова. И мы снова будем говорить.       Дверь за ней закрывается тихо и аккуратно. Арафинвэ живо представляет, как разразится сейчас криком, воплем даже, таким, что у самого заложит уши и прихватит горло. Может, затопает в припадке ногами. Вместо этого наливает себе вина, выпивает разом, капая на грудь. Гонит мысль о том, чтобы бежать к Эонвэ. Он бы и побежал, если бы хотел поговорить или помолчать рядом. Но Арафинвэ хочет другого и оттого чувствует себя так, будто пользует майа. От этого тошно, и он никуда не идет. Заставляет себя взяться за дела, до вечера возится с бумагами. Но и в этом есть лукавство. Инголдо знает, что если он задержится надолго, то Эонвэ сам придет искать его. И сидит, и сидит в кабинете, словно в засаде. И майа правда приходит. Король по стуку понимает, что это он. Бросает резкое, холодное «да», разрешая войти.       Эонвэ заходит уверенно, но без вызова. Подходит к самому столу, касается края листа, на котором Арафинвэ пишет острым, размашистым почерком. Рука короля замирает, взгляд врезается в лицо майа.       — Целый день не видел тебя, — Эонвэ спокоен под напором чужих глаз.       — Некогда, — это звучит грубо, и грубость эта несправедлива, Арафинвэ знает. От этого еще гаже.       — Ты злишься на меня?       — Не на тебя. На себя… за то, чего от тебя хочу.       Майа чуть вздергивает подбородок, будто сопротивляясь гнету сожаления, которое хочет заставить его опустить голову:       — Это всё, чего ты хочешь?       Арафинвэ совершенно меняется, лицо его искажается, обретает выражение резкое, едва ли не хищное и вместе с тем высокомерное. Глаза темнеют, наливаются густой и едкой мутью. Он встает из-за стола, выходит к Эонвэ. Майа поворачивается к королю, кончиками пальцев касается столешницы позади себя. Арафинвэ напирает, вжимается в Эонвэ грудью, животом, бедрами, словно приклеивается намертво. Руки его прижаты к собственным бокам, лицо отвернуто в сторону. Эонвэ прикрывает глаза, готовится к неведомому. Возле уха раздается непривычно низко, насмешливо:       — Можешь предложить что-то еще?       Дыхание Арафинвэ всё громче, тяжелее и чаще. Он сам наваливается сильнее, сжимает вспотевшие ладони в кулаки. Эонвэ отцепляется от стола, его руки ложатся на спину нолдо, поглаживают мягко:       — Не надо, Инголдо. Не надо. — Одна рука перемещается на золотистый затылок, зарывается в тёплые у головы волосы. — Всё наладится. Мы всё исправим.       Инголдо уплывает, утекает весь в эти прикосновения, эти утешения. Он прячется лицом у майа в изгибе шеи, несколько раз судорожно вздыхает.       — С тобой повидаться кое-кто хочет. Но если сейчас это сложно — скажи. Можно отложить на потом, — Эонвэ шепчет тихонько, прижимая нолдо к себе.       — Кто же? — Арафинвэ поднимает голову, замученно смотрит на майа.       — Там Варда в саду. — Эонвэ не удерживается, касается осторожно бледной щеки Инголдо. — Но она поймет, если скажу, что сейчас ты не готов к встрече с ней. Об этом не беспокойся.       Какое-то время Арафинвэ сомневается, мается в нерешительности. О том, что на самом деле он делает с королевскими кузнецами, знает только он сам, Эонвэ, Россалиндэ и пара охранников, с которыми он говорил лично. И никому из валар о том, что делается в Тирионе, знать не нужно. Готов ли ты врать — самозабвенно, вдохновенно? Так, как не врал может с тех самых пор, как влез пальцами в десерт для званого ужина, а свалил всё на других детей? — ехидный голос Феанаро проклевывается будто издалека. Но он больше не пугает, даже не настораживает. Готов, — вот и весь ответ Арафинвэ.       — Не нужно откладывать. Я в порядке. Пойдем скорее, нехорошо заставлять Варду ждать.       Дальний уголок сада прячется в густо-синем бархате опустившейся ночи, проступает лишь едва различимыми, будто нарисованными силуэтами чёрных кустов и деревьев. Но Эонвэ отводит короля нолдор еще дальше в садовые дебри, и взгляду их предстает прозрачное, нежное свечение — почему-то кажется, что подойди ближе — и оно зазвенит, серебряно и тонко. Свечение это окутывает фигуру Владычицы звёзд, сидящей под деревом прямо на траве. Она задумчиво перебирает складки своей лёгкой юбки и выглядит даже умиротворенной. Арафинвэ и сопровождающий его майа собираются уже подойти ближе, но сбоку от них раздается звук частых шагов — из мягкой темноты появляется Россалиндэ.       — Надо же, какая неожиданность! — голос Лотэ искрится очевидно поддельным весельем. — Тоже любите гулять по ночам?       Брови Арафинвэ удивленно ползут вверх. То неприятное, демонстративное кривляние, которое он сейчас видит, для Лотэ совсем не свойственно.       — У нас здесь встреча… — Эонвэ пытается вступить в разговор, но Россалиндэ резко перебивает:       — Да уж я вижу. — Она делает несколько шагов по направлению к Варде, бросает через плечо: — Какая редкая возможность поприветствовать Владычицу звёзд.       — Эонвэ! — Варда машет рукой, рассыпая крохотные алмазные блики на браслетах, отражающих ее собственное приглушенное сияние. — Король Арафинвэ, дорогая Лотэ! — Валиэ поднимается с земли, отряхивает шелк юбки.       — Владычица, я так давно не видела тебя! Как я рада, — Россалиндэ берет Варду за протянутые руки, пожимает тонкие, прохладные пальцы. Та целует эльфийку в лоб.       Деликатный полупоклон Арафинвэ Варда принимает с теплой улыбкой:       — Прости, что вот так являюсь в ночи, но мне хотелось простого разговора с тобой. Не как валиэ с королем, а как друга с другом.       — Значит, будем говорить как друзья, — Арафинвэ улыбается тонкой, стеклянной улыбкой в ответ. Слова соскальзывают с языка легко, как по маслу.       Россалиндэ переводит на Инголдо острый, пристальный взгляд:       — Может, мне стоит уйти?       Стекло королевской улыбки осыпается. Сказать «да» — значит выбить еще одну подпорку из-под собственной жизни, которая и так едва держится:       — Что ты, останься. Какие же могут быть от тебя секреты. — Инголдо вопросительно смотрит на Варду, словно прося подтверждения: «Ведь правда?» Но больше этого подтверждения ему нужно спрятать глаза от Лотэ.       — Конечно, останься! — Варда ощущает то напряжение, что висит вокруг. Как же измотали их всех подозрения и страхи, раз всё теперь так. Валиэ почти уже сожалеет о том, что после кражи света обратилась за помощью к Арафинвэ.       Подает голос Эонвэ:       — В этой части сада не на что сесть, — майа как-то виновато пожимает плечами. — Но можно и на траву.       Вместо ответа Варда спокойно возвращается на свое прежнее место и усаживается на примятую уже зелень. Остальные следуют ее примеру.       Беседа течет неторопливо, и можно было бы подумать, что и вовсе ничего не происходило в Валиноре и Владычица звёзд лишь из любви решила навестить своих дорогих друзей-эльдар. Но даже это отдает фальшью, аляповатой подделкой. По крайней мере для Инголдо. Он перешептывается в мыслях своих с Феанаро:       — Дружба — это связь между равными. Я всегда говорил.       — Считаешь, что мы айнур не ровня?       — Это они так считают. И ты это знаешь. — Феанаро вдруг переходит на тон покровительственный, как в детстве почти. — Не надо играть со мной, маленький золотой нолдо. Я вижу тебя насквозь. Буквально. — Смешок непривычно теплый, мягкий.       — Знаю, — как легко соглашаться теперь. Удивительно.       Арафинвэ слушает рассказы Варды о новостях из разных уголков Амана, но смотрит он на Эонвэ и только.       — То, что с ним, — не дружба. Не волнуйся, — всё еще покровительственное тепло старшего брата. Немыслимо для настоящего Феанаро.       Это точно не то, о чем хочет думать сейчас Инголдо, и потому он переходит к тому, что считает сутью сегодняшней встречи:       — Я всё еще не нашел вора.       — Я знаю, — Варда говорит легко, старается не нагнетать. — Но я также знаю, что ты делаешь всё возможное. — Она поднимает лицо к небу, к своим детям-звёздам. — Может быть, мы пока и не должны узнать, кто это был. Может быть, еще не пора.       Инголдо не смотрит ни на небо, ни на Варду, ни на Эонвэ больше. Теперь его слова для Россалиндэ:       — А мне кажется, что пора. По крайней мере пора снять подозрения с моего дома. Подозрения, обвинения, презрение, — король не сводит с Лотэ глаз. — Давно уже пора.       — И мы делаем для этого всё возможное, — теперь и Эонвэ давит взглядом на Лотэ.       Она переводит глаза с одного на другого, невольно передергивает плечами, сама не понимает отчего. Почему-то пугает внезапная мысль: Эру, как они похожи!       Тревожную паузу разбивает Варда:       — Да, конечно. Я понимаю, как гнетет это всё тебя и твой народ. И я хочу собрать валар в Маханаксар. — Дальше Варда говорит будто нехотя. — Кого бы мы ни подозревали в содеянном, о каких бы сговорах ни задумывались, пора нам говорить всем вместе о том, что произошло. Да и неправильно и дальше оставлять вас один на один с этим гнетом.       Арафинвэ едва заметно вздрагивает, голова его изнутри взрывается заливистым смехом мёртвого брата: Вот тебе раз! Валар, помогающие нолдор. Не сваливающие на них свои проблемы, не прячущие голову под одеяло, не слепые и не глухие… Чудеса! Смех потихоньку переходит в тихое похихикивание, но король всё равно боится, что дурная, чужая улыбка вот-вот вылезет на его собственное лицо.       Варда задает еще несколько вопросов про расследование, про настроения среди нолдор, про дальнейшие планы Арафинвэ. Тот отвечает пространно и всё же уклончиво, но Владычице звёзд не в чем упрекнуть короля — всякому тяжело было бы искать предателя в собственном доме. Вскоре разговор исчерпывает себя. Варда покидает сад, нолдор и майа отправляются обратно во дворец. Идя следом за Лотэ, рядом с Эонвэ, Инголдо ловит на ходу его руку, крепко сжимает пальцы. Майа также крепко держит в ответ. Вдруг Россалиндэ останавливается так резко, что Арафинвэ едва не врезается в нее. Ее взгляд равнодушно касается двух сцепленных рук, поднимается к лицу глашатая Манвэ:       — Эонвэ, ты не оставишь нас? — ни извинений, ни объяснений.       Ладонь Арафинвэ потеет, липнет противно к руке майа. Раньше, чем король успевает что-то спросить или просто возмутиться, Эонвэ отвечает:       — Хорошо.       Он неторопливо освобождает свои пальцы из захвата Инголдо, касается его плеча:       — Спокойной ночи.       Во взгляде его всё же последний перед уходом вопрос: Ты готов остаться с ней вдвоем? Инголдо кивает:       — Спокойной ночи.       Россалиндэ не дает дойти даже до покоев. Едва фигура майа скрывается из виду, как она дергает Арафинвэ за плечо, поворачивая к себе. Всё, что кипело в ней последние несколько часов, изливается не на короля, но друга, которого она, как кажется ей, стремительно теряет:       — Ты врал Владычице звёзд, королеве валар!       Инголдо лишь коротко вздыхает — ему нечего сказать на эту очевидность, но взгляд он не отводит и выглядит уверенно.       Лотэ поджимает губы, не такой реакции она ждала:       — Почему Эонвэ, сам айну, помощник Манвэ и Варды, покрывает твою ложь? — она требовательно смотрит на Инголдо, но кажется, все ее вопросы вовсе не для получения ответов, а для какого-то неведомого разоблачения.       — Ты тоже меня покрываешь, — Арафинвэ всё еще спокоен. Но это, конечно, не ответ на вопрос Россалиндэ.       — Я берегу твою честь, но я ждала, что ты сам признаешься в том кошмаре, что у нас тут творится. — Лотэ отчаянно всплескивает руками, подбирает слова. — Я не знаю… Инголдо… Я ждала, что ты расскажешь всё Варде, спросишь совета. Что всё изменится.       — Может, Эонвэ думал так же и тоже чего-то от меня ждал, — король равнодушно пожимает плечами. Какая-то неуклюжесть, липкость во всем этом разговоре. К чему он, если никто не говорит то, что на самом деле думает?       То, что думает, решает наконец сказать Лотэ. Прищуривает глаза, произносит чётко и ясно:       — Ты влюблен в него.       Арафинвэ тяжело, кажется, даже моргать, язык вязнет в словах:       — Нет, — он пытается сглотнуть, но во рту сухо. — Да… Я не знаю. Это что-то другое. — Пол под ногами зыбится, мир идет рябью. — Что-то большее.       Россалиндэ мечется взглядом по лицу короля, поднимает руку, чтобы дотронуться, но так и не решается:       — А как же Эарвен?       — Моя жена. Наша королева, — ничто не двигается в лице Арафинвэ.       — Ты не можешь… быть с ним. Не можешь держать наших кузнецов и дальше в клетке. Не можешь… — Лотэ замолкает, мучительно ищет слова, хотя знает, что тщетно.       Брови Инголдо вопросительно поднимаются, и в этом нет насмешки или издевки, но Лотэ почему-то кажется это оскорбительным.       Будто пробуя собственные слова на вкус, Арафинвэ отвечает тихо:       — Я могу. — Голос его становится увереннее, громче: — Я могу!.. Потому что я король.       Слова так и не находятся, к глазам подступают слезы. Россалиндэ и не помнит уже, когда в последний раз плакала.       — Спокойной ночи, Лотэ.       На щеке застывает поцелуй Инголдо, слезы проливаются из глаз. Россалиндэ остается одна.       Холодная, горьковатая соль — этот запах всегда появляется чуть раньше своего владельца. Улмо идет по чертогам Ильмарина следом за одним из майар Манвэ, который взялся проводить его к своему вала. Простой жест вежливости, казалось бы. Но после немыслимой кражи здесь всё в Валиноре словно обрело двойные смыслы. Это чтобы я не заблудился или чтобы ничего не трогал? — полушутливо, полу-тревожно обращается сам к себе Улмо. И он, и провожающий его майа идут молча сквозь странную, неживую тишину чертогов, и редкое перестукивание крохотных ракушек, вплетенных в длинные, белые почти волосы Владыки вод звучит резко и чужеродно.       Манвэ принимает Улмо в своих покоях, смотрит, как тот проходит через приоткрытую перед ним дверь, а следом за ним струятся, текут бесконечные подолы его многослойных, причудливых одежд. Струятся одежды, струятся по плечам и спине белые пряди, достающие до середины бедер. Улмо такой — станешь смотреть и уже не оторвешься. Притихнешь, задумаешься, словно глядя в сине-зеленую, зыбкую воду без дна, без конца и без края.       Манвэ, конечно, приходится оторваться от созерцания своего гостя и перейти к приветствиям и взаимным убеждениям в радости встречи. Но Улмо переменчив и скор. В ответ на сетование Владыки ветров, что он так редко бывает в Ильмарине и вообще в Валиноре, сам Улмо хмурится, взмахивает руками, пуская волны по прозрачным своим, разрезным рукавам:       — Тем более досадно от того, что редкий мой визит связан с историей неприятной, если не опасной.       Настороженность появляется в глазах Манвэ и какое-то тоскливое непринятие. Валинор и так будто трещит по швам. Неужели мало того, что уже случилось…       — Может, хотя бы присядешь, — слабая улыбка трогает губы Сулимо.       Улмо пожимает плечом, опускается прямо на пол напротив Манвэ, скрещивая ноги. Тот давно уже привык к некоторым странностям своего собрата — передвигает кресло ближе к Улмо, садится. Не успевает открыть рот, как повелитель вод вываливает на него:       — Что-то плохое творится в Белерианде. Мои реки чувствуют зло. Сначала Сирион, а теперь и Нарог. Но я не вижу сушу, только лишь воды. Пошли своих орлов, пусть посмотрят и расскажут, что видели. — Улмо решительно смотрит зеленоватыми своими, ясными глазами и, кажется, считает, что дело понятное и промедлений не терпит.       — Подожди, — Манвэ хмурится. Он хочет знать больше. — Расскажи по порядку всё.       Улмо нетерпеливо ерзает на месте:       — Сначала я почувствовал беспокойство Сириона… Раньше… — Владыка вод делает какой-то неопределенный жест рукой. — Но в Белерианде ведь ошиваются шпионы и приспешники Моргота. Мало ли… Так я тогда подумал. Но после я снова обратился к Великой реке. — Улмо вдруг замолкает, прикрывает глаза, медленно вздыхает. — Моргот и те, кто ему служат, — чистая ненависть и тьма. — На этом месте Манвэ опускает глаза, что-то в нем восстает от слов про чистую ненависть. Но он, конечно, молчит. Улмо прав, хотя от правоты его тупо ноет в сердце. — Но там было и иное. — Улмо щелкает пальцами, ищет слова. — Ярость, решимость, страх…       Глаза повелителя рек и морей резко распахиваются, он утыкается взглядом куда-то в лоб Манвэ, едва ли не тараторит на выдохе:       — Оно чуждо тем землям и чуждо моим водам. И недавно оно появилось в Нароге, но быстро исчезло. Я знаю его и не знаю. Пошли орлов, Манвэ. Что-то случилось в Эндоре.       Что-то случилось в Эндоре. Что-то случилось в Амане, — сердце Манвэ сжимается, леденеет, сползает куда-то в живот. — Только не Он. Неужели Он? О, Эру, может быть Он?       — Да, ты прав, друг мой. Учитывая, что странные и тревожные вещи творятся теперь вокруг, стоит быть настороже. Я отправлю Торондора.       

***

      Кап-кап-кап — монотонно отстукивает вода по каменному карнизу за окном. Пять дней в Химладе бушевали дожди и ветра, выстудив землю, воздух и небольшую крепость до ощущения холодной, поздней осени. Сегодня к вечеру непогода наконец затихла, но Куруфин всё подбрасывает и подбрасывает поленья в камин, заставляя огонь полыхать, как в кузнечном горне. Кроме камина в зале пышут две жаровни — духота стоит невероятная. Едва войдя в зал, Келегорм морщится, скидывает на пол отсыревшую охотничью куртку. Он знает, что брат терпеть не может холод, но все же возмущается себе под нос:       — Мы однажды сгорим заживо в собственном доме… И как вообще возможно находиться в этом пекле?       Куруфин не отвечает, берет с каминной полки свой полный бокал, усаживается на расстеленную перед огнем шкуру. Ему тоже жарко — Келегорм видит, как тонкий, вишнево-красный шелк туники прилипает к вспотевшей спине, как темные волосы ложатся на шею влажными завитками. Куруфин отпивает вина, бросает на брата взгляд поверх бокала. Тот ненавидит эти игры в гляделки:       — Ты меня звал, чтобы помолчать?       — Нет, — снова тишина.       — Курво, иди ты…! — Келегорм разворачивается, готовый уйти.       — Ну вот… А я хотел отдать тебе кое-что.       Приходится будто нехотя возвращаться. Куруфин похлопывает по шкуре рядом с собой — Келегорм садится, потом разваливается полулежа. Курво протягивает руку в его сторону, раскрывает ладонь:       — Прелесть, — Турко с усмешкой тянется вперед, забирает с ладони маленькую, аккуратную серьгу. — И куда мы ее засунем?       — В ушной хрящ, — вино допито до дна, бокал отправляется в сторону. — Или есть другие предложения? — Курво прищурившись смотрит в глаза.       Келегорм снова опускает взгляд на подарок брата, пожимает плечами:       — Нет. Пусть будет хрящ.       Куруфин поднимается на ноги, делает круг по комнате, шарит по углам, собирая свертки и склянки. Складывает это всё возле Келегорма:       — Подходящей иглы нет, сейчас приду. Пей пока.       Перед лицом появляется початая бутылка. Бокала Курво не предлагает, и Келегорм прикладывается прямо к горлышку. Дверь хлопает негромко, в комнате становится тише, глаже, глуше. Так всегда бывает без Куруфина. Турко отпивает еще, перекатывает на ладони серьгу с острым, зеленоватым камешком.       Когда нолдор только встретили первых охотников-синдар из глубин Белерианда, Келегорм сразу приметил их любовь к украшательству. Особенно понравились ему серьги, вдетые куда только можно и, как ему тогда казалось, нельзя. Пару дней разглядывал себя Турко в мутноватом, небольшом зеркальце, которое всегда валялось в недрах его походной постели. На третий рассказал Курво о том, что тоже хочет золотых колечек. Курво хищно улыбнулся, назвал эльфийской девой, но к утру колечек наделал. Они вместе выбрали три штуки. Ухо Келегорму пробивал иглой в трех местах тоже Курво. Через какое-то время Келегорм обзавелся целой россыпью украшений и проколов на теле. Дольше всего заживал левый сосок. Его Куруфин мазал какой-то ужасно щипучей мазью и даже дул, чтобы было легче.       Как-то утром Куруфин завалился к Келегорму в шатер. Уселся рядом с ним на постель, уставился в лицо:       — Они уздечку тоже прокалывают, — глаза его на секунду опустились на пах брата.       Турко дернул бедром, будто сгоняя чужой взгляд, скривил губы:       — Ты откуда знаешь?       В ответ только такая же кривая ухмылка.       — Нет уж…       — Боишься? — ухмылка стала злее, бровь презрительно поползла вверх.       — Не хочу, чтобы ты трогал меня за член.       — Почему?       — Потому! — Турко толкнул брата коленом в бок, скинул покрывало, вылезая из постели. Несколько дней они тогда не разговаривали.       Теперь Келегорм пьет и ждет, когда вернется Куруфин. Уздечка у него так и не проколота, с синдар никто из них давно уже не имеет ничего общего.       Снова щелкает дверь, приближаются легкие, как обычно, будто нервные шаги брата. Из-за спины, на шкуру рядом с Келегормом падает комок красной, тонкой материи — Куруфин снял с себя тунику. Он садится с боку, готовится.       За каким балрогом он разделся? — будто не свою мысль думает Турко. Он поворачивает голову, обводит невыразительным взглядом обнаженного по пояс Куруфина. Делает еще несколько неторопливых, основательных глотков. Может, проколоть всё же член?.. Может, уехать в лес? Снова отпивает из горла.       — Ляг, — Курво указывает на свои колени.       Келегорм заторможенно укладывается затылком на чужие ноги. Курво склоняется к нему сверху. Ему, кажется, совсем неудобно. Он складывается над Турко, хмурит брови. Опускается еще ниже, хотя так низко и не надо. Они почти нос к носу уже. Куруфин гладит пальцами скулу, доводит за две секунды до почти слезливого бешенства. Турко хватает брата за шею сзади, сдавливает пальцами. Слышно, как он дышит шумно через нос, скрипит зубами. Куруфин приоткрывает губы — гладкие, потемневшие, капризные свои губы — и говорит совершенно спокойно:       — Ухом ко мне повернись.       Сука. Ничего другого на ум не приходит. Келегорм истерично-воодушевленно гоняет в голове одно это слово. Не может не улыбаться, разжимает пальцы на покрасневшей шее Курво. После поворачивается боком.       Куруфин деловито протирает ухо Турко какой-то вонючей жижей. Спрашивает:       — Что-то забавное вспомнил?       Улыбка Турко расползается вширь, того гляди треснет лицо:       — Ага… Как ты мелкий прятался по углам, подглядывал, как я трахаюсь и дрочил.       Эти капризные губы Курво — поджимаются, кривятся бледной полосой в одну сторону. Сука — совсем радостно бьется в черепе Турко. Брат зажимает его ухо пальцами — уже больно. Игла царапает кожу, колет едва. А потом входит в хрящ медленно и зло. Куруфин всю ее протаскивает через прокол, наконец рывком выдергивает с другой стороны. Келегорм не издает ни звука, но не может удержать тело от того, чтобы оно пустило слезу. Прокол сочится кровью, которую Курво размазывает меж пальцев. Ухо обжигает новой болью — он вставляет серьгу. Боль разгорается ярче, пульсирует остро и горячо.       — Готово, — Куруфин слегка пинает брата коленом под спину.       Турко садится, поднимает было руку к уху, но получает шлепок по тыльной стороне ладони.       — Руками грязными туда не лезь, — прикрикивает Курво.       Светлые, вьющиеся волосы падают на ухо, и даже это касание заставляет Келегорма непроизвольно морщиться. Куруфин не видит этого, но заявляет:       — Тебя надо заплести.       — Ну заплети, — Турко отзывается совсем равнодушно. Он вдруг разом как-то выдохся. Куруфин придвигается сзади, берется за волосы. Он плетет аккуратно и долго, и Турко успевает впасть едва ли не в транс под его руками, уставившись в присмиревший в камине огонь.       Наконец, Куруфин переползает из-за спины Келегорма ближе к камину, укладывается на спину, перекидывает через бедра брата ноги. Теплая тяжесть давит рядом с пахом, заставляет член медленно наливаться кровью. Но Турко думает не об этом. Он смотрит на четкие, тонкие черты Курво, на его прищуренные глаза, на легкий оттенок брезгливости к этому миру на лице:       — Ты похож на отца.       Куруфин лениво поворачивается. Взгляд его нарочито томный и вызывающий. Совершенно фальшивый:       — Тебя поэтому ко мне так тянет?       Келегорм глотает его провокацию на грани настоящего оскорбления. Лишь отвечает холодно:       — Это был не комплимент.       — Я знаю.       В дверь стучат едва слышно, почти скребутся с той стороны. Вместо того чтобы позволить войти, Куруфин нехотя поднимается, сам идет к двери. Возвращается он с письмом в руках и явным интересом во взгляде. Курво встает над братом, помахивает над его головой свернутой бумагой:       — Не поверишь, но из Нарготронда.       Турко искренне удивляется, подается вперед:       — В честь чего это?! Открывай!       Усевшись обратно на шкуру, Куруфин распечатывает письмо, разворачивает его на коленях. Келегорм вместе с ним склоняется над кремовым, гербовым листом. Закончив читать, Турко презрительно дергает бровью:       — Артафиндэ умом, похоже, двинулся в своих катакомбах. «Может быть, это он сам», — Келегорм передразнивает голос Финрода, которого на самом деле не слышал уже давным-давно. — За каким хреном Моргот будет бродить по Белерианду?.. Какая-то чушь. — Турко фыркает и заваливается на спину.       — Чушь не чушь, а Финрод не идиот. И всегда чувствовал такие вещи, — Куруфин замолкает, обдумывает полученные письмо.       — Курво, ты это всерьез? — Келегорм слегка толкает брата в спину, тот лишь раздраженно дергает плечом.       — Раз так, то стоит связаться с Майтимо… — Турко звучит без привычной уверенности. — Наверняка же и ему Артафиндэ написал.       — Может, написал, а может быть и нет. Не торопи события, — мурлычет Курво, откладывая письмо в сторону и подбираясь ближе к брату.       Он опускается на мех, укладывает голову Турко на плечо. Тот закрывает глаза, усмехается:       — Думаешь, что можно урвать в этой ситуации, если всё так, как пишет Финрод?       — Я не думаю, я знаю, что я хочу урвать. А ты нет? — рука Курво ложится горячей ладонью на чужой живот.       Келегорм вздрагивает, живот его непроизвольно втягивается, потом расслабляется под прижатой рукой. Он ничего не отвечает. В этом нет необходимости.                                                        

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!